Нож с гравировкой

Москва, сентябрь 1949 г. Валерка спешил на бульвар, неся в портфеле бутерброды. Он нарочно не съел их в школе, хотел угостить своего нового приятеля. Весь день он по-прежнему скрывался от Дятла, но это ему совершенно не нравилось, ситуация требовала разрешения. Пионеры-герои в его возрасте уже совершали подвиги и гибли смертью храбрых, а он испугался кулаков какого-то дурака. И все же он не мог не признать, что выдохнул с облегчением, когда прозвенел звонок и позволил ему опрометью броситься за ворота школы. Бегал Валерка хорошо — даже если будет засада, он ее прорвёт, а на бульваре ничего не страшно рядом с Борисом. В этот раз при виде знакомого силуэта сердце забилось радостно. На свою скамейку — «нашу» скамейку, думал он теперь, — он садился совсем другим человеком, не тем испуганным мальчишкой, что был вчера. — Здравствуйте! — сказал он, переводя дыхание. Борис улыбнулся. — А, Валера. Пришел все-таки, — и тотчас посерьезнел: — Чего запыхался? За тобой гнались? — Нет, просто спешил. Подумал, что… — он смутился и умолк. Борис, складывая газету, проницательно посмотрел на него. — Думал, я тебя не дождусь? Брось, приятель, я же обещал, а мое слово твердое. День был теплый, и Борис сидел в расстегнутом пальто. Валерка заметил у него на лацкане значок ВКП(б). И тотчас преисполнился гордости, что такой человек специально ждет его, Валерку, на бульваре. Открыв портфель, вытащил бутерброды. — Угощайтесь! — предложил он, разворачивая шуршащую папиросную бумагу. Бутерброды у него были самые простые — ржаные, с тонким слоем масла, но Борис взял хлеб с уважением и жевал, прикрыв глаза от удовольствия. Наверное, и ему голод был знаком не понаслышке. Валерка доел первым, он ведь терпел весь день и не притрагивался к бутербродам, чтобы разделить эту пищу с товарищем. Потом он аккуратно ссыпал крошки в ладонь и отправил их в рот, а бумагу сложил в портфель. Борис достал зеленое яблоко. — Десерт, — сказал он. — А вы? — спросил Валерка. — У меня только одно. — Я без вас не буду, — заявил Валерка, хотя яблока хотелось ужасно. Борис вздохнул: — Любишь, когда всё по справедливости? Добро. Он достал из кармана складной ножик и разрезал яблоко на две аккуратные половинки. Яблоко было чудо каким ароматным, с кислинкой, — самое правильное осеннее яблоко. Валерка с хрустом надкусил свою половинку, но любопытно смотрел на ножик в руках Бориса. Родители часто ругали Валерку за неуёмное любопытство и напоминали, что глазеть невежливо, но что поделать с собой, если любознательность — главный стержень твоего характера? Борис заметил, куда устремлен горящий Валеркин взгляд, и протянул ему ножик. Валерка взял его осторожно, как большую ценность. Ножик был отличный, полуавтоматический, мечта любого мальчишки. — 1940, Бэ, Ще, — прочитал Валерка, водя пальцем по затейливым буквам на лезвии, и поднял взгляд на Бориса. — Это мне в армии выгравировал один умелец, — сказал Борис. — А вы были в армии? — Конечно. Ушел в 39-м добровольцем на советско-финскую, — пояснил он. Валерка с обожанием уставился на него — Борис в его глазах становился все более значительным. — Я тоже хочу быть полезным своей стране, — сказал он, возвращая ножик. — Ты уже приносишь ей пользу, когда учишься на пятерки и помогаешь родителям, — заверил Борис, так, будто знал всю Валеркину жизнь от и до. — Кстати, давай на «ты». Мы ведь уже поели из одного котелка. Считай, братья. *** Припять, Киевская область, Украинская ССР, 26 апреля 1986 г. — Эвакуация города — это вопрос серьезный, сложный, он требует тщательного обдумывания, — сказал зампред на первом совещании. Оно проходило в военном лагере, в трех километрах от атомной станции. — Медики пока такой необходимости не видят. Не будем драматизировать понапрасну. Несмотря на еще не поздний час, лагерь погрузился в сумрак — как русское войско перед походом на половцев в «Слове о полку Игореве»: из крыши разрушенной станции вырывалось плотное облако дыма. Валерий открыл записную книжку, механически скользнул глазами по последней заметке. «Некомпетентность и цинизм», — подумал он. То, что происходило сейчас в Припяти, больше не было сюжетом для короткого рассказа, это была самая настоящая катастрофическая правда жизни. Поэтому Валерий перевернул страницу и начал записывать с нового листа: «26 апреля. Реактор 4-го энергоблока разрушен полностью. Пролет на вертушке над машинным залом. Бортовой рентгенометр зашкаливает на верхней отметке 500 рентген/час. Часть вещества, от 4 до 50 (!) проц. вырвалась наружу. Рекомендованные меры пломбировки — бор, доломитовая глина, свинец. (Дальше следовали некоторые расчеты). Рекомендованное количество — не менее 5 тысяч тонн». *** Москва, осень 1949 г. — Может, расскажешь все-таки, кто тебя обижает? — спросил Борис. Валерка в очередной раз прибежал запыхавшимся, растрепанным и без шапки — ею пришлось пожертвовать, удирая от шайки Дятла. Валерка жаловаться не любил, но Борис так на него смотрел, что хотелось довериться и открыться. И он рассказал всё, честно, с самого начала, с конфликта на школьной линейке, не утаил и того, что прятался теперь на переменах в классе и бегал после уроков, будто преследуемый охотниками заяц. — Хочешь совет? — спросил Борис, выслушав. Валерка кивнул. — Взгляни в глаза своему страху. Вот увидишь, как он сам собою съежится. А если не можешь победить врага — сделай его своим другом. Совет Валерке понравился. Наверное, и отец бы сказал что-нибудь такое. Но отец был в командировке уже несколько недель... Вспомнив об этом, Валерка снова помрачнел. С момента переезда в Москву они с мамой почти все время оставались вдвоем. — Ты ведь не из-за мальчишек такой печальный. Тебя что-то другое волнует, я прав? — заметил Борис. Оказывается, он все это время внимательно наблюдал за Валеркой. — Да, прав, — со вздохом кивнул Валерка. — Мы в школе готовим праздник для родителей на День Октябрьской революции, а отец не сможет прийти. Уехал... по делам. — Дела, брат, это важно, — сказал Борис. — Но и школьный праздник — тоже дело! И там никак нельзя без зрителей. Хочешь, я к тебе приду? Валерка недоверчиво поднял голову. — Конечно! — воскликнул он. И добавил, смутившись своей горячности: — Ты не шутишь? — Честное пионерское, — без улыбки сказал Борис. *** Дома, сидя над учебниками, Валерка все перебирал в голове слова Бориса. В конце концов отодвинул от себя тетради, достал химический карандаш. «Взглянуть в глаза своему страху», — записал он прямо на обоях, на стене над своим столом. На следующее утро еще до начала занятий он отправился на третий этаж и отыскал там кабинет восьмого «Г» класса. — А где Дятлов? — спросил он у ребят в дверях. — А он дома. Ногу сломал, — сказал один из них. — Тебе зачем? — Дело есть, — ответил Валерка. — Дадите его домашний адрес? — Ты к нему лучше не суйся, у него мамка знаешь какая злая? Метлой тебя как огреет, — загоготали парни. Но тот, что первым заговорил с Валеркой, взглянул на него внимательно и сказал: — Я сейчас в журнале посмотрю. Мне разрешают брать, я староста. Подожди здесь. *** Дятел жил в большом доме, в коммунальной квартире, в полуподвальном этаже. Мать его служила дворничихой, других родных у него не было. Всё это Валерке сообщил староста восьмого "Г", выписывая ему адрес на тетрадной промокашке. После школы Валерка обещал маме перемыть дома все полы и закончил только в шестом часу. Город уже погрузился в глубокие сумерки. Возникла предательская мысль никуда не ходить, в конце концов, не убежит же Дятел, на одной-то ноге, но надпись над столом синела, как укор совести. Валерка со вздохом взял с полки своих любимых «Детей капитана Гранта», а из ящика в кухне — пару яблок, твердых, зимних, завернутых в газетную бумагу. Снял с вешалки в прихожей пальто и вышел на улицу. До дома Дятла ходу было минут пятнадцать — большие московские расстояния все еще для Валерки были непривычными. Открыла ему женщина, не старая, но уже с сетью мелких морщинок на лице, одетая в зипун и черный платок, повязанный по-крестьянски. Услышав, к кому он, изумилась. Крикнула: — Толя, к тебе пришли. И провела его вглубь темной, захламленной квартиры. Валерка зашел в крохотную комнатушку с половиной окна — видимо, когда-то большую комнату разделили перегородкой. Окно почти на две трети было глухим, и только на уровне фрамуги выступало над землей. Дятел с загипсованной ногой сидел в кресле, нога покоилась на деревянном табурете, заляпанном краской. От слов матери он внутренне подобрался, как волчонок, но при виде Валерки его угрюмость сменилась удивлением. — Чего тебе, отличник? — спросил он, глядя исподлобья. Валерка взял себе вторую табуретку, такую же видавшую виды, сел и выложил на край стола два яблока. — Проведать тебя пришел. Меня вообще-то Валерой зовут, — сказал он. Достал из портфеля книжку и добавил: — Вот, почитай. Твоя нога заживёт, как раз когда закончишь. Дятел пару раз сморгнул. — Это… че? — Книжка, — объяснил ему Валерка как маленькому. — Морские приключения. — Ну, а че там… в школе-то? — спросил Дятел как будто смущенно, поглядывая на яблоки и книгу и не решаясь дотронуться, словно они могли исчезнуть. — Нормально там. К празднику готовимся. Валерка рассказал, как рисовали стенгазету, вешали гирлянды и репетировали концерт, и как под конец репетиции Жорка Яшкин, его одноклассник, которого до сих пор иногда принимали за первогодка из-за маленького роста, случайно сорвал занавес. Жорка вечно влипал в истории, в школе у него даже прозвище было «исторический человек». Это они у Гоголя в «Мёртвых душах» вычитали и открыли, что и у них в классе есть свой «исторический человек». Дятел слушал внимательно, и, хотя поначалу делал хмурую физиономию, пару раз хмыкнул, а под конец уже вовсю хохотал. Он больше не выглядел угрюмым крючком, и смех у него был не злой. Валерка понял, что Дятел больше притворялся негодяем, чем был им в действительности. Ходики на стене пробили семь. — Мне пора, — сказал Валерка, поднимаясь. Дятел протянул ему руку. — Если тебя кто-нибудь обидит, запомни его хорошенько. Снимут гипс — я ему наваляю. — Не надо. Я сам разберусь, — сказал Валерка. — Поправляйся. — Ага, — сказал Дятел. И уже на пороге окликнул Валерку: — Слушай, ты это… Извини за шапку. Мамка тебя сильно ругала? — Да не особо, — сказал Валерка. — Только назвала растрайдой. Я ей сказал, что сам потерял. — Карась ее где-то на бульваре в кусты бросил. Я ему скажу, чтоб вернул, — заверил Дятел. Валерка в этом сильно сомневался, но не стал огорчать своим недоверием Дятла, исполненного добрых побуждений. В коридоре его поймала мать Дятла, позвала на общую кухню. Без своего зипуна и платка она стала выглядеть моложе, но в волосах блестели седые нитки. — Ты, может быть, голодный? Поужинаешь? — спросила она. — Нет, спасибо, меня ждут дома. — Хотя бы от компота не откажешься? И она налила ему компот из большой кастрюли. — Спасибо, что зашел проведать Толю, — продолжала она. — К нему приятели особо не ходят. А он совсем от безделья дуреет. Ты-то, наверное, помогаешь маме. Валерка молча допил и поставил стакан на стол. — Спасибо, — сказал он. — Мне действительно нужно идти. В коридоре, пока он обувался, мать Дятла все смотрела на него, как на свою последнюю надежду. Будто она хотела бы такого сына, как он, а не такого, как Дятел. Валерке за это было неловко. Когда он уже сделал шаг к выходу, она положила руку ему на плечо и кивнула в сторону комнаты. За приоткрытой дверью было видно, как Дятел в свете настольной лампы читает Валеркину книжку. *** В день Седьмого ноября — красный день календаря — Валерка бежал в школу в самом приподнятом настроении. Занятия отменили, но ребята на каникулах готовили большой праздничный концерт, рисовали стенгазету, украшали школу. Вечером накануне праздника Валерка особенно тщательно выгладил рубашку, брюки, галстук. Утром мама, провожая его, сказала с гордостью: — Ты у меня совсем взрослый стал. И даже не напомнила, к большому Валеркиному облегчению, о потерянной в бою шапке. В этот день, несмотря на близость зимы, выглянуло солнышко. На фасаде школы бился на ветру красный флаг. К дверям со всех сторон шли мальчишки, в теплых тулупах, в фуражках, буденовках и вязаных шапочках, несли в руках флажки из бумаги — будто красные огоньки двигались среди деревьев. Валерка шел и волновался — придет ли Борис. Тот, конечно, дал слово, но ведь и отец собирался прийти — а потом уехал... От этого ему было тревожно. Но волнение оказалось напрасным — Борис уже ждал его на крыльце. Он сменил коричневое пальто на черное, зимнее, и Валерка уколол об него щеку, когда прижимался к его широкой груди. — Как я рад, что ты пришел! — воскликнул он. — Я же обещал, — напомнил Борис. — Ну вдруг бы у тебя нашлись дела важнее, — высказал Валерка то, что его мучило. — Не выдумывай, — ответил Борис. Рядом с ним все страхи становились не страшными. В школе на Бориса оглядывались, его солидный вид и благородные черты лица вызывали интерес у мальчишек от мала до велика. А он, казалось, совершенно не смущался таким вниманием. Валерка же лопался от гордости. — Валера, кто это с тобой? — подскочил к нему Жорка. — Это мой брат, — сказал Валерка важно. — Он у меня знаешь какой? На финской был, и на Украине в оккупации с нацистами боролся. Он знаешь какой герой! Вокруг них с Жоркой собралась небольшая толпа, все слушали, уши развесив, а Валерка заливался соловьем. Рассказывать о достоинствах Бориса, хвалить его оказалось так приятно, будто во всем этом была доля и его, Валеркиной, заслуги. — А я и не знала, что у тебя есть брат, Валера, — сказала удивленно Ксения Михайловна, его классная руководительница. Тут-то Валерка и струхнул, поняв, что заврался. — Да он только недавно приехал… — промямлил он и сбежал искать Бориса. Тот обнаружился возле информационной доски, читал стенгазету школы. Валерка очень гордился тем, что принимал участие в ее создании. Идея названия тоже принадлежала ему. Вверху листа красовалась большая надпись красным карандашом «Искра», а ниже мелкими буквами Валерка, как обладатель самого красивого почерка в классе, подписал девиз: «Из искры возгорится пламя!» Колонку редактора сделал сам директор школы по Валеркиной просьбе, несколько статей написали десятиклассники-комсомольцы с напутствием пионерам, а Валерка разместил собственные стихи, которые сочинил специально к Октябрю. Подписался он скромно: «Валерий Л., 6 «А». — Это твои стихи? — спросил Борис, когда Валерка встал рядом. — Очень хорошие. Валерка опустил голову. Похвала Бориса сейчас только больнее ранила, ведь тот думал, что Валерка хороший человек, а он был врун и не имел никакого права размещаться в газете «Искра». Борис это, кажется, почувствовал, он ведь был самый умный человек в мире. — Ну, что ты мнешься? Случилось чего? — спросил он. Под этим взглядом ничего нельзя было утаить в своей душе. Валерка жарко покраснел. — Борис, — сказал он. — Я обманул сегодня несколько человек. И учительницу. У Бориса потемнело лицо, и сердце Валерки упало. — В чем заключается твой обман? — спросил Борис строго. Валерка совсем повесил нос. Вот и конец дружбе, он сам всё испортил! — Я сказал им, что ты мой брат, — пролепетал он, едва сдерживая слёзы. — Чего? — не понял Борис и отвел его в сторону от стенгазеты, возле которой началась толчея. — Валера, ну, что ты бубнишь? Скажи мне как есть. Валерка набрал воздуха в грудь. Задрал подбородок повыше, и, хотя слёзы уже предательски повисли на ресницах, повторил твёрдо: — Я сказал им, что ты мой брат. Замешательство на лице Бориса сменилось улыбкой. — Дурачок, — произнес он ласково. — Конечно, я твой брат. А ты мой. И он обнял Валерку, закрыл от случайных глаз, чтобы никто не увидел его стыдные слёзы.