Моя прекрасная катастрофа

— Ну какого блять хуя мы собираемся в двенадцать, когда у нас нихуя не готово?! Проебки блять! — разрывается динамик Шастуна голосом Матвиенко.       Сегодня тот не то что «не в духе» — просто в бешенстве. Ну, на то есть вполне себе весомая причина: сегодня вечером у Сборной Эконома баттл со Связью, и времени подготовиться к нему — буквально одно утро. Конечно, у них не «нихуя не готово», но, на самом деле, Борисыч недалек от правды: на вчерашней, финальной, редактуре из музномера редакторы как назло повырезали все самые смешные гэги, и теперь им этот музномер надо перекраивать и дописывать буквально на коленке.       И несмотря на это, «проебки блять», как было замечено выше, собрались в актовом зале на два часа позже, чем должны были. Так что все справедливо. И пиздюлей они все коллективно получат тоже справедливо. Сразу, как только Матвиенко выберется из километровой московской пробки.       Антон, Дима и Леха к этому относятся более, чем спокойно: нецензурные голосовухи своего редактора им слушать явно не впервой. Зато ребята, которые к команде присоединились совсем недавно и подобного еще не заставали, в полнейшем ахуе. Причем, настолько, что к работе не готовы — не надо иметь многолетний капитанский стаж, чтобы заметить это. Однако у Антона он есть. И именно поэтому сейчас вся ответственность за команду и ее настрой лежит на нем.       — Че покисли-то все? — преувеличенно весело спрашивает он. — Когда вчера все пошли пивас пить вместо того, чтобы музномер переписывать, чем руководствовались?       — «Страдать неприкольно» — Будда, — хмыкает в ответ Леха. Ему, как и Антону, сейчас совсем невесело, но он чутко понимает, что, когда и, главное, как сказать, чтобы взбодрить струхнувших первокурсников. Они оба понимают. И Шастун ему сейчас нереально благодарен.       Среди новеньких парней раздаются неуверенные смешки.       — Пацаны… и Алина, — добавляет Шастун, на миг глянув на девушку, — Нам с вами сейчас некогда духом падать.       — Где попало, — в очередной раз вставляет Чариков.       — Да. Так что щас пятнадцать минут всем собраться с мыслями, и за работу. А что Борисыч орет — ваще забейте. Поорет и успокоится.       — Особенно, если к его приезду все дособерем, — в свою очередь вносит рациональное зерно Позов.       — Давайте, нормально все будет, — этими словами Шаст завершает свою вдохновляющую речь, хлопнув по плечу стоящего ближе всего первака. Ваню, кажется (когда-нибудь он их запомнит).       Слово «перекур» большинством воспринимается буквально: студенты спускаются к служебной двери в курилку, и… Антон вместе с ними. Как бы он ни хотел прислушиваться к Арсу, сейчас ему важнее быть с командой. Во всех смыслах «с». И, он уверен, Арс поймет. Он не может не понять.       Когда Антон прикуривает и делает первую затяжку, по легким разбегается знакомая, уже немного подзабытая щекотка. Стоящая рядом с ним в тесном кружке КВНщиков Алина не курит: голос бережет. Но все равно находится вместе с командой в непростой для нее период. О, Шастун надеется, что дело действительно в команде, а не в нем самом, но подозрительная улыбка Позова при взгляде на их парочку говорит о том, что он другого мнения.       Вялые, то и дело затухающие разговоры с каждой минутой, с каждой затяжкой становятся все живее, а когда самая обыкновенная фраза вдруг подхватывается Лехой и превращается в ШуТяО, и слышен первый ржач, Шаст понимает: у него получилось. Может, он и правда хороший капитан?..

***

Если только-только вписались в такую тему, как КВН — ну а вдруг, — ловите инструкцию, как правильно вести себя на разминке. Пункт первый — забыть человеческую речь. Далее по списку: стоять как шуганая псина и краснеть от волнения.       Именно этим, наверное, руководствуются новые сокомандники Антона во втором конкурсе баттла. Но он их, впрочем, не осуждает: сам прекрасно помнит, каким был на первом курсе, и как ссался подходить к микрофону, будучи в полной уверенности, что его ответ — херня полная и несмешная. Кроме того, сейчас у них есть Чариков, который будто бы автоматически рожает смешные, но чаще — бредовые идеи, и Поз, который может довести их до более-менее приличного ответа, с которым Антон и выйдет к микрофону на середину сцены. Сам он периодически тоже подкидывает в общее обсуждение годные шутки, но краем мысли все-таки касается того, как сильно гордится своими пацанами. Все-таки, ни деньги, ни статус не дарят столько веры в себя, сколько ответ на разминке, искренне разъебавший жюри и зал. По крайней мере, Шастун так считает.       Второй конкурс заканчивается с перевесом всего в один балл в пользу Сборной Эконома, и впереди остается только хорошо отыграть музномер, окончательно собранный, кстати говоря, буквально перед самой игрой, на саундчеке. Как и обещал Антон своим ребятам, Матвиенко действительно перестал орать: на репетицию он приехал все еще грозный, но уже хотя бы относительно спокойный.       — А закончить наше вступление мы бы хотели цитатой Джейсона Стэтхэма, — Антон делает шаг вперед, драматично произнося финальную речь. — Я встану на колени лишь в трех случаях: поднимая раненного брата, целуя руку матери… И умоляя жюри взять нашу команду в сезон.       И он действительно успевает встать на одно колено, прежде чем его, согласно сценарию, прерывает Позов:       — Антон, но мы ведь и так идем в сезон.       — Опять всю драму мне испортил, — Шастун преувеличенно-театрально машет на друга рукой и поднимается на ноги, когда включается отбивка.       В отличие от своих сегодняшних оппонентов, Сборная спокойно выстраивается в линейку, даже не пытаясь дрыгаться под музыку: Матвиенко искренне уверен, что на танцы в отбивку смотреть так же больно, как, например, на сварку или яркий свет.       — А с вами была Сборная Эконома. До встречи в одной восьмой! — прощается с залом Шаст, команда делает шаг вперед, синхронно кланяясь, и разбегается по кулисам.       Ну, вот и все. Остается ждать результата, и пока жюри совещается, а ведущий благодарит правительство Москвы и ректорат Университета Связи, Сборная встречается за кулисами в «капустных» объятиях. Им действительно есть, чему радоваться: все выступление (и многострадальная музыкалка в том числе) отыграно, как минимум, без косяков. А как максимум… Ну, там уже слово за жюри.       Но, кажется, вне зависимости от этого слова КВНщики сегодня собираются бухать.       — Тох, выбирай бар! На правах капитана, — во все тридцать два лыбится Чариков.       — Да че выбирать-то, как будто есть из чего, — хмыкает Шастун в ответ. Конечно, выбор заведений в столице более, чем широкий, но будто бы ребятам есть до него дело, когда совсем рядом с универом недавно открылся вполне себе бюджетный «Крематорий». Да, и название у него тоже ничего, забавное.

***

— Колян, положи нахрен на место урну! — Антон старается перекричать долбящий музон, чтобы в ебенище пьяный первак хотя бы обратил на него внимание и оставил в покое этот мрачный предмет интерьера. Он и сам пьян не меньше, но… Но блять! Нельзя же так, и пусть это всего лишь декор.       И как-то совершенно некогда думать о том, что он, Антон, кажется, одолжил несколько ментальных лет у одного своего близкого знакомого: раньше сам на пьяную творил всякую дичь (типа позвонить своему преподу посреди ночи, ага), а теперь, вон, других тормозит, как Позов его самого еще недавно. Теперь Диму можно, наверное, считать освобожденным от этой обязанности, тем более что тот обзавелся удивительной популярностью среди перваков. Парни обступили его возле барной стойки и заплетающимися языками просят рассказать что-нибудь интересное с выездных игр еще старого состава Сборной. Видать, сегодняшняя победа вкупе с алкоголем нехило ударили по мозгам, и теперь они, еще совсем зеленые и чуть ли не вчера пришедшие в актив в принципе, планируют по городам кататься. Забавно. Антон еще подумает над тем, стоит ли разочаровывать молодняк в том, что схема «собрать номер за день и победить» — скорее, исключение, чем правило.       — Ребят, это нифига не интересно. Даже скучно, вы не представляете насколько, — отмахивается от них Дима, — Ну, один раз было, что Шаст встал посреди автобуса и сказал: «бля, пацаны, давайте охренеть как пожрем шашлыка в придорожной шашлычке!» И мы поели шашлыка в придорожной шашлычке. Все.       Некоторые пацаны начинают ржать, уверенные в том, что это старик такой прикол выдал, и вот-вот расскажет что-нибудь действительно увлекательное, но… Нет. По позовскому саркастичному взгляду они понимают: не расскажет. Впрочем, их это не сильно огорчает: темы в этом кружке сменяют друг друга с космической скоростью.       Алина в обсуждении не участвует. Она, вроде бы, стоит рядом с командой, потягивает лонг через широкую трубочку, но все ее внимание обращено к Антону. Тот кое-как отобрал многострадальную урну у ее одногруппника, глазами извинился перед барменом, и сейчас задумчиво сидит в полном одиночестве за занятым напитками команды столиком, уставившись в телефон. Идеальный момент, чтобы поговорить, который уже так давно не предоставлялся. Девушке, вообще, кажется, что Шастун ее избегает и чуть ли не игнорирует, а даже когда вынужден обратиться как к участнице команды, делает это максимально холодно и всегда по делу. Даже сообщение до сих пор не прочитал, хотя… Может, переписка не так важна, если прямо сейчас у нее есть шанс провести с ним время лично?       Девушка делает внушительный глоток коктейля, всю выдержку кладя на то, чтобы не поморщиться: местный бармен явно в гробу (хотя, скорее, в урне) видал соблюдение пропорций к водке. Но, во всяком случае, ей этот глоток необходим — хочется поговорить с Антоном без своего этого дурацкого и стеснения, которое появляется только рядом с ним. Так сильно, как капитан их КВН-команды, ей еще никто не нравился. И от того его игнор еще больнее.       — Как дела? — она садится на диванчик рядом с парнем, и тот чуть ли не дергается — настолько неожиданным для него стало появление главной (и единственной) вокалистки команды.       А еще как-то чересчур резко блокирует телефон и кладет его на стол. Экраном вниз. А ведь Алина даже не пыталась в него заглянуть — ей куда интереснее сам Шастун.       — Э, ага, привет, — он пожимает плечами, оправившись от секундного ступора. — Нормально. Сама как?       Она вопроса будто бы не слышит. Или не считает нужным отвечать.       — Мне показалось, ты выглядишь как-то грустно… Почему не с ребятами?       — Да, нехорошо, — пьяно улыбается Шаст, — пойдем.       И они вливаются в общую компанию, все еще шумно болтающую и ржущую возле бара. Шаст снова потрясающ: искрометно шутит, отвешивает забавные комментарии, и так заразительно смеется, что Алина просто не может не смеяться вместе с ним. Но… Это совершенно не то, чего она ждала от своей очередной попытки наладить контакт с Антоном. Совсем не то, чего она ожидала, намекнув на его одиночество.       К тому же, надолго Шастун на этом празднике жизни — ха, в «Крематории» — не задерживается. Все, что остается девушке — в узенькое окошко рядом с входом наблюдать, как парень ее мечты садится на пассажирское сиденье черной инфинити.

***

— Че ты так загадочно лыбишься?! — Антон возмущен Арсением. Это напоминает привычку, зародившуюся еще с первого взгляда. — Арс!!       — Представил твое лицо, когда будешь перечитывать все, что написал мне, — усмехается Попов, выруливая с тесной парковки бара.       Всю дорогу до квартиры Арсения Шастун не затыкается ни на секунду, рассказывая, казалось бы, обо всем на свете. Но больше всего, естественно, про сегодняшнюю игру: и про вероломное предательство редакторов, вырезавших все самые любимые Антоном шутки из музыкалки — не помогло даже «Под мою ответственность», прикинь?! — и про психоз Матвиенко, и даже про то, что из-за него все-таки сорвался и покурил.       Арсений на миг кажется разочарованным, но в итоге собранно кивает, не переставая следить за дорогой, и соглашается: им всем это было действительно нужно.       Антон рассыпается в искренне-бухих признаниях в том, какой же все-таки Арс охуенно-понимающий, и даже тянется поцеловать его в щеку — благо, в этот момент инфинити замерла на стоп-линии в ожидании зеленого сигнала светофора. Арсений сдержанно смеется, качая головой, а трезвая часть сознания Шастуна, сейчас задвинутая куда-то глубоко и до тех пор, пока тот не протрезвеет, благодарит мужчину за его терпение. От всей души благодарит.       И чем ближе входная дверь арсеньевой квартиры, тем больше Антон к нему липнет, так что, когда они заходят в подъезд и поднимаются на лифте, он крепко обнимает арсово предплечье, буквально повиснув на нем. Наверное, на камерах это выглядит так, словно Попов просто помогает своему нетрезвому другу удержаться на ногах, но для "друга" на самом деле это — проявление любви! Пусть такое глупое, дурацкое и не на сто процентов адекватное, зато искреннее.       Заходя в квартиру, Антон чудом (и благодаря Арсению) не спотыкается о порог. Зато они наконец одни. Наконец он может…       Антон настолько ловко, насколько вообще сейчас способен, перехватывает запястье Арса, развернув, словно в танце, прижимает его спиной к двери и тут же начинает покрывать поцелуями шею, стремясь отметить каждую маленькую родинку на ней. Арсений коротко охает от неожиданности и рвано выдыхает под таким страстным напором Шастуна.       — Арс, ты охуеть… — невнятно шепчет Антон куда-то в сгиб шеи и не находит даже правильного эпитета, чтобы договорить то, что начал.       Арсений знает, что он «охуеть», но полухриплым шепотом Антона это звучит гораздо, гораздо убедительнее. Настолько убедительно, что внизу живота сладко тянет, а обыкновенно спокойное сердцебиение ускоряет бег.       Но… Ему сейчас важнее сделать так, чтобы Антон не охуел на утро. Мальчишка не ведает, что творит (в том числе с ним, с Арсом), а в вопросах близости алкоголь — сомнительный советчик.       Поэтому мужчина приподнимает лицо Антона, нежно касаясь подбородка, невесомо целует в уголок губ, аккуратно отстраняет от себя и за руку ведет в спальню, где… Где просто укладывает студента спать. Тот, конечно, протестует, недовольно ворчит что-то о том, что Арсений — долбаный недотрога, но стоит его голове провести на подушке более пяти секунд, как глаза закрываются сами собой. Арс еще какое-то время сидит рядом с ним, а после, легонько погладив парня по его дурной башке, идет на кухню: полисорб намешивать.       Вернувшись в спальню, он оставляет стакан на тумбочке, обходит кровать и ложится, так же, не раздеваясь, рядом с сопящим Шастуном. Тот сонно ворочается и переворачивается на бок лицом к Арсению, на секунду открывает глаза, хватает мужчину за руку и тут же закрывает их обратно, проваливаясь обратно в сновидения. Попов улыбается: это слишком мило, чтобы быть правдой. И тоже прикрывает глаза.       Сложно сказать, сколько времени проходит с тех пор, как Арсений задремал, но проснуться его заставляет безжалостное тормошение Антоном. Стоит ему только открыть глаза и бросить взгляд на настенные часы, он тут же слышит:       — Арс, давай пожрем?       — Время три часа ночи, Антон, — мужчина вымученно сводит брови к переносице.       — Я у тебя че, время спросил, что ли? — Шаст наигранно хмурится, а затем коротко хихикает. Ему явно полегчало: на тумбочке стоит уже пустой стакан из-под полисорба, да и сон оказал свое спасительное воздействие.       Но как бы велико ни было желание Арсения остаться в кровати и доспать до утра, на уговоры своего особенного студента он все же поддается. Уже спустя несколько минут вода кипятится в чайнике, а в тостере подпекается очередная пара кусочков хлеба. Антон же — совсем уж как дома — разбивает в сковороду яичницу, пока Попов пытается прийти в себя, сидя за столом и подпирая пальцами виски.       Кухню освещает лишь теплый свет подсветки — совсем как тогда, когда Арсений впервые привез Антона к себе. Есть в этом что-то символичное, что-то, что греет душу. Но на данный момент Арс как-то больше ценит именно то, что этот свет не бьет по глазам.       — Будешь? — спрашивает Шастун, кивая на сковородку. По интонации несложно догадаться, что парень додумался спросить это только после того, как приготовил, и перспектива делиться его не сильно радует.       Однако Арсений мотает головой: отказывается. И совсем не понимает, как Антона на голод пробило всего после пары часов сна, перед которыми он еще и выпил столько, что ходить ровно не мог. Он и сейчас не до конца еще пришел в себя: так быстро алкоголь не выветривается, и по Шасту это ой как видно. Особенно когда он ни с того ни с сего говорит:       — Я двадцать лет имел желание хотеть тебя, — он делает паузу в надежде, что мужчина хоть как-нибудь даст понять, что вспомнил этот мем про трудности перевода, но встречает лишь недоуменный взгляд. Он не понял. — Да забей, это прикол такой.       Они стоят на узеньком балконе, на который ведет дверь из кухни, — еще одна прихоть отъевшегося студента. Раньше он иногда, вот в такие вот редкие спокойные ночи без сна, выходил покурить, выглядывая на горизонте алую полоску занимающегося рассвета. Сейчас же он пытается обходиться без никотина, однако ночное стояние с балконными окнами нараспашку у него никто не отнимет. В суетной шастуновской жизни слишком мало подобных моментов, а потому один из них он просто обязан разделить с Арсом.       — Но типа… В каждой шутке есть доля шутки, и… — наконец решается продолжить Антон. А сам смотрит на Попова такими глазами, которые буквально кричат: «договори это за меня, пожалуйста, я ща сдохну от стеснения нахуй». Он, человек, вообще, вроде как, «веселый и находчивый» просто не может найти нужных слов сейчас, в такой важный для него момент, и все, что ему остается, — надеяться, что мужчина рядом с ним — мастер гребаного скрэббла.       Но Арсению не нужны слова. Он мягко улыбается, поворачиваясь к Антону, берет его за руку на миг, а затем скользит кончиками пальцев по предплечью, шее, наконец, очерчивает костяшками линию челюсти и подбородок. А смотрит так, что у Шаста ноги подгибаются и сам он готов рассыпаться, если бы он так мог, конечно.       Арс подходит ближе, вплотную, и приподнимается на носочки, сравнивая уровни дыханий. Шепчет тихо-тихо, словно боится спугнуть:       — Пообещай, что больше не сбежишь.       — Обещаю, — едва успевает прошептать Антон, прежде чем его сносит цунами пьянящего, полного чувств поцелуя. Вот так сразу, без осторожностей и сдержанности, обыкновенно Арсу присущих. Сейчас он смело сминает его губы своими, в порыве неосторожно прикусывает нижнюю и не думает, не думает ни секунды. Отпустив себя.       Им нужен всего миг, чтобы оторваться друг от друга, обоюдно прочесть согласие в глазах напротив и, взявшись за руки, рвануть в спальню. Еще миг нужен Антону, чтобы усадить Арса на кровать, и еще капелька смелости, чтобы толкнуть на лопатки и потянуться к ширинке, стоя на коленях между его разведенных ног. Еще несколько минут назад он даже не знал, что сказать, зато сейчас, когда Арсений наконец-то дал такой долгожданный зеленый свет, парнем не движет ничего, кроме конченого желания подрочить своему преподу.       Разумеется, он не делал этого никогда и никому, кроме себя-любимого, и тут бы впору смущаться и не знать, куда деть руки, но на удивление эти самые руки принимают решения быстрее, чем их хозяин. Казалось бы, под бельем его не должно ждать ничего неожиданного: сам с этим гоняет уже третий десяток лет, да и общажный душ — место не для слабонервных, но, сука, у Арса даже член — произведение гребаного искусства. Антон замирает с ним в руке, внезапно для Арсения поднимая глаза к его лицу.       Антон выглядит потрясающе. Просто восхитительно — глазами Попова. С его твердым членом в руке, так откровенно смотрящий прямо в глаза и так тяжело дышащий от возбуждения. Арсению хочется зациклить этот момент, оставить фотокарточкой в зрительной памяти, смотреть-смотреть-смотреть на такого Антона, пока этот образ не выжжется на сетчатке глаз. Но когда студент на пробу делает первое движение рукой, хочется невозможного — отменить восход.       С локтей мужчина приподнимается на прямую руку — тянется за поцелуем к Антону, подцепляя его за подбородок, и, нехотя оторвавшись, тянет его на себя, коротко шепнув приглашение:       — Пойдем.       Теперь Шастун нависает над ним, не переставая ласкать головку большим пальцем, зацеловывает шею. На этот раз — не оставляя нетронутого местечка. Совсем. Арс от этих поцелуев и прикосновений медленно с ума сходит, с трудом фокусируясь на том, чтобы справиться с антоновой ширинкой — еще одна маленькая трудность наряду с очевидным неудобством.       Антон коротко охает, когда прохладные пальцы Арсения смело обхватывают его разгоряченный и донельзя налитый ствол. И душу готов продать кому угодно за то, что Арс с ним делает. Он сразу задает такой правильный ритм, и Антон подстраивается. Весна — эта сумасшедшая весна — проникает в квартиру сквозь все еще распахнутые окна, а двое на кровати задыхаются, наконец окончательно поддавшись своим на самом деле, не таким уж и сложным чувствам.       Антон кончает чуть раньше, дрожа, пересиливая нахлынувшую слабость, чтобы довести Арсения следом. Тот же — помогает, совсем уже без всякого стеснения направляя ладонь парня своей, липкой. Наконец достигнув пика, он резко выдыхает, блаженно прикрывая глаза. Краем сознания отмечает: пиздец их с Антоном одежде.       Впереди еще душ, тягучие, полные любви поцелуи и бесконечное счастье обоих от того, что они наконец перестали строить из себя «чуть больше, чем друзей». Теперь не «чуть». Теперь все правильно. И, засыпая на рассвете, обнимая со спины своего любимого студента, Арсений думает лишь о том, что хотел бы любить его так, как он, этот яркий, словно квазар, парень того заслуживает. Чтобы не скучал с ним ни на секунду. Вечность любить его.