Splash

And I know dark clouds, will gather me And I know my way is rough and steep And the beautiful fields that lie just beyond me And I know my needs are rough and steep Я знаю, меня окружат тёмные тучи. Я знаю, мой путь тернист и крут. Прямо за мной раскинулись прекрасные поля. Я знаю, мои чаяния велики и трудновоплотимы*        Еще неделя прошла в спокойном и размеренном темпе. Дилюк пытался отвлекать себя и часто прогуливался по территории больницы, а когда Джинн навещала его — он даже мог иногда ответить что-то на ее монологи. Зачастую ее уход заканчивался не на самом позитивном моменте — Дилюк едва ли не выгонял девушку, чтобы она не смотрела на него так, а после оставался один и надеялся, что вскоре она перестанет трястись над ним и найдет другое счастье. И хоть Дилюк и был в глубине души рад, что у него остался такой верный друг, все же ему было больно, когда Джинн навещала его, вся такая яркая, несущая ему лишь добро, единственная, кто в него всегда верила и любила. И потом, Дилюк не мог, не хотел ответить ей на ее чувства. Пройдет со временем, думал с тоской он, искренне жалея Джинн.        Когда ее не было рядом, чаще с ним беседовал Бай Чжу — каждый раз ненавязчиво, обрывками, но общения с ним и его присутствия почему-то не хватало Дилюку. Стоило врачу залететь в палату, чтобы осмотреть его и пожелать всего наилучшего и Дилюк только настраивался на общение с ним, как Бай Чжу тут же уходил, оставляя молодого человека наедине со своим подавляемым желанием поговорить. И тогда он закрывался в себе, сидящий на больничной койке с капельницей и ингалятором. Он дышал теплыми, даже почти горячими лекарствами с запахом трав, и представлял себя на чистом поле, окруженный всеми возможными цветами и душистыми растениями.        До вечера Дилюк сидел на постели и смотрел в окно, боясь подумать о том, что будет дальше. Если бы он мог, то сделал что угодно, лишь бы не возвращаться домой, не брать на себя ответственность, к которой не готов, и не заставлять себя улыбаться. В обед пришла медсестра и принесла ему легкий суп, вкус которого напомнил Дилюку время, когда он в детстве отравился и отец делал все, чтобы позаботиться о нем. Депрессивные мысли настолько насточертели мужчине, что он отказывался даже находиться одному, поэтому решительно встал и вышел из палаты, только бы увидеть людей, только бы услышать их разговоры. Захотелось прогуляться по территории, пока солнце еще не совсем село, но в это время никого уже не выпускали, а упрашивать медсестер Дилюк посчитал странным. Тогда он вспомнил о другой зоне, которая находилась на втором этаже, где и его палата, и там наверняка были такие же заскучавшие пациенты, ищущие компанию, как и он сам. Почему-то мысль о том, чтобы завести знакомых показалась ему не такой уж и дикой.        Перед выходом из палаты ему захотелось глянуть на себя в зеркало, но кроме мертвеца с серой кожей, впалыми щеками и мрачными пустыми глазами он там ничего не увидел. Дилюк посмотрел на свои руки, которые в свете больничных ламп казались такими же серыми, как и лицо, и понял, что наверняка выглядел он еще ужаснее, чем ему самому показалось. О своих прекрасных некогда волосах Дилюк даже не думал — только бы не мешались, только бы обстричь, только бы не сложились в прическу, как у отца.        Последние минуты нерешительности могли протянуться вечно, если бы Дилюк не взял себя в руки. Он приоткрыл двери и вышел в коридор, почему-то замерев, когда проходящая мимо медсестра заинтересованно посмотрела на него. Она ушла быстро, чтобы не смущать его пристальным взглядом, а мужчина неспеша побрел по коридорам, надеясь заблудиться в них и потеряться.        Когда он шел, прихрамывая, то погружался в мрачные мысли, которые душили его хуже той самой воды в душевой кабине, хуже пены изо рта, и были они холоднее, чем лед, страх и пустота. Дилюк думал, что обязательно попытается еще раз, отведет подозрения, чтобы все думали, будто его жизнь начинает налаживаться, а сам скроется от глаз и в один прекрасный день исчезнет навсегда. Избавит себя от боли ровно также, как и других.        Он вышел на лестницу, ведущую в непонятную сторону, и, решив, что деваться некуда, чуть шатающейся походкой побрел вниз. Он слышал негромкие голоса медсестер и пациентов, и только тогда увидел, что на отведенной для отдыха зоне людей практически не было. Такая пустота даже напрягла его, но Дилюк мужественно вытерпел и даже подошел к окну, глядя из полумрака коридора на улицу. Солнце село быстрее, чем ожидалось, но где-то высоко небо еще розовело от заката. Запах цветения ворвался в больницу даже несмотря на закрытые окна, а розовые листья запорошили дорожки на территории. Хотелось Дилюку наклониться, чтобы взять в охапку мягкие листья с земли, чтобы сосчитать их, вдохнуть запах, а затем подкинуть вверх, как в детстве, чтобы увидеть, как они медленно будут падать вниз. Он снова вспомнил, как всегда любил весну. — Все-таки это судьба, — послышался тихий, чуть мелодичный голос. Дилюк обернулся и увидел у другого окна знакомого человека. На этот раз волосы интригующего незнакомца были распущены, наверняка неухоженные, но не теряющие своего шарма. Он стоял к окну лицом и смотрел куда-то также, как Дилюк ранее. На его лице была та же знакомая усталость, но в этот раз она отразилась на нем не юношеской привлекательностью, а болезненным спазмом. — Я думаю, мы с тобой встретимся даже за пределами этого здания. — Почему? — шепотом спросил Дилюк. Внезапно ему захотелось уйти, исчезнуть, пропасть, сбежать, лишь бы этот человек не слышал его ужасный охрипший голос. Но никакая эмоция не тронула его и он, наконец, обернулся в сторону Дилюка и подошел к нему. Только сейчас Рангвиндр увидел, какой он был стройный и худой, с каким усилием боролся с осанкой и как старательно выпрямлял плечи. Он красиво улыбнулся и на одной стороне его лица появилась симпатичная ямочка, затем он протянул руку. — Кэйа Альберих.        Его ладонь показалась почти невесомой, когда Дилюк пожал ее, но хватка молодого человека оказалась в разы сильнее самого мужчины. Вот-вот и таким рукопожатием он бы утянул его вниз. Дилюк ощутил неконтролируемое чувство улыбнуться ему в ответ, несмотря на странную голодную эмоцию на лице Кэйи. Прежде, чем он назвался, Альберих выпалил: — Дилюк Рангвиндр, — он произнес его имя так, будто сам придумал его, а самого Дилюка передернуло. Он тут же испуганно выхватил свою ладонь из его хватки, — я очень люблю тебя, спасибо тебе.        Странная манера общения Кэйи пугала, но интриговала Дилюка. Он нахмурился, стараясь не смотреть ему в лицо, но при этом выглядеть также стойко, как он. — Почему? За что? — спросил сипло, но сейчас в звучании собственного голоса не было никакого смысла. Было абсолютно все равно, что там подумает Альберих.        Кэйа улыбнулся, не теряя выражения, и махнул рукой, чтобы они подошли к небольшому диванчику. Дилюк сиротливо заозирался и сел, некрасиво изогнув спину — он устал. Кэйа сел следом, изящно скрестив ноги, и внимательно посмотрел на мужчину. — Ты же не удивлен, почему я знаю тебя, так? — он усмехнулся. — Было бы забавно.        Дилюк кивнул — действительно, кто не знает об инциденте двухлетней давности: о том, как знаменитый на всю страну Дилюк Рангвиндр — прекрасный человек и профессиональный фигурист — облажался на чемпионате мира по фигурному катанию, с треском провалил, сломал все что смог, но встал и решительно продолжил, пока его не увезли в больницу, а после исчез и не показывался нигде, несмотря на папарацци под окнами. — Я думаю, что знаю тебя. Но я не знаю твоих чувств и не могу и близко предположить, что ты ощущал все это время.        Дилюку захотелось провалиться сквозь землю от стыда. Меньше всего на свете ему хотелось, чтобы его жалел кто-то вроде Кэйи. — Несмотря на провал, ты заставил многих людей поверить в себя. Ты знал, что являешься иконой среди фигуристов?        Кэйа странно прыснул, а Дилюк сдержанно прикусил язык. Его смелость граничила едва ли не с глупостью, Кэйа ходил по острию ножа, не задумываясь о том, что говорил, и говорил он так, словно был знаком с Дилюком всю жизнь. А Рангвиндр сам мог встать и запросто уйти, но что-то не давало ему сдвинуться. — Ты меня очень вдохновил! — он закивал и откинулся на спинку дивана, улыбаясь. — Можно даже сказать, очаровал.        Дилюк издал непонятный недовольный звук, посмотрев на него искоса. — Терпеть не могу журналистов, — именно в этот момент его голос переломился, становясь похожим на обычный, только после сна — низкий и звонкий. — О нет, я не из прессы, — Кэйа махнул рукой и подсел ближе, — сам не люблю этих занозчивых ребят — лезут, куда не надо, хотя понимаю, информация и все такое. Но как по мне журнализм — это самая неблагодарная и надоедливая работа.        Дилюк все еще не смотрел на него, делая вид, что полы в больнице просто потрясающие. — Тогда кто ты? Почему ты мной восхищаешься?        Кэйа улыбнулся — Дилюк это не увидел — скорее почувствовал. — Я тоже.        Мужчина повернулся. — Фигурист. А восхищаюсь потому что… Разве нельзя?        Глупая улыбка снова заиграла на его губах. Дилюк поднял одну бровь. — Эта больница мне роднее дома. Тебя тут раньше не видел. — Я находился в другой, — соврал он, и Кэйа прекрасно понял, что соврал. Они оба это поняли. — Странно, форму совсем не потерял, да и выглядишь как два года назад, — Дилюк вздрогнул, — почему не вернулся? Весь мир бы на уши поднял.        Мужчина поймал себя на мысли, что сидит лицом к Альбериху, готовый схватить его и приложить головой об стену. — Это, — он видел, с какими эмоциями Кэйа смотрел на него, с какой глубиной, прикрытой наивностью, с какой живностью, прикрытой безразличием, хватал ответы, — не твое дело. Ты не знаешь, что мне пришлось пережить. — Да, понимаю. В узких кругах ходило множество слухов, — Кэйа откинул голову назад и свет ламп осветил его бледную шею, — до одури смешные, иногда мерзкие. Глупо в них верить. — Мне не интересно. — Очень интересно.        Дилюк посмотрел на него прямо, не боясь, пытаясь запомнить каждую мелочь на его лице, и Кэйа, кажется, понял это и также пытался запомнить его. Они смотрели друг другу в глаза, что ощущалось почти физически интимно, накаляя атмосферу и делая ее едва ли не религиозной. — Ты мне даже нравишься, — вдруг неопределенно пожал плечами Кэйа, — думаю, у нас получится встретиться где-то и выпить. — Я не пью, — отрезал Дилюк, но тут же упрекнул себя — это был лишь повод встретиться и только что он буквально намекнул, что не хочет видеться с ним. На самом деле ему должно быть все равно, что подумает Кэйа, потому что все-таки вряд ли такие люди снова встретятся. Они разные, пусть и имеют общее дело, от которого Дилюк, как бы ни хотел, отказаться не мог. — Ну, а я пью. Что же, уважаемый господин Дилюк, — Кэйа встал, привлекая его внимание, — я очень надеюсь, что произвел на вас хорошее впечатление.        Неожиданный переход на «вы», пусть и шуточный, заставил Дилюка усомниться во всем, что сказал Кэйа. — Я, можно сказать, нервничал при разговоре с вами, — он улыбнулся, — прошу прощения, если задел вас, это очень волнительно, знаете, встретить, наконец, человека, которым восхищаешься. Простите мне мой флирт. — Я такой же человек, как и ты. Относись ко мне, как к равному, пожалуйста.        Дилюк и сам не поверил, что сказал это, но почему-то этот человек отличался от многих других его поклонников. А еще собственный голос прозвучал донельзя жалко. — Я буду рад встретиться с тобой в более радостной обстановке, — сказал быстро Кэйа, когда увидел медсестру, направляющуюся в их сторону. Он немного наклонился к Дилюку, будто то, что он собирался сказать, было секретом, — навести меня, если будет время. Я в сорок пятой палате. До встречи, господин Дилюк.        Улыбнувшись на прощание, он махнул кончиками пальцев, словно рисовал в воздухе, а затем ушел прежде, чем медсестра побеспокоила мужчину своим визитом. Дилюк вздохнул расслабленно и только в этот момент понял, насколько напряжено было все его тело. Он встал, глянув в окно и убедившись, что уже достаточно стемнело, и направился на свой этаж. ***        Последние зимние дни никак не желали уступать весне, поэтому дожди не были редкостью. Парень, прикрывая голову обеими руками от сильного ливня, выскочил из такси и, едва не забыв в салоне сумку, радостно побежал к ближайшему заведению. Лужи под ногами неприятно хлюпали, оставляя мелкие пятна на выгляженных брюках. Он дернул ручку двери и оказался в совершенно другой атмосфере — тепло окутало его и он выпрямился, стряхивая с затылка капли, недовольно хмурясь, когда волосы завивались из-за высокой влажности. В кафе было так тихо и пусто, что ему показалось, будто никого здесь и не было. Весело прищурившись от яркого света, он направился к среднему столику у окна, за которым уже сидел человек.        Он подошел ближе, стараясь не улыбаться глупо, и посмотрел на статного мужчину в кофейном расстегнутом от жары пальто. Черный тонкий свитер, скорее, похожий на водолазку, закрывал горло. Мужчина был увлечен чтением каких-то документов на черном планшете с другими бумагами, поэтому заметил присутствие молодого человека не сразу. Он снял тонкие очки, неосознанно улыбнувшись одной стороной губ, и почти бестрастно кивнул бровями на место напротив. — Добрый день, Сянь Шэн, — парень качнулся, бросая рядом сумку, и плюхнулся на место, — вы сегодня рано. Наверное, снег выпадет.        Тот убрал бумаги в сторону, сложив слишком идеальные для мужчины руки на коленях под столиком, и сонно прикрыл глаза. Он еще не до конца понимал поговорки этого парня. — Добрый день, Чайлд, — кивнул он. — Вы снова не сдержали свое слово? Опять не спали всю ночь?        Чжун Ли, посмотрев на него слишком пристально, с прикрытым недовольством признал свое поражение, но даже это признание не облегчило Чайлду душу. — Мы же договаривались, что вы спите ночью, а я взамен не забываю коньки. — И как? Не забыл?        Тарталья оживленно открыл сумку, демонстрируя белые заточенные коньки. — Не переводите тему. — Ты прав, извини. Но у меня снова бессонница, ничего не могу поделать, — в ответ он показал ему документы, — а если есть лишний час, почему бы не потратить его с пользой?        И хотя лицо Чайлда было донельзя довольным, когда он бегло читал строки документа, все равно кончики губ выдавали его беспокойство. — А врач?        Чжун Ли, на мгновение непонятно заморгав, поддался вперед. — Что, прости? — Вы же пойдете к врачу в час дня? У вас запись.        Мужчина снова недоуменно моргнул, тихо усмехнувшись. — Откуда ты знаешь о записи к врачу? — Вы же вчера обсуждали это по телефону с кем-то при мне. Услышал, запомнил. Глупости хорошо запоминаются. — Глупости? — Чжун Ли улыбнулся. — Теперь мое время, отведенное для тебя, сократится в два раза. Спасибо за напоминание. — Вам же лучше, Сянь Шэн, не хворайте! Надеюсь, ваша бессонница пройдет.        Чжун Ли посмотрел в окно, на серые силуэты прохожих с зонтами, на мелькающие машины, на крупные капли дождя на стекле. На его лице, где-то в глубине глаз, таились напряжение и беспокойство, и это не могло ускользнуть от парня. — Ты знаешь мое мнение по этому поводу. Чтобы быть здоровым, нужно соблюдать много факторов. Правильное питание и здоровый образ жизни — лишь несколько составляющих. Нужно быть сильным духом, познать свою природу, проработать принятие и ответить на многие вопросы. Это трудный путь, но ничего не выйдет с первого раза — полной гармонии с собой достигать придется долго, усердно трудясь.        Тарталья усмехнулся, вороша волосы, и посмотрел в его глаза. Если бы это было возможно, он бы обязательно укололся. — Люблю, когда вас прорывает на разговоры.        Официантка подошла к столу, дежурно улыбнулась и оставила две чашки: одна с латте, а другая — с черным, как деготь, кофе. Тарталья ухватил теплый латте, с удовольствием слизывая пену с губ, и взглянул, как неохотно Чжун Ли пьет горький, как совесть грешника, кофе. — У вас действительно усталый вид. Вам может стать нехорошо. Может, отложим тренировку?        Чжун Ли посмотрел на него резко так пристально, что Тарталья пожалел, что сказал это, и неловко улыбнулся, пытаясь разгладить атмосферу. — Делая такие поблажки, ты легче поддашься на соблазн в другой раз. Люди этого не понимают и часто считают, что один раз можно допустить… — Вы такой дотошный! Тогда лучше бы запомнили, что врач все-таки ждет вас в час дня.        Чжун Ли посмотрел на часы, допивая кофе, а затем решительно поправил ворот пальто. — Идем сейчас. Тридцать с лишним минут в запасе у нас есть.        Тарталья подскочил, едва не забыв сумку, и встал, направляясь за Чжун Ли, но у выхода их окликнула официантка. Тут же заподозрив неладное, Чайлд закатил глаза, обреченно посмотрев на Чжун Ли. — Только не говорите, что вы забыли заплатить.        Пока мужчина хмуро лазал по карманам, Тарталья прыснул от смеха и, сунув официантке купюру, не глядя, извинился. — Время идет, а Сянь Шэн не меняется. — Мне показалось, что я заплатил, — неопределенно пробормотав, он прикрыл двери. Выйдя на улицу, он раскрыл зонт. Тарталья юркнул ближе к нему, снова недовольно вороча вьющиеся волосы, пока Чжун Ли доставал звенящий телефон. Тарталья думал, что мужчина будет скучать по родной стране, поэтому никогда не удивлялся, когда слышал какой-нибудь китайский рингтон на звонке от разных людей. Однажды, сидя рядом с ним, Чайлд позвонил ему, чтобы только узнать, с какими мотивами звонит у Чжун Ли телефон на номере Чайлда. Убедившись, что это не китайский Шансон или вроде того, Тарталья спал спокойно.        Но сейчас мужчина уже долгую минуту смотрел на звонящий телефон и не отвечал. Тарталья заглянул ему в лицо, пытаясь найти в нем хоть какую-то эмоцию, и только тогда Чжун Ли беспокойно посмотрел на него в ответ. — Может, ответите?        Он снова посмотрел в телефон, и Чайлд правда пытался не подглядывать, но все же совершенно случайно увидел фотографию знакомой девушки с красивыми распущенными волосами. Судя по всему, она тоже была из Китая, одетая в традиционное ханьфу, и улыбалась на фото так ярко и нежно, что у Чайлда защемило в груди. Прочитать ее имя не удалось — наверное, если бы Чжун Ли мог, весь его дом был бы в стиле Азии, потому как название контакта было записано иероглифами.       Эту девушку Тарталья видел в жизни всего пару раз: первый, когда после тренировки Чжун Ли проводил его до такси, а когда парень уезжал, то увидел, как к нему подходит эта девушка. Второй раз ее удалось разглядеть ближе, когда Тарталья ожидал Чжун Ли на катке, но тот так и не пришел, оставшись на входе. Парень вышел проверить и увидел, что он разговаривает с мило улыбающейся девушкой, которая стояла близко к нему и скромно кивала.        И хотя Чайлду почему-то было неспокойно, лезть в личную жизнь тренера он не собирался, тем более, что Чжун Ли и так позволял себе относиться к нему проще. — Некогда, — наконец мрачно ответил ему Чжун Ли и неожиданно быстро сунул телефон в карман. А затем также быстро зашагал по мокрому тротуару, едва ли не оставляя Чайлда без зонта.        Они шли по уже давно знакомым улицам, и при этом мужчина шел так быстро и бодро, что Чайлд догонял его, только когда они останавливались на перекрестках и светофорах.        Спортивный центр оказался близко уже совсем скоро, но от невероятно быстрого шага у Чайлда даже закололо в боку. Они зашли внутрь и парень прошел вперед, пока Чжун Ли разговаривал со знакомым охранником. — Иди переодевайся, буду ждать на катке.        Тарталья кивнул, оставляя его с охранником. ***        Дилюк не ожидал, что с самого утра будет чувствовать себя совершенно разбитым и обессиленным. Медсестра снова поставила капельницу, позволив выпить таблетки, когда ему захочется. Такого доверия Дилюк не ожидал, ведь он мог выбросить их в окно, поэтому решил не кривить душой и выпить их сразу же. Состояние немного улучшилось и он сидел, погруженный в какое-то незамысловатое чтиво, слушая дождь, а думал о свершенно другом. Надеялся, что Аделинда придет поговорить с ним, но не мог даже допустить эту мысль, как ему сразу же становилось стыдно — женщине нужен был хороший психолог после всего случившегося, а он так эгоистично желал ее компании, как будто ничего и не случилось. Дилюк был шокирован, когда она просила у него прощения, хотя на ее месте должен был быть он сам.        Сейчас, осознав все это, ему стало противно от самого себя. Решительно приняв мысль о том, что позже обязательно отблагодарит ее, он встал, отбрасывая книгу в сторону. Несколько секунд он сидел, спустив ноги с постели, и сверлил взглядом пол. Отражение в маленьком зеркале на стене смотрело на него сиротливо, пусто, отрешенно, но в то же время с такой тоскливой надеждой, что Дилюку было стыдно перед самим собой, имея в голове новый план. Он понял, что не может снова оставаться один в пустой палате и слушать, как капли дождя стучатся в окно, и встал, подойдя к зеркалу. — «Отвратительный вид», — подумал он, глядя на свои волосы, и принялся искать резинку, которую в прошлый визит оставила Джинн. Наверняка не расстроится, если позаимствует. Соорудив на голове высокий хвост, чтобы как-то скрыть немытую голову, он вздохнул — скорее бы все закончилось.        Он вышел из палаты, снова столкнувшись с какой-то медсестрой, и почувствовал насточертевший запах лекарств и нашатыря, хотя Бай Чжу настойчиво доказывал, что его никто его не использовал. Дилюк осмотрелся, замечая почти тоскливый свет больничных ламп. Все было мрачным и серым, таким скучным, что угнетало, а Дилюк устал от этого угнетения до невозможности, ему нужно было тут же отвлечься от всего, что могло вызвать негативные эмоции, иначе следующее место, которое он посетит, будет психиатрическое отделение. В белой камере.        И тут же мужчина вспомнил, что Кэйа просил навестить его, если найдется свободное время. Дилюк вспомнил об этом и понял, что это самое лучшее средство — Кэйа заинтриговал его и, несмотря на несколько казусов, расположил. Иметь дело с ним, конечно, Дилюк бы и не подумал — он никогда не шел на поводу у подобных людей, но ему нужно было приятно провести время и расслабиться. Не воспользоваться Кэйей, нет — это было верхом неприличия и бестактностью, а Дилюк никогда не был таким.        Он долго искал его палату, не решаясь спросить у проходящих мимо медсестер и врачей, где находится странный, но интересный одноглазый пациент-пират, и поэтому искал его комнату, петляя по коридору. В конце концов он остановился, увидев на двери цифры. Дилюк тут же остановился, чувствуя себя как никогда глупо — наверняка он отдыхал, а может, у него серьезная болезнь и сейчас ему грозит опасность, а Дилюк только угнетает своим мрачным лицом…        Но все опасения развеялись, когда знакомая медсестра (серьезно? они все на одно лицо) подошла к нему, заинтересованно посмотрев на мужчину. — Вы навестить господина Кэйю? Проходите, он недавно проснулся.        Девушка вошла в палату, а Дилюк неловко остался в дверях, когда увидел Кэйю в почти идеальном состоянии — и что он только делал в больнице? Медсестра дала ему таблетки и проследила, чтобы он все выпил. Она стояла, терпеливо улыбаясь, пока Кэйа безобидно шутил и флиртовал, а затем, когда он проглотил лекарство, она забрала воду и удалилась, оставив их одних. Только тогда Кэйа заметил Дилюка и улыбнулся как-то по-другому. — Ты все-таки пришел, — проконстатировал он и быстро кивнул головой, — я хотел поговорить с тобой, господин! Садись, скорее.        Кэйа сел на постели выше, сминая подушку и поджав ноги, но Дилюк не решился сесть на его кровать. Он прикрыл дверь и устроился на стуле рядом. — Почему ты оказался здесь? — спросил, не стесняясь, мужчина.        Кэйа внимательно смотрел на него с какой-то странной, слишком довольной улыбкой, но по его лицу было понятно, что он находился где-то в совершенно другом месте. Довольная улыбка сменилась на грустную, и тогда Дилюк поспешил заверить, что вовсе не обязательно отвечать на этот вопрос. Но Кэйа оживленно поднял голову. — Когда-нибудь, если мы станем друзьями, я расскажу тебе настоящую причину, — посмеялся он, а Дилюк понял, что, на самом деле, он никогда не собирался рассказывать об этом, — сейчас скажем так, будто мне здесь спокойно. Отдыхаю. — Ты не похож на здорового человека. Очень худой.       Мужчина не планировал говорить это вслух, но уже не мог вернуть сказанное, поэтому неловко сидел в ожидании реакции Кэйи. Но тот только шире улыбнулся, будто Дилюк сказал ему какой-то совершенно новый выдуманный комплимент. — Спасибо! Надеюсь, это не лесть, потому что услышать хорошие слова от тебя, господин, на самом деле очень приятно.        Дилюк смущенно опустил глаза, а Кэйа засмеялся. — Ну а тебя каким ветром сюда?        Но он так и не ответил, а Кэйа тут же забыл об этом вопросе. Дилюк осознал, что находиться здесь с ним ему спокойно, не было ощущения тревоги, и они общались на сторонние темы, лишь едва ли задевая болезненные раны. — Кем работаешь, господин?        Ничего не выдавало в Кэйе поклонника, который хотел разузнать о нем информацию ради собственного эгоистичного желания, Дилюк чувствовал это, поэтому не боялся говорить. — Виноделие. — Да ну! — Это не секрет, все судачили об этом, еще мой отец вел бизнес. — Не сказать, что тебе нравится продолжать это.        Дилюк вскинул голову и слишком неожиданно для себя кивнул. — Да, совсем не нравится. — Почему не бросишь? — спросил Кэйа так, будто в этом не было совершено ничего такого, как будто можно было запросто бросить бизнес, который семья Рангвиндров складывала годами, только потому что захотелось. Дилюка удивил его вопрос. — Не могу. — Думаешь, что не можешь! — Почему ты не бросишь фигурное катание?        Кэйа улыбнулся одной стороной лица как-то слишком хитро и усмехнулся. — Это другое — я этим живу, это моя страсть. А виноделие — твоя обуза. Возможно, некогда так не было, и тягостным напоминанием бизнес стал для тебя после череды событий.        Дилюк кивнул, поражаясь, с какой точностью Кэйа попадал в мишени. — Вот видишь, господин. Не буду лезть с непрошенными советами, но тебе стоит разобраться в себе. Ты потерян и разбит.        Мужчина откинулся назад на стуле, грустно улыбнувшись. — Твоя жизнь — твоя обуза. Измени ее и увидишь, какой страстью она может для тебя стать.        Кэйа долго пристально смотрел в его лицо, видимо, совершенно не стесняясь повязки на глазу, а наоборот — гордясь ею. — Ты не знаешь, с какими желаниями и амбициями я вышел на лед. И с какими провалами покинул его.        В комнате как будто потемнело. Дождь начал хлестать по окну с новой силой. Телу стало холодно, и Дилюку вдруг захотелось, чтобы его взяли за руку. — Моя вера в тебя не поколебалась ни на секунду, господин, — улыбнулся Кэйа, а Дилюк смущенно моргнул, — благодаря тебе я понял много важных вещей. И я буду верить в тебя, пока ты сам не скажешь, что тебе это не нужно.        Проронив робкое «спасибо», Дилюк почувствовал себя очень глупо. Он, никогда не идущий на поводу эмоций, всегда придерживался внутренних установок, которые рухнули, и сейчас он не знал, как реагировать на теплые слова Кэйи. А сам Альберих даже не замечал смущения мужчины, или делал вид, что не замечал, но улыбался так, что Дилюку становилось едва ли не страшно. Он встал и, неуверенно попрощавшись, покинул палату.        И дождь больше не казался угрюмым.