Нож с гравировкой

Москва, зима 1949 г. Когда Валерка перевернул последнюю страницу очередного приключенческого романа и поднял голову, небо за окнами библиотеки было уже темно-синим. Борис все еще склонялся над своими записями, и Валерка от безделья придвинул к себе ближайшую газету. На передовице был напечатан устав ВЛКСМ. Пробегая глазами по строчкам, Валерка невольно задумался. Здесь будущие комсомольцы как будто заранее считались врагами. А это было неправильно. Ведь вступление в комсомол — огромная честь. Нужно переписать этот текст в таком ключе: не надо заранее считать себя недостойным встать в ряды комсомола. Шанс должен быть дан каждому — и пусть каждый из кожи вон лезет, чтобы доказать, что он достоин носить этот значок, что он самый лучший, самый справедливый и смелый, такой, как Борис, например. Борис будто услышал его мысли, поднял голову, их взгляды встретились. — О чем задумался? — спросил Борис, откладывая книгу. — О том, как бы я переписал устав ВЛКСМ. Борис засмеялся — не поверил. — Пойдем на коньках кататься? — спросил он. — Или тебе с ребятами, наверное, интересней… «Шутишь? — подумал Валерка. — Я хоть на коньках, хоть на санках, лишь бы с тобой». Но вслух он этого не сказал, боялся, что так изъясняются только девчонки. — Мне минут тридцать надо, — ответил он. — До дома и обратно. — Не уходи. Давай в прокат возьмем? — предложил Борис. — Всё равно у меня своих коньков нет. Москва оделась в снежную шубку, запушилась сугробами. Над катком зажгли гирлянды из лампочек, и настроение было праздничное — всего несколько дней осталось до конца второй четверти и начала новогодних каникул. Сыпал снег, за ограждением на катке в волшебной дымке мелькали силуэты. Но на скамейках, где обыкновенно переобувались конькобежцы, было пусто — кто же захочет добровольно превратиться в сугроб?.. — Давай, зашнурую тебе, — сказал Борис, опускаясь перед Валеркой на колени. — Я не маленький, — запротестовал Валерка. — Конечно, нет. И всё-таки, разреши мне, — сказал Борис. — На правах твоего старшего брата. В его быстром взгляде исподлобья мелькнуло что-то уязвимое, и Валерка смилостивился: — Ладно. Ему нравилось смотреть, как Борис улыбается. А Борис не переставал улыбаться, пока затягивал шнурки. — Ну, иди, — сказал он, закончив. — Я тебя догоню. — Держи карман шире! Не догонишь! — весело крикнул Валерка и устремился на лёд. Катался он хорошо. Даже на этих чужих, изрядно разбитых беговых коньках он мог сделать несколько красивых фигур на зависть всем. Так самозабвенно он мог кружиться часами, забыв обо всем, но сейчас старался для Бориса. Знал, что тот смотрит. Борис был на катке скучным, двигался строго по кругу, вместе с большинством тех, кто не вполне уверен в себе. — Прогулка заключенных в тюремном дворе, — сказал Валерка, намекая на картину Ван Гога из музея изобразительных искусств имени Пушкина. Там на переднем плане был крупный белобрысый мужчина, чем-то, действительно, похожий на Бориса. — Красная шапочка была бы уместнее, — ответно подколол Борис, когда Валерка в очередной раз подкатился к нему и некоторое время двигался рядом с ним в этом однообразном ритме. — В синей тебя в сумерках трудно разглядеть. — Не хочу, чтобы меня дразнили Красной Шапочкой! — делано насупился Валерка. — Ты же не ребенок, чтобы обижаться на дразнилки, — засмеялся Борис. — Давай, покажи высший пилотаж. Я вижу, тебе со мной скучно. Валерке дважды предлагать было не надо, он резко вильнул в сторону и описал полукруг — изящный настолько, насколько позволяли эти давно не точенные коньки. Ему казалось, что даже в них он способен сейчас станцевать партию Принца Зигфрида из «Лебединого озера» — только потому, что здесь присутствовал важный для него зритель. Борис устал первым и «повис» на бортике. Валерка, завидев это, тоже прикатился на передышку. Его переполняло ликование: зима, каток, Москва, лучший друг рядом — что еще надо для счастья? — Я так люблю снег! — воскликнул он, подставляя лицо падающим хлопьям. — А ты? — А я — тебя, — тихо сказал Борис и поймал его в свои объятия, чтобы тот ненароком не закружился и не улетел по ветру вместе с весёлой чехардой снежинок. — Пойдем домой? Уже восьмой час, тебе влетит от родителей. — Пойдем, — согласился Валерка, хотя прекрасно знал, что его родители никогда не подвергнут его остракизму за опоздание. Они считали Валерку взрослым и способным нести ответственность за свои поступки. Просто Борису самому нужно было поскорее домой, чтобы уложить сына. Но он хотел провести побольше времени рядом с Валеркой. И это было приятно. Они шли по вечернему снежному городу, и голова Валерки, давеча занятая множеством разных вопросов, сейчас была на удивление пуста, а сердце билось легко и радостно. — Борис! Послушай! — сказал Валерка, останавливаясь и возбужденно дергая его за рукав. — У тебя есть с собой ножик? Давай дадим клятву на крови, что будем всегда дружить! Борис фыркнул. — Нет уж. Это у вас, пионеров, такие штучки прокатывают. — А у вас, пенсионеров, нет? — обиделся Валерка — и тут же прикусил язык. Но Борис смотрел на него ласково. — Не дуйся. Я и без клятв буду вечно любить тебя. Веришь мне? Валерка кивнул. Он верил — что бы Борис ни сказал сейчас, он ему верил.