Часть 16
5 декабря 2025 г., 16:00
Антон в зауженных — к слову, все еще единственных в гардеробе — брюках и сером приталенном пиджаке поверх белоснежной футболки выглядит непривычно интеллигентно. Не Шаст, а какой-то слишком «хороший мальчик» красуется перед маленьким замызганным зеркальцем гримерки на шестом этаже дворца культуры, под самой крышей. В тесной комнатушке чересчур дохера народа, а окон в буквально чердачном помещении не предусмотрено. Не дослужились, не «доигрались» еще до комнат с нормальными освещением и мягкой мебелью прямо за кулисами. Сегодня всего-то их первая игра нового сезона, а среди соперников есть команды и поопытнее, с каким-никаким юмористическим бэкграундом за плечами.
За всей этой ебатней с учебой благополучно пролетело полтора весенних месяца — Антон чуть днюху свою не проморгал. В этом, кстати, и Арс немного виноват: рядом с ним каждый день, как личный праздник души. И тела — когда настрой подходящий. А подходящий он все чаще и чаще, словно насытиться друг другом все никак не могут, не надышатся.
— Антон, позволь? — у зеркала его теснит Алина с полураскрученной тушью в руках. От ее стеснения рядом с ним не осталось и капли, а едва-едва зародившееся общение быстро сошло на уверенное «ничего». Сейчас она даже почти не смотрит на него, и дело уже далеко не в какой-то неловкости и избегании. Дело ни в чем. Оно и к лучшему.
Антон, приличия ради кинув «Да, конечно», отходит к двери и принимается копаться в коробке с реквизитом — где-то там валяются его золотые цепи, идеально дополняющие россыпь колец на пальцах. Честно, Шастун не ебет, каким именно образом эта коллекция расширяется, и то, что не цепи у него, а пластиковый синоним слова «наебос», тоже не особо волнует. Ниче, вот выиграют они сезон, он себе настоящую купит. На память о счастливом, так сказать, "детстве".
— Короче, Тох, — сбоку неожиданно возникает Леха, — знаешь, что делают кофейные зерна перед смертью?
Антон застывает над коробкой, переводит на второкурсника взгляд, красноречиво отражающий его фирменное: «Ты че, придурок, что ли?»
— Молятся! — парень сияет гордой улыбкой, а капитан может облегченно выдохнуть: сокомандник не ебанулся, пока это просто каламбур.
— Поздравляю, коллега, держи, — Шастун вкладывает максимум торжественности в голос, протягивая ему на ладони что-то невидимое.
Чариков поддерживает игру, берет непонятно что в руки, внимательно "рассматривает".
— А это че?
— Ключи от каламбурочной, — хмыкает Антон, возвращаясь к поиску цепей. — Заведовать будешь.
Рядом усмехается Позов, закономерно замечая, что, может, и хорошо, что Леха у них не автор. Впрочем, последнего это ничуть не смущает — его, вообще, смутить сложно.
— Ну че вы, готовы?
В тесной гримерке становится на одного потребителя кислорода больше — Матвиенко пришел забрать команду на финальный прогон с редакторами. У него на шее нелепо болтается бейдж «Сборная Эконома», и точно такой же… аккуратно закреплен на грудном кармане пиджака Арсения, прислонившегося к стене в коридоре за спиной редактора. Мужчина дарит Антону мягкую улыбку, пока до того доходит, что перед ним, блять, его Арс, и судя по бейджу, он сегодня — кто-то вроде их второй няньки.
Ни для кого, кроме Шастуна, это не становится большим открытием: за последние полтора месяца Попов стал неотъемлемой частью каждой репетиции, закрепив за собой статус друга команды — не только ее редактора и капитана со смешной фамилией. Но увидеть его в день игры, и не где-то в зале, а прямо здесь, за кулисами, Антоном воспринимается как чудо какое-то анбеливабельное.
КВНщики в сопровождении Арса и Сереги спускаются к сцене, и Шастуну, идущему впереди бок о бок с кураторами, ну очень уж сильно хочется взять за руку одного конкретного. Переплести свои пальцы с его, крепко сжать в молчаливой благодарности.
Спасибо, что ты здесь.
Мужчины спускаются в зал, оставляя своих студентов на сцене. Соперников пока не видать: Матвиенко выбил своим ребятам самый ранний слот для финальной редактуры. Даже у этого человечка с дебильной кичкой на затылке есть связи. Единственный минус — аппаратура еще не конца настроена, и часть заложенного на прогон времени уйдет на настройку микрофонов и пульта.
Девчонка из стаффа подбегает к сцене с кейсом в руках, и Алина, Дима, Леха и Шастун разбирают из него микрофоны. Всего четыре штуки на команду — суровые реалии студенческой лиги. И когда индикатор на антоновом микрофоне загорается зеленым, местный звукарь кивает, мол, можешь пробовать.
И безграничная любовь Антона наконец находит выход.
— Арс, — парень смотрит прямо в глаза мужчине, расположившемуся на третьем ряду, подальше от редакторской команды, чтобы не мешать работе, — ты прекрасен.
Признание, усиленное динамиками, эхом разносится по пустому залу, а Арсений потрясенно моргает и неверяще улыбается одной стороной приоткрытого рта. Шастун собой горд до неприличия. Громкие слова и плохо спланированные поступки — определенно его язык любви, и плевать, кто и что скажет.
Команда за спиной тихонько ржет, решив, что так капитан заигрывает со "слегка" раздутым эго Попова, Позов лишь качает головой, ухмыляясь выходу на новый уровень антоновых слабоумия и отваги.
Прогон пролетает словно на одном дыхании, и Сборная Эконома окружает редакторов в ожидании финальных правок. И тут начинается. «Вот та миниатюра, которую мы говорили добить по-другому, теперь вообще не к месту», «Песня слабовата, ее бы поменять или вырезать» и «Про Трампа уже неактуально, да и про политику, вообще, лучше не надо».
Антонова эйфория стремится к нулю.
Нет, у них, конечно, есть и шутки, и миниатюры в запасе, но впопыхах менять хорошо собранное выступление перед самой игрой — так себе идея. Матвиенко тоже не в восторге. Он обменивается с Антоном мрачными взглядами, и тот бросает быстрый взгляд на третий ряд в поисках поддержки. Арса на месте не оказывается. Что ж, жаловаться на редакторов мужчине уже стало традицией, так что, может, и хорошо, что Попов ничего не слышал.
Дорога назад на шестой этаж по узкой лестнице проходит в траурном молчании. Шастун достает телефон, чтобы отписаться Арсу по поводу обратной связи, и со слабой улыбкой замечает новое сообщение в чате:
Арс <3
Как редактура?
Антон набирает «Х», и строка предиктивного набора текста вряд подсказывает: «Хорошо», «Хотя» и «Хуйня». Факт и именно то, что на язык просится, если собрать в одно предложение. Но он решает не церемониться и выбирает последний вариант, дописывая: «будем переделывать».
***
Естественно, выходит не игра, а какой-то плохо отрепетированный детский утренник — что и требовалось доказать уверовавшим в свои силы первакам. Не может все и всегда получаться блестяще. Особенно, если переписывать номера за два часа до выступления. По количеству набранных баллов они занимают третье место среди пяти команд — на самое «вот блять почти» от вылета. Впереди с почти круглыми пятерками за все конкурсы — неизменные МГИМОшники с начинающим, но уже пиздец, каким талантливым пародистом в составе, и РУДН, за которых, по слухам, сочиняет специально нанятая команда авторов. Да и в жопу. «Сборная» по традиции зависает на квартире Позова. Не отмечание — так траурный пьяный дебош. Повод-то всегда найдется. И Антону это необходимо. В рот послал он эти утешительные «Вы, ребята, все равно молодцы» и «Хорошая заявка на сезон» от жюри. Очень сильно спасибо. Результат говорит сам за себя, и говорит он, что до заветного чемпионства им еще пахать, потеть и въебывать. А пока остается лишь мрачно прикладываться к бутылке пива, в гордом одиночестве стоя на балконе. Внутри квартиры царят пьяный хохот и несвязные разговоры поверх чьего-то плейлиста под названием из разряда «Когда уже бухой». Антон там, вместе с командой, находиться не хочет. Пока тяжело. Взгляд то и дело возвращается к оставленной кем-то на подоконнике пачке сигарет, но Шастун его упрямо отводит. Он с ночным небом мысленно своим недовольством делится — не хочет своего внимательного слушателя дымом отравлять. Память навязчиво подсовывает воспоминания из начала его пути в КВН. Когда он сам был всего лишь подающим какие-никакие надежды перваком, а вся ответственность ложилась на плечи опытных старшекурсников. Но прошло два года, парни выпустились — играют сейчас в телевизионке, — а Антон, вот, «за главного». И почему-то не покидает ощущение, что это временно, что вот-вот вернутся взрослые, и все будет так, как должно быть. Ну какой капитан из Шастуна, ебанулись, что ли? Пыль ебаная под ногами его предшественника, вот он кто. Не тянет он это все, походу, и в душе не знает, как ему вообще целую команду доверили. Раньше такое в голову вообще не приходило, а сейчас нахлынуло разом с четким намерением потопить — и Антон тонет. Тяжело выгребать на пьяную. Спасательным кругом неожиданно становится появившаяся на балконе Алина. Девушка не очень твердо стоит на ногах, в руке — пивное нечто с персиковым вкусом, а глаза блестят странной решимостью. Она по стеночке подходит ближе и становится рядом, демонстративно тесня его в проеме узкого окна. Антон вопросительно смотрит, но послушно двигается, уступая побольше места. Общество Морозовой его устраивает гораздо больше, чем компания из меланхолии, разочарования и самокритики. — Ты как? — он первым задает вопрос. Ему вдруг становится действительно интересно, что первокурсница чувствует после своей первой игры в лиге. Она нетрезвому Шастуну сейчас кажется его собственным отражением из прошлого, а на рефлексию тянет жестко. Девушка неопределенно ведет плечом, делает маленький глоток и наконец отвечает: — Странно. Мне почему-то до сих пор казалось, что все будет просто. Ну, знаешь, после студвесны там… Антон понимающе кивает, отхлебывая пиво. Почти все и всегда так думают, а, столкнувшись с первым проебом, понимают, что КВН — это, оказывается, нихуя не весело. И уходят. Он совсем не удивится, если сейчас Алина примет такое же решение, если еще не приняла. — Что дальше думаешь делать? — он не хотел бы знать ответ, ведь тот в очередной раз тыкнет в больное «хуевый ты кэп, Шаст». Но все равно спрашивает, потому что жалеть себя не намерен. — В смысле, что? — она непонимающе хмурится, хлопая ресничками. А затем до нее доходит: — Погоди, ты думал, я сейчас возьму и брошу все? Шастун неловко качает головой, начиная понемногу жалеть, что вообще спросил. — Антон, не денусь я никуда, — она вдруг смотрит почти осознанно и твердо. — И теперь уж точно ребят не брошу. — Алина выдерживает паузу, словно решает, стоит ли продолжать, но в конце концов произносит: — Я в КВН реально влюбилась, пусть это и произошло из-за тебя. Она неловко опускает взгляд на дно бутылки, смущенно улыбается самой себе: призналась. — Меня? — старается выглядеть максимально удивленно. Пускай Морозова лучше думает, что он все это время не замечал слона в комнате. — Ну да, — горькая усмешка, — ты офигеть какой обаятельный, шутишь классно, еще и высоченный, как… Не важно, что, а то оскорблю еще случайно, — она тихонько смеется, а затем продолжает вполне серьезно: — Но у меня изначально шансов не было. Видно же, что тебя девушки не интересуют. Антона накрывает новой волной — паники. Он, кажется, даже мгновенно трезвеет. Знал ведь. Знал, что рано или поздно спалится со всеми своими влюбленными взглядами на Арсения и ненормально близким общением для просто-студента с просто-преподом. В том, что сам виноват, сомнений нет — Позов распиздеть не мог. И, раз Алина заметила, то сколько еще человек, кроме нее? Места в голове для загонов по поводу того, что он лидер херовый, не остается. У него теперь новая проблема, которую он не ебет, как решать. — Ну, в плане, — она вдруг хихикает, — извини. Все-таки оскорбила. Тебе ведь вообще не до отношений. Для таких, как ты, игра на первом месте, я права? Алина делает еще один глоток и потому не видит, как выражение полного охуения на антоновом лице сменяется облегчением. Грудную клетку резко отпускает, и легкие требуют новой порции кислорода. Парень делает глубокий вдох, а следом — большой глоток пива, приходя в себя, на землю возвращаясь. Морозова рядом и не подозревает, на каком пиздеце его только что прокатила. — Ну типа, да, — наконец отвечает Шастун. Почти даже не врет: Антон реально живет КВНом. — Ну вот. Так что извини за навязчивость. Выпьем? — девушка дружелюбно улыбается, поднося свою бутылку к его. — За то, чтоб твои песни не вырезали, — усмехается Антон, и стукает донышком своей бутылки по чужой. Сегодня звезды стали свидетелями еще одного совершенно обыкновенного диалога, за который Шастун разом успел пережить всю эмоциональную палитру. Очевидно, звездам до звезды и на него, и на то, что с ним происходит. Но это одно их тех мгновений, когда Антон чувствует себя по-настоящему живым в компании, которая, казалось, совершенно для этого не подходит. Его судьба действительно имеет чувство юмора.***
В аудитории невероятно душно. Не спасает даже то, что сидят они с Позом на дальнем от окна ряду, и назойливые, вот теперь по-настоящему летние, солнечные лучи до них не достают. Это их предпоследний семинар по «Деловым коммуникациям», но Арсений Сергеевич, в отличие от многих своих коллег, даже не думает предложить своим студентам хотя бы начать заранее сдавать зачет по его предмету. Типа «От учебного плана не отходим, для зачета специально выделенная дата существует» — Антон уж и позабыть успел, какой вредной сучарой может быть Арс-препод. Парень вытирает со лба в очередной раз выступившие капельки пота и вчитывается в раздаточный материал. На листе изображены шаблоны коммуникационных сетей, дифференцированные по количеству человек в группе, и шастуновский взгляд сразу выделяет схему для всеканальной сети — потому что на остроугольную пентаграмму похожа. Он ее и на лекции запомнил-то только поэтому. Странным образом его уже совсем не удивляет, что он улавливает на лекциях хоть что-то. Привычным стало дурацкое оправдание перед самим собой же полугодовой давности: «с кем поебешься, от того и наберешься», потому что признать, что он реально начал учиться, Шастун пока не готов. Задание сегодняшней практики по обыкновению обманчиво простое: сформировать коммуникационную сеть под нужды организации, которую Попов наобум возьмет из своей головы, и обосновать свое решение у доски перед всей группой. Антон в жизни бы не вышел… — А теперь изобразите-ка мне сеть, подходящую для команды по изобретению ноу-хау. Кто способен? … если бы не знал ответ. И этот момент можно смело записывать в «исторические», потому что это первый раз за все три года учебы, когда Шастун добровольно поднимает руку на семинаре. Арсений удивлен не меньше, чем антоновы одногруппники, но этот мужчина не был бы собой, если б хоть на мгновение показал это. Все, что Попов делает, — одобрительным кивком приглашает по-особенному любимого студента к доске, где Антон с гордой улыбкой чертит свою остроконечную пентаграмму, не стесняясь отхватить сразу треть оставшейся нетронутой поверхности. И только-только он поворачивается лицом к группе, едва набрав в легкие воздуха для ответа, как Арсений этот воздух разом вышибает лишь одной фразой. — Ну-с, вещайте, Антон Андреевич. По аудитории проносятся привычные тихие смешки, всегда следующие за этим обращением к Шастуну. Только вот самому Антону не до смеха, и, кстати, не до прежнего раздражения — теперь это «Антон Андреевич» ассоциируется только с интимным полумраком спальни, крышесносными поцелуями, чистейшим запахом секса и просьбами перекрыть дыхание дрожащим полушепотом. Член в джинсах незамедлительно напоминает о себе. Антон с усилием сглатывает вязкую слюну, с возмущенной претензией зыркает во внимательно-смешливые голубые глаза преподавателя. О, по лисьему взгляду видно: знает, какой эффект производит. Того и добивался. И Шастун принимает вызов. Прочистив горло, он начинает: — Так как для изобретения ноу-хау необходима бесперебойная генерация идей и постоянный обмен информацией, для решения данной задачи подойдет полностью децентрализованная группа, — Антон говорит настолько заумно, насколько вообще умеет. И вполне походит на того, кто идеально знает весь предмет, а не выучил всего одну классификацию только потому, что она прикольно выглядит. — Поэтому я считаю, что в данном случае стоит обратить внимание на модель всеканальной сети, которую также называют моделью открытых коммуникаций. Закончив, он медленно обводит взглядом притихших одногруппников и наконец останавливает его на Арсе, самодовольно ведя языком по нижней губе. В голове так кстати всплывает победоносное: «Думал меня трахнуть? Да я тебя сам трахну». И трахнул ведь. Теперь еще и в переносном смысле. — И Вы абсолютно правы, Антон Андреевич, — ухмыляется Попов и ставит одному ему известную закорючку в своем блокноте, выполняющем функцию ведомости. — Присаживайтесь, пожалуйста. Тон, которым этот бес бесстыжий все это произносит, на раз-два будит в Шастуне все то жадное и голодное, что просыпается лишь наедине. И провоцировать парня на глазах у целой группы — слишком грязно и нечестно даже для Арсения. С момента, как Антон возвращается за свою парту, начинается его мысленный обратный отсчет: потемневшим взглядом он сопровождает каждое арсово движение, каждую его легкую улыбку и мечтает лишь об окончании пары, одновременно ловя околомазохистский кайф от того, что каждая секунда превращается в целую вечность. Когда звонок наконец звенит, и вся группа до последнего человека покидает аудиторию, Антона хватает лишь на угрожающее «Доигрался» сквозь зубы. Они едва не забывают все свои вещи в аудитории — чуть ли не бегом несутся на кафедру, молясь, чтоб там никого не было. И уже в слава-ебучему-господу-все-таки-свободном кабинете Шастун может дать себе волю, позволить себе все то, что мечтал с Поповым сделать на протяжении последних невыносимо долгих двадцати минут. Он давно крепким стояком вжимается в чужие бедра, шепчет неразборчивый бред с сгиб шеи, прикусывая тонкую кожу, пока руки нетерпеливо разбираются с ремнем. Больше не страшно ничего, потому что, действительно, доигрались оба, да так, что снесло башню напрочь. И все так неважно: ни светлое время суток, ни полноценный учебно-рабочий день, ни то, что они творят в стенах универа. Потому что фантазии должны становиться реальностью. Особенно те, что о сумасшедшем сексе на кафедре.***
Пиздец не выбирает, когда случаться. Не выбирает день недели, время суток и погоду. Но в последнее время случается у Антона самыми солнечными и беззаботными утрами, и эта тенденция потихоньку начинает напоминать проклятие. Теплые лучи, проливающиеся на лицо сквозь невесомую вуаль тюля, будят ласковым прикосновением к векам, ничуть не раздражая. На фоне уютным дождем шумит вода в душе — Арс проснулся раньше. Теперь почти каждое утро для Антона начинается так, потому что перестал самому себе пиздеть: «У меня есть общага, и я должен в ней жить». Нихуя не должен. А хочется — рядом с Поповым быть. Всегда. Шастун лениво потягивается во всю длину кровати размера евро, жмурится довольным котом и подтягивает к лицу телефон. Не принципиально, свой или арсов: ему только время глянуть. Да и какая разница, если доверие между ними безграничное, а никаких секретов друг от друга не… Не было. Сначала взгляд совершенно случайно и без какой-либо заинтересованности пробегается по уведомлениям. Антон их даже не читает — не ему же. Но сообщение с загадочно-тревожным «Охереть, а Тоха знает?» от «Сережкинса» просто не может не привлечь внимание. Остатки сладкого сна мгновенно улетучиваются, не оставляя и шлейфа. Антон садится на кровати, откладывает телефон обратно на соседнюю подушку, но продолжает сверлить его подозрительным взглядом. Чего он не знает? А, судя по вопросу Матвиенко, он чего-то не знает точно. Тревога не бьет по нервам. Она обволакивает мягко, надежно, мимикрируя под тяжелое одеяло, которое холодной зимой придавит к кровати так, что не вырвешься, надавит на грудную клетку так, что невозможно будет сделать полный вдох. Вода в душе перестает шуршать по кафелю, и воцарившаяся вмиг тишина безжалостно оглушает. Антону кажется, что время остановилось, и он застыл в этом моменте, в своих растерянности и непонимании. Уязвимый, толком еще не понимающий, что его ждет, но каждой долбаной клеточкой предвкушающий тот самый пиздец. — Проснулся? — Арсений входит в комнату в одном белье и с полотенцем на плечах, впитывающим падающие с волос капли. По привычке одаривает парня мягкой улыбкой, но тут же серьезнеет, считав выражение его лица. — Антош, что-то не так? Вполне вероятно, что да. — Тебе Серега написал, — он из последних сил старается быть спокойным. Арсений не долбоеб, поймет, что именно не так, когда прочитает. А еще срываться раньше времени не хочется — теплится еще слабая надежда на то, что хуевое предчувствие его обманывает. Напряженные нотки сходу в чужом голосе читаются, поэтому Арс, не задавая тупых и тех вопросов, что сейчас явно лишними будут, обходит кровать и берет в руки телефон, снимая блокировку. Он прекрасно помнит, о чем шла речь в переписке с другом вчера вечером, просто хочет убедиться. И оттянуть момент. Антон провожает подтянутую фигуру мужчины беспокойным взглядом. Будь обстоятельства другими — точно бы залюбовался, но сейчас все его внимание приковано к лицу Попова в попытке разглядеть хоть какие-то эмоции. Но пока из-под маски ледяного спокойствия проступает лишь намек на сожаление, и это пугает сильнее всего. Арсений тяжело вздыхает, собираясь с мыслями. Садится на край кровати спиной к Антону, пятерней зачесывает назад влажные волосы, зарывается в них пальцами и так и застывает депрессивной репликой роденовского мыслителя. — Не знал, как сказать тебе. Давно надо было, еще в марте… Но не мог найти момент подходящий, и… — Да о чем? Все-таки не выдерживает. Да и как тут выдержать, когда главный кошмар начинает сбываться наяву? Голос резкий — скрывает дрожь, а нервы на пределе. — Мне нужно уехать, — звучит выстрелом в абсолютной тишине. — Чего? — Антон неверяще моргает. В груди вдруг, поглотив комок нервов, черная дыра разверзлась. В четвертый раз прокрутив в голове услышанное, он подползает по кровати к Арсению и упирается локтями в матрас возле его бедер. — Куда? Когда? Надолго? — Питер, сразу после сессии и… Не знаю, — Арс на него не смотрит, виноватый взгляд устремлен в безоблачное голубое небо над крышами ЖК за окном. — Сначала речь шла о паре лекций, теперь работу предлагают. С ростом до профессора. Шастун не знает, как реагировать. Его любимому человеку судьба щедро дарит карьерные перспективы, а он радости не чувствует ни на йоту, ни на миллиметр и ни на секунду. Потому что под ручку с перспективами этими бодро вышагивает необходимость расставания. Весь мир — один большой прикол. — Круто, — Антон грустно врет, устраивая голову на коленях преподавателя, и тот запускает пальцы в недавно остриженный к первой игре ежик, непроизвольно поглаживает, так и не посмев взглянуть в глаза. — Арс, ну можно было хоть сразу сказать? А не… Вот так. — Ты знаешь, у меня с признаниями туго, — произносит он еле слышно, и оба вспоминают день, когда они чуть не подрались, как мальчишки, в антоновой "комнате раздумий". — Прости. Шастун с трудом кивает, прижимаясь щекой к чужой голой коленке. Не хочется ни кричать, ни ругаться, ни наговаривать — а ведь так и повел бы себя, если б одно голубоглазое бедствие прекрасной и необузданной стихией однажды не ворвалось в его жизнь, не заставило эмоционально повзрослеть всего за какую-то пару месяцев. Сердце разрывает болью, и, не найдя привычного выхода, она проливается на арсовы колени соленой влагой. Первая крупная слезинка скатывается по скуле, становясь предвестником практически беззвучных рыданий. Антон цепляется за бедра Арсения, прячет лицо, не успев решить: стыдится ли он своих слез, или ему уже похер должно быть — настолько невыносимо вспоминать сейчас бесконечно счастливые последние месяцы и знать, что совсем скоро им придет пиздец. Арсений гладит по крупно сотрясающимся плечам, шепчет, превозмогая собственный ком в горле: — Антош, всего годик пережить, доучишься, и… — Не доучусь, брошу нахуй и с тобой поеду, — сдавленно перебивает вперемежку со всхлипами. — Не думай даже. Не переживай, родной, будем видеться, слышишь? — от обращения щемит сердце. Родной. И истерика вновь накрывает с головой, так, что не позволяет даже распознать отсылку к шутке любимой команды: — Тут всего пара остановок на маршрутке. Не потеряемся, веришь? Антон мелко кивает — снова врет. И не верит. Больше не верит в то, что когда-либо сможет быть снова счастлив, как бы отчаянно того ни хотелось.
