Splash

Every breath is a prayer of some kind I beathe in, I beathe out, I just breathe And you're so well, blue wonderful blue wonderful to me Каждое дыхание — это своего рода молитва. Я вдыхаю, я выдыхаю, я просто дышу, И ты — моё голубое великолепие, голубое великолепие* После последнего визита к Барбаре прошло две недели. Было достаточно времени, чтобы погрузиться в самобичевания, загнобить себя до нехватки воздуха и рассмотреть тысячу способов умереть во сне. Этого времени было достаточно, чтобы поверить после первого сеанса, что все налаживается, а потом осознать, что, на самом деле, это мимолетная искра, от которой не разжжется огонь. Этого времени было достаточно, чтобы забыть о гигиене и питании и даже не думать о том, как важно двигаться. Поэтому Дилюк все время сидел в комнате и мерз, каждый час проверяя, запер ли на замок дверь. Дилюк часто сидел ночью на подоконнике, задевая клетку ногами, и смотрел, как орел вылетает на улицу. В такие моменты мужчине казалось, что все происходило так, как и должно быть, как будто он стал синонимом к слову депрессия. И вскоре Дилюк перестал задумываться об этом. И о чем-либо вообще другом. В один из таких вечеров он нашел в себе силы доползти до кровати — работа изматывала, пусть и удаленная — и он упал, тут же погрузившись в неспокойный сон. Сквозь страх и холод, мрак и дрожь он ощущал (далеко) вместе с тем счастье и тепло, свет и покой. Для него это было так странно, как будто он вспомнил дни, которых никогда не существовало, но они были такие яркие и родные, как воспоминания, которых тоже никогда не существовало. Дилюку показалось, что эта была его смерть — тихая и теплая, такая нежная. Она приобрела образ самого ясного человека в его жизни, которого он никогда не знал. А после Дилюк все забыл и проснулся слишком неожиданно — от яркого света. Птица прыгала по краям балдахина, будучи недовольной резким вмешательством чужака. Дилюк открыл глаза, как только смог, посколько отражающий свет окон слепил глаза похуже, чем на пытках. Щурясь и ругаясь под нос, он смотрел на выросший силуэт напротив окна. Голос, прорезавший слух, неприятным осадком осел в голове. Дилюк резко посмотрел на нарушителя сна и личного пространства. — Что бы ты ни говорил — ты обязан привести себя в порядок и пойти со мной на прогулку. Джинн сложила руки на груди. Дилюк изумленно посмотрел на девушку, которая впервые за столько лет вела себя так нагло, дерзко и говорила так твердо, что он просто не мог быть уверенным, что когда станет отрицать, в него не прилетит что-то тяжелое — хотя бы одна из тех наград, которые запылились на полке и только подрывали начинавшие заживать раны. — Я не хочу, — пробурчал он как бы виновато — было уже абсолютно все равно, как по-детски это звучит. Аргументов против Джинн, тем более такой серьезной, у него не было. Она сверкнула ясными глазами, пронзая самую его душу. — Я хочу. Посмотри на себя. Боже правый, не думала, что скажу это когда-нибудь, но выглядишь ты ужасно. Меньше всего Дилюк хотел поднять на нее взгляд, чтобы увидеть эту эмоцию брезгливости. Но он, вопреки желаниям, поднял голову, ему нужно было увидеть ее, и каково было его удивление, когда на лице Джинн оказались явно читаемые эмоции недовольства, злость и упорство. От этих эмоций мужчина пришел в восторг. И хотя где-то внутри ему хотелось сказать Джинн о том, какая она бестолковая упертая дура, сказать это не мог — из-за принципов и потому что это было просто абсолютно не про нее. — Я даю тебе два часа, чтобы ты привел себя в… — она замешкалась, — вид, в котором не стыдно выйти в люди. Она положила на край кровати чистую одежду. Орел к тому времени уже успокоился и сидел на огромной клетке, наблюдая за действиями девушки. В голове Дилюка вертелось множество вопросов, ответ на которые не находил, которые не мог задать, чтобы не услышать какую-то глупую отговорку. — Сейчас мне нужно посетить одно место, но я вернусь ровно через два часа, и если увижу, что ты не готов, то ничего хорошего от меня не услышишь. И хотя Джинн говорила строго, лицо ее смягчилось — она не могла злиться, а тем более держать обиду, особенно, если это был растрепанный Дилюк, забывший о том, что он человек. Она снова сверкнула глазами и покинула комнату, как и в тот раз споткнувшись о какой-то мусор. Остатки сна были безвозвратно утеряны. Дилюк вздохнул, кинув тоскливый взгляд на орла, и встал с постели. Когда-нибудь он наведет здесь порядок. *** После принятия горячей ванны настроение улучшилось, хотя таинственность и мучительное ожидание не давали собраться с мыслями. От мужчины теперь снова приятно пахло, а влажные, долго не мытые волосы, завивались в локоны. Плеснув пеной в сторону, он собрал их воедино и перекинул на плечо. Мысль о том, чтобы состричь их теперь не казалась странной, и когда Дилюк взглянул на ножницы, лежащие на полке, тут же передумал. Себя утешал тем, что просто нравится длина, а в глубине души болью отзывалось осознание, что волосы — единственное самое яркое и гордое напоминание об отце. Когда он покинул ванную, где-то уже чувствовался аромат духов Джинн. Он прислушался к разговорам внизу, узнав в них девушку и Аделинду, и через несколько минут отправился сушить волосы. — Стоило вас раньше позвать, — сказала самой себе Аделинда и поставила рядом с гостьей чашку чая, — как увидела, что он снова заперся у себя, лучшим решением оказалось сказать об этом вам. — Спасибо, Аделинда, — мягко сказала Джинн и сделала небольшой глоток, и сама не поняла, за что именно поблагодарила ее, — мы просто прогуляемся по городу и я свожу его в одно место. — Какое место? — Аделинда заинтересованно вскинула брови, на что Джинн загадочно улыбнулась и сделала маленький глоток из чашки с позолоченной оправой. — Что-то он задерживается, — она взглянула на часы, а затем встала, не в силах ждать больше, и, коротко поклонившись Аделинде, отправилась на второй этаж, шурша длинными юбками. Она бросала сиротливые взгляды на зашторенные окна и как бы сторонилась их, стараясь шагать ровно по середине. Джинн уверенно поправила волосы и постучала несколько раз в дверь комнаты. — Дилюк, пожалуйста, поторопись. Дверь приоткрылась и она слишком близко столкнулась с лицом измучанного мужчины. — И вовсе нечего смотреть так несчастно! Вот увидишь, все пройдет прекрасно. Он недолго сверлил ее взглядом, прожигая насквозь, отчего ей даже стало неудобно. Но, вспомнив, что если не проявить упорство, то ничего не выйдет, молодая девушка сжала губы. — Джинн, — позвал он как-то слишком тихо, — к чему эта секретность? Просто скажи, куда мы идем, чтобы я знал, что мне надеть. — А разве та одежда, которую я тебе оставила, не подошла? — Джинн посмотрела на него очень внимательно, прищурив красивые глаза, и неловко стало уже Дилюку. — Готова поспорить, что у тебя не найдется одежда чище, чем потерянные носки. К тому же, разве ты не помнишь, как когда-то сам устраивал мне подобные сюрпризы? На лице Дилюка отразилась недовольная эмоция и он закрылся в комнате. Джинн пожалела, что вспомнила то, что Дилюк так тщательно пытался похоронить — и она уже начала мириться с тем, что ничего не сможет вернуть даже при огромном желании. — Прежде я никогда не был настолько неряшливым, чтобы терять носки, — послышалось недовольное по ту сторону двери и Джинн улыбнулась, прислонившись к стене спиной, и стала ждать. Воспоминания прошедших дней тоской отзывались в душе. Ей так не хватало тепла и любви именно этого человека, что у нее не получалось завести новые отношения, и сама неосознанно поставила себе цель вернуть все обратно, после того, как Дилюк только начал замыкаться в себе и первым делом расстался с ней. «Помочь можно тому, кто сам этого хочет», — пронеслось в ее голове и она грустно посмотрела в пол. И все же — это ничуть не значило, что она опустит руки и не поможет ему выбраться из этого состояния. — Дилюк, ты скоро? Рангвиндр показался из комнаты не с таким удрученном видом, с каким она его встретила утром, но ленивость и нерасторопность присутствовали в каждом его вздохе и движении. В одежде, которую ему дала Джинн — свободные брюки и черная водолазка, на которой расположился удобный жилет — он стоял сиротливо, но она ничуть не стесняла его движения, и оттого ему некуда было себя деть. — Прекрасно, идем уже. И она поспешно поволокла его на выход. *** Машина проезжала белоснежно-розовые местности из-за опавших листьев, убирать которые не успевали. Джинн лишь иногда оборачивалась на заднее сиденье, чтобы посмотреть на Дилюка, который безучастно смотрел в окно, а затем она снова поворачивалась, кидая беглый взгляд на водителя. Стрелки часов неумолимо бежали вперед и она надеялась, что им не придется спешить, чтобы успеть сделать все планы. Когда водитель остановился у обочины рядом с огромным центром, он быстро вышел, желая открыть двери госпоже Гуннхильдр, но Джинн опередила его и вышла из машины первая. Ступив но ровный асфальт, ее каблук издал звонкий стук, а сама она повернулась и стала ждать, когда Дилюк выйдет. Но молодой мужчина вылезал так неохотно, словно он был котом, которого везли к ветеринару — только разве что не мяукал. Джинн посмотрела на часы, стараясь скрыть нервозность, а затем с благоговением вздохнула и осознала, что у них в запасе еще есть время. Когда водитель уехал, Дилюк совсем поник. Девушка хотела сказать что-то ободряющее, но удручающее лицо Рангвиндра настолько ее угнетало, что сказать что-то хорошее стоило огромных усилий. Не сдаться и поехать домой — тоже. — Так как весна подходит к концу, а ты еще ни разу за это время не попробовал пирожное из сакуры и сока персика, то это стоит скорее наверстать. Готова поспорить, что я могу съесть гораздо больше тебя. Дилюк посмотрел на нее так, словно не расслышал из-за шума улиц, и она подумала, что он сам сочинял для нее наихудшее проклятие. — Пойдем, их готовят на переходе, ты помнишь, где это. — Джинн, — тихо сказал Дилюк, что для нее прозвучало почти совсем как предупреждение. И все-таки ей стоило невероятных усилий говорить без умолку, чтобы не допустить молчания, а каждый раз, когда Дилюк что-то отвечал, она отмечала это как маленькую победу. Улицы города не были очень шумными, но достаточно людными в день воскресенья, поэтому занять столик в ресторане или кафе оказалось почти нереальным, и Джинн бы даже отвоевала одно место, если бы Дилюк не повторил ей несколько раз, что в этом нет необходимости. Тогда она снова увидела ту его эмоцию, безучастную и совершенно пустую, и они покинули ресторан. Они шли по вечерней улице совсем рядом, чтобы прохожие не толкались, и оба думали об одном — каждый в своей интерпретации, но тем не менее чувствовали себя неловко. Но Джинн еще не до конца сдалась, и Дилюк понял это, видя в ее глазах новый огонек, поэтому терпеливо ожидал. Он не сразу понял, куда она вела его, но когда увидел знакомые места, вдруг заволновался. — Я хочу домой. — Дилюк, нет, — с ее губ слетел стон разочарования, — мы не можем уйти. Я забронировала коньки. — Зачем? Я не просил тебя об этом. Я не просил тебя ни о чем. Твой альтруизм здесь неуместен. — Ты просто боишься посмотреть в прошлое и раскрыть свои страхи. Дилюк посмотрел на нее так, будто вот-вот бы схватил ее за плечи и встряхнул. — Джинн, я пошел на сеанс к твоей сестре только из-за того, что уважаю тебя. Не лишай себя последнего. — Мне не интересно. Сейчас мы идем туда. Потому что… Дилюк, очень важно уметь смело смотреть в прошлое. Реши сейчас, чего ты хочешь — отпустить его или ухватиться покрепче. Если сделаешь это, обещаю, это останется последней вещью, которую я тебя прошу сделать. Перспектива развернуться и уехать домой на первой встречной такси вдруг показалась ему противной, хотя еще несколько секунд назад он отдал бы все ради этого. К тому же чего стоят эти несколько минут? — постоит и уйдет. И Дилюк молча направился по дороге, которую знал наизусть. Людей на катке было много. Влюбленные парочки неумело катались вдоль бортика, маленькие дети с родителями — в центре, часто падая, а те, кто занимался катанием профессионально здесь практически и катались — они давно забыли это место и отдали предпочтение спортивному центру, где каток был намного лучше и свободнее. Дилюк посмотрел на лед, на «культурное безобразие», которое на нем творилось, и вдруг почувствовал себя самым просвещенным человеком на свете. Он натянул на лицо маску и остановился у бортика, скучающим взглядом уставившись на людей. То, что здесь не занимаются, а проводят время в компании друг друга, не заморачиваясь, кто умеет кататься, а кто нет, — он понял сразу, но почему-то тоска одолела его душу. Джинн искоса смотрела на него, выжидая. — Ну? — тихо позвала она. — Совсем ничего не екнуло?.. Он посмотрел на нее, даже не зная, что ответить, и вдруг начал ждал. Ждал, хотя мог уйти, ждал, хотя этого времени хватило, чтобы дать ему понять, что стоит это сделать, ждал, хотя сердце начинало биться чаще с каждой секундой. Чудная музыка, льющаяся со всех сторон в виде звонкого смеха, звука режущегося льда, слияния шороха одежд, шумящих в запале страсти, вздохи и выдохи, восторженные огромные детские глаза, глядящие на каток, на лед, мечтающие о том, как покорят его — все это давило на Дилюка с силой нескольких атмосфер, и даже если бы он признал вариант возможности, вряд ли бы ему стало от этого легче. Джинн начинала смотреть на него пристально, стоя напротив него — высокая и красивая, пока ее волосы иногда подлетали из-за проносящихся мимо людей. Дилюк посмотрел на нее так, будто хотел сказать столько вещей, скольких и не знал, но молчал, изумленно слушая, как в грудной клетке бьется тоскливая птица, воет, как волк, взывает, как жертва в тени, мечется, как сумасшедший, прикованный к постели, бьет ожесточенно и отчаянно крыльями по клетке, которая обжигала ее. Душа как будто проваливалась. «Еще секунда! Раз!» Вальс хаотичных силуэтов, состоящий из бешеных ритмов, ударил в голову так резко, будто он упал на лед головой, как в детстве, а перед глазами разостлалась та самая пелена, как кровь, когда он разбил губу. Секунда заняла для него всего мгновение, но в этот момент Дилюк поверил в Бога. В такие совпадения он не верил, они всегда происходили разве что в сказках, и трудно сейчас ему было поверить, что его жизнь — далеко не сказка. Кажется, Джинн встряхнула его за плечи, объяв их руками, но она и все вдруг оказались такие маленькие на фоне того, чтó произошло на катке, что Дилюк забыл вовсе о существовании других людей. Взмах этих рук побудил птицу в груди разбить толстые прутья раскаленной клетки и взмахнуть ими во всю ширь. Скачок на лед был таким радостным и тоскливым, таким гордым и скромным, таким громким и тихим, таким… Таким, что лед взаправду стал истинно раскаленным, покорным, словно он почувствовал, нашел своего обладателя, который открыл и доверил ему не только свое сердце и свою душу, но и свою жизнь — будущую, прошлую — не имело абсолютно никакого значения. Лед горел, плавился, подчинялся, становлясь со своим обладателем одной стороной медали, в то время, как других пытался задеть посильнее ядом, как у змеи, и никто не посмел бросить вызову тому, кто с каждым выходом открывал сердце и душу тому, кому никто не догадался бы это отдать. — Дилюк, что с тобой? Голос Джинн едва не прервал эту чудесную какофонию, счастливую агонию, сладкую пытку, и Дилюк так безумно посмотрел на нее, что она испугалась. Он выхватил у нее коньки, начал натягивать их на ноги, едва не давясь слезами, преисполненный чувством трепета, а затем выпорхнул на лед с таким же успехом, с каким его птица лишилась мучительной тюрьмы, в которую сама же себе и сковала. Дилюк почувствовал себя небывалым чужаком для того, кто был его лучшим другом, любовью, смыслом жизни, а сейчас как кукловод цеплял его за уязвимые нити, и почти сразу, даже не проскользив вперед, Дилюк ощутил мелкое покалывание в ноге после последнего рокового падения. А Обуздавший лед посмотрел на него с такой ясностью и искренностью, что сердце Дилюка готово было выпрыгнуть из груди в тот самый момент. Каждый, кто видел бы его в это время, понял, что между ними образовалась тесная эмоциональная связь — они оба чувствовали одно и то же. Рыцарь не проскользил — подлетел к нему, как на крыльях, и от него протянулся такой приятный аромат морозца и воодушевленности, что Дилюк оттолкнулся ото льда, из-за чего коньки обиженно скрипнули. Он терялся, как будто тонул в себе, в пучине, во льду — где угодно, но он терялся, пока Рыцарь не протянул ему обе руки. Стоило Дилюку коснуться его ладоней — сухих, теплых, сильных, как разряд тока прошиб его насквозь и Рангвиндр готов был задрожать от нахлынувших чувств — и настолько яркие они были, насколько не были никогда ранее. Он оттолкнулся, хватаясь обеими руками за Рыцаря, который все это время так блаженно улыбался, что мог бы взлететь, а теперь засмеялся — высоко, игриво, бархатно, когда Дилюк взял его за руки, и внутри у молодого человека все перевернулось. У него не было крыльев, но он закрыл Дилюка от взглядов несуществующих теперь людей, у него не было мощи титана, но он схватил Дилюка крепко, так страстно и резко, что он никогда бы не упал. Они не были богами, но творили вокруг себя новый мир. Он не был в него влюблен, но они танцевали вместе на обузданном льду как два любовника, и никто не любил никого так, как они друг друга в этот момент. Стоило им разминуться, как они оказались на разных концах катка, и Дилюк, совершенно позабыв о нарастающей противной боли в боку ноги, начал набирать скорость. Мир вокруг перестал существовать и он забылся в Рыцаре, во льду. В себе, действительно себе. Дилюк почувствовал чужим коньком ребро, ясно осознавая, что обязан это сделать, ясно осознавая, что то же самое собирается сделать и Рыцарь. Он заскользил, считая секунды, и каждое, даже мельчайшее мгновение его останавливало. Его собственный мир начал рушиться, сквозь него стали видны лица, но Дилюк упорно игнорировал их, не думал о них, что только сильнее будоражило его сердце. Он выставил правую ногу, с отчаянием осознавая, что теряет сноровку и опору. Дилюк заторможенно осознал, что идеальный прыжок уже не выйдет, но питал надежду сделать хоть как-нибудь и не упасть, потому как боль в ноге из-за травмы вынеснила все мысли из головы, оставляя только навязчивое осознание того, что ему больно, что он идиот, что нужно заканчивать. Дилюк быстро развернулся*, сталкиваясь с далеким взглядом Рыцаря, и понял, что они сделали разворот одновременно и еще несколько секунд и они пересекутся. Дилюк оттолкнулся ото льда, который выпустил его вверх с такой силой, будто он пытался оседлать бешеного коня. Страх сковал легкие, движения для него самого как будто замедлились, и Дилюк создавал фантомную видимость, что делает взмах руками, в то время, когда Рыцарь напротив прикрыл глаза, изящно выставив опорную ногу. И тут Дилюк пропал. Осознание того, что он забыл про опорную ногу, на которую приземлится, хлестнуло ему в голову, как ведро ледяной воды после сна. Дилюк панически дернулся, замешкался, и, возможно, успел бы ступить на лед более-менее гладко, если бы не адская судорога в ноге. Молодому человеку показалось, будто он снова ломает кости, хотя в первый раз он ничего не ощутил из-за шока, но вся боль как будто вернулась к нему с удвоенной силой. Сердце перестало биться и Дилюк подумал, словно он уже умер, в ушах раздался такой оглушительный звон, что он закрыл глаза. «Воссоединение» с невероятно твердой и холодной поверхностью было, мягко говоря, болезненным. Он грохнулся на лед, разорвав на коленях штаны, проехался боком еще несколько метров вперед, оставляя красный след, пока не почувствовал, как из легких вылетает воздух из-за столкновения спиной с бортиком. Он раскрыл рот, судорожно пытаясь вздохнуть, но все не мог. В глазах потемнело, оглушительный свист в ушах не стихал ни на минуту. Дилюк открыл глаза и смог расслышать, когда вместо чудесной музыки сквозь пелену и марево пробрались когда-то до боли знакомые крики ужаса. Дилюк четко запомнил, как ему на голову бросали что-то темное, закрывая лицо, становились рядом, чтобы снять маску и сказать что-то в самое лицо. А затем его снова унесли на носилках.