Нож с гравировкой

Припять, Киевская область, Украинская ССР, 1986 г. Зампред оказался в целом мужик неплохой. Перед поездкой с отчетом в Москву он обошел всех участников аварийной комиссии и спросил, что кому привезти. Валерий попросил блок сигарет и два справочника по химии, не самых доступных, но необходимых ему в работе. Он особо не надеялся, что его заказ будет выполнен: за такими справочниками надо было еще побегать. Каково же было его удивление, когда зампред, возвратившись на следующий день, передал с дежурным солдатом, что просит зайти в штаб. — Я привез вам справочники, которые вы просили! — начал он с порога. Он был в своей обычной гражданской одежде, от которой здесь уже отвыкли, и с чемоданом: сразу с вертолета отправился в лагерь, даже не заезжая в гостиницу. — Подождите немного, я сейчас вам отдам. Он поставил чемодан на стол, открыл и стал что-то перебирать в нем. — Я могу зайти позже, — предложил Валерий, чтобы не стоять у него над душой. — Останьтесь… если не спешите, — не прерывая своего занятия, сказал зампред. Валерий впервые услышал у него в голосе такие просящие нотки и в изумлении замер. — Ваше общество для меня тут единственная отдушина, — продолжал зампред с едва ощутимой заминкой. — Давно ли? А как же Парижская палата мер и весов? — поддел Валерий. Зампред выложил на стол справочник по неорганической химии, вот умница, взял тот, который нужно, потом еще один, потом блок сигарет и «Литературную газету». Валерий поднял брови. Зампред, заметив ошибку, поспешно переложил газету. — Я не сказал, что мне ваша саркастичность не по душе, — зампред закрыл, наконец, свой чемодан и поднял голову, встречаясь взглядом с Валерием. — А она вам по душе? — Валерий механически отметил про себя, что их разговор уходит во все более странное, и какое-то слишком эмоциональное, русло. Но зампред, казалось, был не против и даже рад этому обстоятельству, его неподвижное лицо оживилось, а на губах была заметна настоящая непритворная улыбка. — Вы напоминаете мне одного моего давнего друга, — сказал зампред. — Он тоже был остёр на язык. — Был? И что с ним стало? — спросил Валерий, уже догадываясь, что услышит историю с трагичным финалом — арест, Лубянка, Колыма... Но зампред только пожал плечами. — Я не знаю, что с ним стало, — сказал он. — Но дорого дал бы, чтобы знать. Надеюсь, он стал писателем, как и собирался. — Вы поэтому читаете «Литературную газету»? — поддел Валерий. — В том числе и поэтому, — не принял подначку зампред. — Всё надеюсь встретить его имя однажды. Валерия ждали дела, он забрал то, за чем явился, и формально задерживаться здесь ему было незачем. Но эта история, на удивление, достигла его сердца. — Борис, — сказал он уже в дверях, хотя раньше ему не приходило в голову называть Щербину по имени. — Этот ваш друг… Почему бы вам просто не позвонить ему? Не дать телеграмму? Не нагрянуть в гости? Настоящие друзья никогда не расстаются окончательно. — Вы так думаете? — спросил зампред тихо. — Да. Я так думаю, — твердо ответил Валерий. Зампред кивнул, как будто не ему, а каким-то собственным мыслям, и склонился над газетой. *** Москва, весна 1950 г. Не успел Валерка вставить ключ в замочную скважину, как дверь открылась ему навстречу. На пороге стояла мама и смотрела на него очень странным взглядом. — Валера, у тебя там гости… — сказала она, оглядываясь в сторону его комнаты. Валерка быстро размотал шарф, повесил пальто на крючок, убрал на подставку ботинки, гадая, кто мог нагрянуть к нему так поздно вечером. Разве что, девчонки зашли вернуть учебник по физике, или Дятел пришел за очередной приключенческой книжкой — он их теперь глотал как конфеты, одну за другой. Но это оказались не девчонки и не Дятел. На его кровати сидел Борис. В доме Валерки, у него в гостях, ну и дела! У Валерки едва сердце из груди не выпрыгнуло — он и мечтать не смел, что Борис придет к нему сам. Тот, видимо, ждал уже давно: расстегнул пальто, на лацкане пиджака поблескивал маленькой искрой значок. Рядом лежала его меховая шапка. Валерка прикрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, ощущая, как кровь приливает к лицу и как слабеют ноги. Глаза Бориса, потемневшие, лихорадочно блестели, - как будто ему снова нужна была защита от пуль... — Я уже не надеялся дождаться тебя! — воскликнул он недовольно, поднимаясь навстречу Валерке. — Гулёна. Времени совсем мало. Слушай. Я уезжаю, меня направили по работе, перевод сделали срочно, не мог предупредить тебя раньше… — А-а, — протянул Валерка, расстроенный его неприветливым тоном. — Значит, не придешь на концерт? А надолго ты? — Я совсем уезжаю, Валера, — сказал Борис тяжело. — Понимаешь? Валерка не понимал. Никак не мог взять в толк, что Борис говорит, хотя изъяснялся тот, вроде бы, на русском. Уезжает… Куда уезжает? В Иркутск? То есть как без Валерки? То есть как навсегда? Будет писать письма? Какие еще письма? — Да не надо мне никаких писем, — сказал Валерка чужим голосом. Он как будто оцепенел — стоял столбом, пока Борис обнимал его, пока вкладывал ему что-то в безучастную ладонь. И только когда лязгнул замок входной двери, Валерка отмер и посмотрел, что Борис оставил ему. Это был его армейский ножик, на который Валерка так заглядывался. Замечательный, полуавтоматический. Борис знал, как этот ножик нравится Валерке, и отдал его. Откупился. Думал выменять дружбу на кусок металла. Ладонь будто обожгло. Валерка рванул на себя заклеенное на зиму окно, отдирая газетную бумагу и клочки ваты, распахнул его настежь и с размаху швырнул подарок в снег. — Катись колбаской по Малой Спасской! — заорал он в темноту, такую непроглядную, что даже свет фонарей не пробивал ее. В комнату хлынул стылый мартовский воздух, зашелестел бумагами на столе, но Валерка холода не замечал, его уже изнутри выстудило всего. Стоял, вцепившись в раму, и не мог разжать руки: казалось, только отпустишь пальцы — и полетишь вниз. — Валера, что за крик? — заглянула в комнату мама. — Ты зачем окно открыл? Простудишься. И что это был за человек? — добавила она. — Он представился твоим другом. Он и правда твой друг? Да что с тобой? Почему ты молчишь? Валерка не мог обернуться к ней — грудь сжимало так, что не вздохнуть. Но боль постепенно отступала. — Душно, — выдавил он, прошмыгнул мимо мамы, бросился вниз по лестнице. Выбежал на улицу, уже опустевшую, в одной рубашке, и только сейчас почувствовал, как там холодно. Его сразу начала бить мелкая дрожь, но он все равно принялся раскапывать сугроб под окном, поливая свои застывшие, плохо слушавшиеся руки горячими слезами. Он всхлипывал, как маленький, утирал нос рукавом и сосредоточил всю свою боль на потерянной вещи. Поэтому, когда отыскал наконец в уже подтаявшем грязном снегу ножик, испытал облегчение и как будто даже иллюзорную радость. Домой он вернулся, все еще судорожно всхлипывая, но уже с улыбкой. Он так и не смог объяснить, что произошло. Мама положила ладонь ему на лоб, заставила выпить валериановых капель и велела идти в постель. В комнате обнаружились сигареты Бориса. Должно быть, тот забыл их, пока в ожидании сидел за Валеркиным столом и изучал надписи, сделанные карандашом на стене — «Взглянуть в глаза своему страху», «В будущем мы оба делаем что-то важное», «Писатель — хорошая профессия: в словах скрыта большая сила», «Ты мой брат, а я твой». Борис видел всё это сегодня. И всё равно уехал. Да, так и поступают взрослые. Делают не то, что хотят, а то, что нужно. Бориса позвали дела, работа. Друзьям часто приходится расставаться, Валерка и сам уже два раза переезжал. Но сейчас его сердце было одна сплошная рана, из которой толчками выходила кровь. Про такое он не читал в книжках: не враги выстрелили в спину, а друг выпустил всю обойму ему в грудь. Всё ещё непослушными от холода пальцами Валерка достал сигарету из пачки, чиркнул спичкой и закурил прямо в комнате. Сигаретный дым пах губами Бориса, он был горьким, как последний поцелуй. «Будь хоть бедой в моей судьбе, но, кто б нас ни судил, я сам пожизненно к тебе себя приговорил», — написал Валерка химическим карандашом прямо под книжной полкой, так, чтобы прочитать можно было только сидя за столом. Слова эти долго не тускнели, пока наконец, летом пятьдесят третьего Валерка с родителями не начали ремонт в комнате — содрали со стен старые обои, поклеили новые, а вместо полок купили книжный шкаф. Таков был конец Валеркиных наскальных надписей. Сам Валера к тому времени уже встречался с Ритой, своей соседкой, которой он помогал с задачками по физике. Он стал строже, требовательнее к себе и другим, носил комсомольский значок на лацкане черного шерстяного пиджака, — но до сих пор не мог спокойно гулять на том бульваре из своего детства. У него периодически начинало ныть в груди, но комсомольская работа, которую он взял на себя, не давала окончательно расклеиться. В особо тяжелые вечера он закрывался в своей комнате и писал стихи, много стихов, — набралось четыре общих тетради. Он прятал их в стол, потому что всё ещё ждал чего-то. Летом пятьдесят четвертого он с золотой медалью окончил школу, поступил в химико-технологический и развязался со своими иллюзиями: сжег стихи во дворе возле мусорных баков. Так закончилась юность и началась взрослая жизнь.