Мираж моих воспоминаний

За окном изредка мелькают облака, перьевыми разводами заставляющие сменяться вид за иллюминатором, который спокойно рассматривали змеиные глаза, коим повезло сидеть около окна. Бакуго это было непринципиально, и он с лёгкостью уступил брюнету желаемое место. Домики, небоскрёбы или долины Северного моря, что омывал прибрежные территории холодом арктических волн — всё это сковывало непривычный офисных дух, разглядывающий некогда огромные территории. Однако всё становится таким крошечным, когда ты летишь на железной птице, что даже не верится, что эти волны могут полностью накрыть тебя с головой. Изуку любил полёты, хоть и не летал часто. Сейчас он мог с уверенность сказать, что ему нравилось в спокойствии смотреть на виды сверху, на то, как воды разбиваются о скалы, на маленькие города, закрытые от взора изумрудных глаз блеклым флёром облаков. И на тишину, которая оплела его в свои сети, несмотря на то, что возле него сидел Бакуго, к чему брюнет не имел никаких претензий, ведь рушить идиллию парочек своих друзей не было ни малейшего желания. Да и за всё время перелётов к компании мужчины он уже привык. Тот интересным образом всегда оказывался рядом. Изуку просто смотрел в окно, иногда прося стюардессу что-то принести, чтобы перекусить, и не обращал должного внимания на человека, косящего на него взгляд. — Мы прилетим туда примерно в полвторого ночи. — спокойно выдохнул в какой-то момент мужчина, облокотившись на спинку удобного кресла, и по привычке посмотрел влево, Мидория кожей ощутил, что на него. Они ехали рядом уже третий рейс, и Катцуки успел привыкнуть к расположению Мидории по левую сторону от себя и почему-то всегда опускал свою перегородку между ними, застывая и скрытно радуясь всякий раз, когда брюнет делал то же самое. Вежливость или нет, но благодаря этому Бакуго мог видеть иногда сопящее лицо, наклонённое набок. Жаль, не дотронуться. — Не самое удобное время. — кивнул его молчаливый собеседник, — Вряд ли мы застанем белые ночи, но если повезёт, то будет неплохо. — и вдохнул аромат принесённого стюардессой напитка, сквозь прикрытые глаза слыша тихую фразу блондина о том, что тот в целом удивлён тому, что в Исландии бывают «белые ночи», — Да, они весьма продолжительны. Но я считаю, что они — то немногое, что нужно увидеть хотя бы раз в жизни. Ты никогда не был в Скандинавии? Брюнет спрашивал это так, словно сам частенько мог выбраться куда-то ради полёта «для развлечения». Но сам-то он далеко ушёл со своими рабочими командировками? Воспоминания нахлынули, а из груди вырвался смешок, в то время как, будто под гипнозом, Изуку колыхал содержимое в гранёном стакане. Да что за глупость, в самом деле. Но когда ему ответили тихим отказом, то невольно повернул голову к мужскому заострённому профилю, который не преминул возможности встретиться с его глазами взором и пожать плечами: — Прости уж, если разочаровал. — но спокойное «Ничего подобного» заставило Бакуго заинтересованно прикипеть глазами к мягкому свету, что ложился с окна прямо на мягкие плечи. Казалось, его ответ только позабавил, отпившего вишнёвого сока брюнета. — Я вообще впервые еду заграницу просто так. — который с улыбкой набрал побольше воздуха в лёгкие, чтобы вновь выглянуть в иллюминатор и сощурить в чистом удовольствии глаза, — Ничуть не разочарован тем, что это будет Исландия. «Просто так?» — пронеслось в голове мужчины, но он наконец отвёл глаза. Страна древних легенд, сурового климата и живописных фьордов — именно таким пред глазами путников предстал Рейкьявик. Затянутый грозовыми облаками, но вместе с тем укрытый словно одеялом — зелёными лугами, что занимали собой тысячи километров. Как и горы, возвышающиеся над ним, встречающем их весьма холодно, но было в этом хладе что-то обыденно обволакивающее. Как мех у старой дедушкиной куртки, как катышки на перчатках, связанных бабушкиными руками. Та часто плела кружево, когда Мидория был мал, но со временем зрение начало подводить, и это хобби шагнуло в пропасть. Оставив его теперь здесь — в Исландии, стоящем возле аэропорта в кружевных перчатках. Ох уж эта обладательница чёрного брильянтового пляжа, базальтовых колонн, скал изо льда и вулканической пыли, горящая под его ногами, и Мидория клянётся — она же поджигала в глубине его сердца всё то, что зацвело при виде представляемой в детстве природы. Вот он здесь. Посреди неё. Изуку вдохнул побольше воздуха, с удовольствием расплываясь в улыбке, пока рука держала за вытянутую ручку собственный чемодан. Ему ещё придётся столкнуться с последствиями тех поспешных сборов, он уверен, но это всё потом. Сейчас — пасмурное серое небо и тишина. — Здесь довольно пустынно, — и чужой женский комментарий проходящей мимо Очако только забавлял, пока она встала около него, ожидая заказанного ранее её мужем минивэна для всех. Иида же заботился о их багаже, — Даже как-то не по себе. — Кому как, — развёл руками брюнет, спокойно продолжая везти за собой свой чемодан, — Однако погода всё-таки прохладнее, чем я думал. Его слова развеялись подошедшим Теньей, который сообщил, что машина вот-вот прибудет, и они поедут к заранее забронированным номерам в отеле, где, наконец, смогут передохнуть после долгого перелёта. Как-никак летели они приличное время, и ощутить под ногами твёрдую землю или, ещё лучше, мягкую кровать — мечтали все. К тому же Мидория неосознанно был рад, что все хлопоты о поездках, которые он сам выносить не мог — взял на себя муж Очако, и он обязан просто отдать ему деньги за все пункты по списку, а в остальное время может спокойно расслабиться, любуясь бессмертными видами. Улыбка с лица не спадала, пусть и была сдержанная и, возможно, большинством воспринялась бы как просто «хорошее настроение». Но Мидория-то мог измерить собственное счастье. И сейчас он хотел просто восторгаться всем, что он видит, пока ему помогли загрузить чемодан в багажник, и они наконец тронулись с водителем в сторону отеля, в город, построенный словно из детского конструктора, что открылся перед парами глаз, обезоруживая то своей природной мрачностью, то извилистыми яркими красками на дорогах. Он был двумя личностями в одной. И поражал каскадами этих разноречий весьма ощутимо. Их отель по сути являл собой уйму построенных чёрных домиков из вулканических пород, из-за чего те обладали по-настоящему базальтовым оттенком. И они расселились в четырёх небольших коттеджах, одноэтажных, компактных, и Мидория сказал бы — весьма миленьких с виду. А главное, стоявших поодаль друг от друга. Попрощавшись с зевающими и спящими на ходу друзьями, омега мельком заметил, что его дом весьма близко соседствует с коттеджем Бакуго, что шёл показательно спокойно, но почему-то складывалось ощущение, что он был чему-то несусветно рад. Интересно, а Бакуго в отличие от него имел возможность заранее выбрать себе место расположения, где бы он хотел жить, или это вопиющая случайность? Вообще не похоже это было на случайность, но Мидория промолчал. Но вот альфа… Почему-то проводил его почти до двери, помогая донести вещи и смотря, как он вытягивает ключ-карту и прилагает её к двери, игнорируя замочную скважину. Та существовала только если электроника неожиданно решит дать сбой. — Наверное, ты не знаешь, но тут есть «общий дом». С библиотекой, залом и просто местом для общих посиделок. Рано утром там, скорее всего, никого не будет, — донёсся голос позади, и Мидория развернулся, проводя взором в ту сторону, в которую кивнул мужчина, который сделал существенный акцент на своих последних словах, — Приятных снов, Брокколи. — и прощально кивнул ему, выуживая тот же кивок. — Да, и тебе, Бакуго. — кивнул брюнет, мельком обернувшись и быстро закрываясь в своём доме, что вызвало на лице блондина лишь лёгкую улыбку, после чего он спокойно отправился в свой. Средь улочек полупустого города витала своим шлейфом глубокая ночь, которую игристо украшали звёзды, везде следуя за нею и иногда создавая между собой странные узоры. Люди позже назвали эти узоры созвездиями. И вроде бы этот импровизированный отельный городишко должен спать, но кое-кто встал пораньше, намереваясь проведать ту местность, о которой ему рассказали, а кто-то так и не смог уснуть, находясь на кухне и заваривая себе кофе, который, благо, предоставили за какие-то деньги. Кухня, исполненная в серых цветах и освещаемая только рассветным светом, мужчине казалась пустой, и он забрал бы кофе в зал и выпил его там, но то окно, через которое он мог видеть вход в интересующий его дом — не позволяло отойти ни на шаг. В глубине души Бакуго понимал, что его слова могли быть просто проигнорированы, и омега может спать без задних ног, а не как он, дурак, пытаться бодрствовать. В конце концов, глупо с его стороны быть уверенным в том, что он знает этого человека достаточно хорошо, чтобы намереваться предсказать его действия. И Бакуго это понял в тот момент, когда отставил пустую чашку на столешницу, всё ещё не сводя глаз с закрытой двери. Откроется ли та вообще? Чего он ждёт? Брюнет просто спит, и он единственный, кто здесь страдает непонятным идиотизмом. — Лучше опять попытаюсь уснуть. — подсказал ему разум, и мужчина оттолкнулся от стола, чтобы побрести к кровати, которая, он уверен, ждала его более отчаянно, чем та дверь, на которую он полчаса безотрывно глядел. Только вот он просчитался, и та всё-таки открылась. Через несколько часов, когда предрассветная зоря уже упала на покатые крыши домов, затихших во сне своих владельцев. Дверь открылась, медленно, едва слышно, и в её тёмном проёме мелькнула тень, прежде чем появилась сама фигура. Мидория стоял перед светлым выходом, перенося вес с одной ноги на другую, словно в сомнениях, стоит ли вообще выходить. Но прохладный воздух манил. Манило пустое пространство, манил запах утреннего тумана, лёгкая сырость в воздухе, ночная прохлада, ещё не рассеявшаяся под солнечными лучами. И манило место, о котором говорил Бакуго. Да, возможно, его легко прочитать по таким желаниям, но если блондин ему не соврал, то он обязательно отблагодарит его как-нибудь позже. Брюнет осторожно прикрыл за собой дверь, кутаясь в лёгкий тёмный кардиган, спускающийся прямо до щиколоток, который он накинул поверх домашней рубашки. На удивление, в столь ранний час он чувствовал себя вполне бодрым. Даже для себя обычного — это было странным предвкушением небольшой одиночной прогулки. Часы даже шести не пробили, а он медленно дошёл до «общего дома», осторожно толкнул дверь и вошёл в полутёмное пространство. А после прислушался. Не хотелось бы ненароком застать чью-то душу в этом месте, когда его целью являлось тихонько отведать ступнями рассказанные залы, скрипящие под половицами. Рука дотронулась до шершавой двери, открывая пустую комнату со стеллажами книг и широкими, высокими окнами с лёгкой полупрозрачной шторой. Зелёные глаза внимательно прошлись по пространству, а после брюнет, напрягшись, застыл в коридоре, озираясь по сторонам. Точно ли никого не было? Казалось, нет. Но он проверил ещё раз, шумно вдохнув кислород на наличие феромонов. Пусто. Только после этого парень несмело прошёл внутрь, закрывая за собой весьма старую на вид дверь. Та неудобно заскрипела и проехалась этим скрипом по его ушам так, словно он маленький ребёнок, посмевший делать что-то за спинами у родителей. Но кого этот скрип затронет? Уж точно не того, кто, удивившись наличию патефона в такой комнате, неуверенно застыл перед ним. Пластинки, пластинки, пластинки… Он никогда не увлекался винилом, чтобы понимать в нём достаточно, но был достаточно образован, чтобы знать, как поставить одну из этих пластинок на иглу так, чтобы заиграла мелодия. Патефон стоял на массивном деревянном столе, а его латунная труба поблёскивала в тусклом свете, словно приглашая кого-то всё же нарушить тишину. Мидория провёл пальцем по стопке пластинок, запылённых, но аккуратно расставленных. На обложках мелькали названия на исландском и английском — классические вальсы, народные мелодии, что-то современное с непонятными символами. Но его рука замерла над пластинкой в тёмно-синем конверте, где золотыми буквами было вытеснено: П.И. Чайковский — «Вальс цветов». «Надо же…» — подумалось, и уже через мгновение именно этот выбранный вальс был поставлен на проигрыватель. «Щелкунчик». Омега несмело сделал шаг в сторону, затем ещё один, чувствуя, как ритм мелодии подхватывает его и ведёт поворотами по затихшему паркету. Одна рука медленно поднялась, точно касаясь воображаемого партнёра, другая словно была вложена в чью-то крепкую ладонь, желая позволить нести его этому ветру столько, сколько тому заблагорассудится. И собственная тень не отставала от него, когда движения, наперво скованные — постепенно становились легче, пока вязаная ткань кардигана колыхалась в воздухе, отвечая его такту. Прикрывала вуалью или, быть может, длинным плащом. Рясой или всё же мантией? Прикрыв глаза, Мидория попытался полностью раствориться в этом мелодичном мире, делая шаг вправо, поворот вправо и снова шаг вправо. Пока затылком не почувствовал чей-то взгляд. Тогда замер, едва дыша, и медленно повернул голову, почему-то ожидая, кто там может стоять. Странно, что первым, на что он обратил внимание — был запах мёда. Мужчина расслабленно плёлся вдоль небольшого широкого коридора вниз по лестнице, изрядно успев подустать после утреннего спортивного зала на втором этаже, который помог отрезвить голову и хоть на час убрать из головы прокажённые мысли о вежливой низкой фигуре, на которую алый взгляд невольно обращал внимание всякий раз, когда она проходила рядом. И отрезвило. Всё встало на свои места, и со свежей головой Бакуго быстрым перебиранием ног стремился уйти из «общего домика», пока сюда не заглянули люди, но, как оказалось, те уже были на первом этаже. «Рано эти ублюдки пожаловали». — и это абсолютно не радовало. В такую рань альфа никого не хотел видеть, крове разве что… Нет. Никого. С какой-то комнаты доносилась едва уловимая классическая музыка. И эта комната была как раз таки той, мимо которой стоило бы пройти в любом случае, если он хочет выйти на улицу. И мужчина намеревался просто пройти мимо. И уйти. Уйти, словно его здесь и не было, но приоткрытая в небрежности дверь привлекла внимание узкой боковой прорезью, что позволяла свету из зала пробиться в коридор, и именно через неё Бакуго заметил движение. Странное и чересчур плавное для обычного шага. Он остановился и нахмурено впился в эту щель, чтобы после тихо подойти к ней и, затаив дыхание, заглянуть внутрь. Ох, это был… вальс? Да, это точно был он, потому что эти движения мужчине были знакомы. Но он редко мог видеть, когда этот напыщенный танец танцуют так… отчаянно и искренне. Возможно, потому, что танцевал тот, кто доселе никогда не делал этого при нём? Мидория. Он узнал его за мгновение. И это был наверное последний человек, которого альфа надеялся застать за подобным. Но сейчас он стоял в тени, наблюдая, как омега кружится, как его воздушная рубашка слегка развевается при каждом повороте вправо, внемля кружевным перчаткам, которые добавляли этому точному силуэту мягкости, словно в эспрессо налили молока. Не просто налили. Вылили так резко, что образовавшийся кофе вылился за край. Бакуго невольно почувствовал, как что-то сжимается у него в груди, и он так и замер у порога, пока его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а рубины жадно рассматривали то, как брюнет вальсирует с кем-то невидимым в центре зала. Отдавая эту партию пустоте так неистово, будто бы действительно хотел так же с кем-то станцевать. Мидория смотрел перед собой таким благовейном взглядом, что в пору было бы позавидовать этому невидимке, в руках которого молчаливо кружился полупрозрачный силуэт, с каждым последующим оборотом которого тёмные заплетённые волосы надрывно норовили рухнуть о плечи. Лунный свет струился через высокие окна, окутывая фигуру серебристым сиянием, и на мгновение Катцуки почувствовал, будто перед ним кто-то явно другой, не брюнет, обычно уставший, размеренный и суровый ко всему вокруг, что выбивается из его чёткого мира. Ведь то, с какой грацией перед рубинами двигались, то, как стройные ноги будто едва касались пола, а кружевные перчатки на тонких руках мерцали, словно от вспышек софитов… Всё это не вязалось с образом извечно скучающего человека, в одиночестве пившего алкоголь. Точнее, вино. И вот снова поворот, поклон, поворот, и Мидория вдруг начинает кружиться вокруг своей оси, вытанцовывая каждый такт той музыки, что сопровождает его. Флеккерль, сказал бы Мидория, это настоящее искусство венского вальса. Но Бакуго понятия не имел, что это. Просто выглядело это обворожительно, когда его танцевал такой… «Принц…» — мелькнуло в голове у мужчины, и он тут же сжал зубы, отгоняя глупую мысль. Но она вернулась вновь, будучи более навязчивой и яркой, когда Мидория, запрокинув голову, замер в полуповороте, а его профиль обратился к вставшему солнцу, которое превращало его угловатые черты в ювелирную резьбу по серебру. Во что-то, что человеком создано быть не могло априори. Возможно, он взаправду принц? Кто-то аристократичный и воссоединяющий в себе слишком много условностей и предрассудков? Или кто-то… кто скорее назовёт себя эдаким павшим аристократом, нежели признает в себе королевскую кровь? Бакуго шагнул в зал, и дверь за ним даже не захлопнулась, но скрипом проговорила медленно повернувшемуся к нему омеге, что кто-то посмел нарушить целостность его танца своим эгоистичным появлением. Но мужчина не стал бы прятаться — просто зачем? Он уверен, что его кожей ощутили ещё задолго до того, как он вошёл внутрь уверенными, почти вызывающими шагами, вот только… внутри всё перевернулось, когда их взгляды столкнулись, как чистейшие противоположности. И зелёные глаза оценивающе прошлись по его одежде, чтобы после, прикрывшись, возобновить конец вальса. Словно тем самым сказали, что его нагло прервавшее присутствие ничего не меняет. — В такую рань и ты здесь… — и в этот раз Мидория не остановился, продолжая выполнять пируэт, который заставил контрастный кардиган сползти с его плеча, — Тренировался? И как назло, он не стал поправлять ткань. И как назло, сам Бакуго даже не думал отвечать на чужой вопрос. Ответ был и не нужен. Его попросту не ждали. И в итоге, завершив своё сольное выступление, остановились, чтобы отдышаться, вдыхая пыльный воздух через нос. В этой комнате явно не было частых гостей. Но в изумрудных глазах, скользнувших по нему искоса, несмотря на внешнюю сдержанность, мелькнуло нечто непривычно вязкое и несвойственное — стыд? Смущение? Бакуго не успел ухватить этот оттенок, прежде чем привычная полуулыбка вновь опустила завесу, ловко пряча трепет за вежливой отстранённостью. Какое упущение. — Ты всегда так танцуешь, когда думаешь, что тебя никто не видит? — и его голос от этого стал приглушённым, даже низким, но прозвучал неожиданно мягко. Мужчина сам удивился такому тембру. — Так же часто, как ты любишь подсматривать за людьми, Бакуго, — а Мидория, проведя пальцем по патефону, замедлил вращение пластинки, отчего музыка захрипела, растягивая ноты в надтреснутый стон, — Надеюсь, я доставил тебе удовольствие. — и кивнул в прощании. Только вот никто его отпускать не планировал. Резко разворачиваясь к выходу, запахнув на себе кардиган, как рясу, омега едва ли приблизился к дверному проёму, как ему тут же перекрыли путь, делая шаг вправо и становясь прямо перед ним. Тонкая бровь недвусмысленно взлетела вверх, посмотрев на альфу, который одним движением ноги прикрыл дверь — да так, что, скрипнув, та захлопнулась. И молча всмотрелся в силуэт, который за счёт вязанной накидки выглядел таким округлым…? В рабочих костюмах, казалось, всегда были подкладки под плечи, из-за чего чужая фигура выглядела строгой, и сейчас это алыми глазами было подмечено мимо воли, как по указке. И почему он был так доволен этому открывшемуся факту? Игла на патефоне противно задрожала, и вальс сбито начался вновь, из-за чего брюнет, вздрогнув, обернулся назад, удивляясь: «Дьявол, всё-таки я понятия не имею, как этим пользоваться.» — и вместо просьбы Бакуго отойти, решительным шагом пошёл назад, чтобы просто вынуть пластинку и положить её, как положено, в её иссиня-чёрный конверт. Вальс, задержавшись, наконец-то оборвался. — Ты танцевал… прекрасно, я бы сказал. — сперва брюнет хотел просто поблагодарить за комплимент, но осёкся, услышав приближающиеся шаги, — Кружил, словно разделял этот вальс с кем-то у себя в голове… — а когда он захотел развернуться, то Бакуго уже стоял сзади, и тепло его дыхания коснулось напрягшейся шеи, — Восхитительно, правда, но… Может, сменишь партнёра? И смуглая рука, протянутая около утончённого плеча, пригласительно раскрыла ладонь. — Ты…? — вдохнул омега и опустил плечи, виновато смотря на доверчивую руку, — Ох, Бакуго. Я боюсь, что вынужден тебе отказать… Я не танцую вальс ни с кем, кроме разве что отца. И то, если он просит. — но Бакуго услышал в этих словах отблеск того, что, «если бы не это», то Мидория был бы не против разделить танец с ним, — Мне жаль. И последнее «Мне жаль» заставило вдуматься в рассказанные ему детали человеком, который, аккуратно поставив пластинку на место, замолчал. Бакуго нахмурился, а его рука, всё ещё замершая в воздухе, сжала и разжала пальцы перед тем, как нерешительно опуститься вниз, на столешницу, всё ещё приобнимая брюнета чем-то, чем он мог его обнять. Он держался на почтительном расстоянии, боясь его сократить, но рубины ничуть не стеснялись рассматривать тот подвязанный неряшливый низкий пучок на затылке, который почти распался. Сближаться телом было неуважительно, но… иное дело волосы. Руки неосознанно дотронулись до прядей, и вдруг альфа понял, что никогда не видел парня с заплетёнными волосами, ведь обычно они вились тёмными волнами у шеи, будто тени, пытающиеся скрыть дрожь в затылке и в целом скрыть затылок. Сейчас же едва-едва державшаяся резинка почти ударилась о половицы, упав на пол. — Отец… — повторил он глухо, как будто пробуя на вкус слово, которое внезапно стало шипом в горле, пока его рука, поднявшись и почти коснувшись выбившегося локона, замерла в сантиметре, превратив жест в нелицеприятный вывод, — Значит, твой вальс… — голос сорвался, заставив Бакуго разочарованно сжать челюсть, — не совсем танец. «Неужели больше он действительно ни с кем не танцевал? Это ведь… Так старомодно.» — договорил кто-то за него и тут же дополнил, — «Но в этом что-то есть.» — Дань традициям. Да, — поправил омега тише, а тонкие чёрные кружевные пальцы сами собой потянулись к распущенному пучку, но Бакуго опередил его. Альфа аккуратно подхватил почти упавшую шелковистую прядь, стараясь не касаться при этом кожи и без слов говоря, что он поможет. Брюнету понадобилось всё мужество, чтобы молчаливо кивнуть, решив тем самым сгладить момент с отказом в вальсе. Однако, ощутив мужские движения у затылка, что были нарочито медленными — Мидория понял, что всё-таки лучше бы он сам себе подвязал волосы. Всё его тело, затаившись, ощущало, как мужчина осторожно обвил тёмный локон вокруг указательного пальца, нежно распутывая узлы волос. Только вот омега не знал, что блондин намеренно замедлял каждое своё движение. Проводил большим пальцем по локону, расправлял невидимые морщинки и приглаживал их, прежде чем аккуратно собрать волосы в новый низкий пучок. А после незаметно прижаться к нему, чтобы попробовать вдохнуть хотя бы какой-то аромат. Что-то кроме мёда. Своего собственного приторного мёда. Но… абсолютный штиль? Словно перед ним бета. И это было так неправильно, чёрт возьми. Бакуго знал, что никакие блокаторы не могут настолько погасить феромоны. Кроме разве что специально назначенных. Но Мидория не выглядел как человек, которому могли понадобиться такие специальные медикаменты. Но в чём тогда причина? — Но если никто не увидит, то…? — Бакуго замедлился, наблюдая, как мурашки бегут по шее брюнета, и он попробовал проговорить это шёпотом, пока его губы почти успели коснуться жемчужного уха. Думая, что хотя бы за счёт вспыхнувших эмоций он сможет учуять что-то сладкое или терпкое. Только вот это снова была неудача. И что-то недовольно прищёлкнуло в глубине него языком. Словно не смогло насытиться желаемым. — Я увижу, Бакуго. От себя не спрячешься, — а ему в это время пробормотали ответ, потянувшись к собственным прядям, желая проверить пучок, но Бакуго перехватил эту руку, мягко прижав её к столешнице, — …Да и с течением времени я понял, что вальс действительно лучше танцевать только с близкими мне людьми. Это не связано лично с тобой… — а Мидория резко оборвал свой рассказ, спрашивая, — Что ты делаешь? — пока его ладонь накрыла чужую, гипюровую, оставшись поверх пальцев. Тот обратил на это внимание, но ничего не сделал, пока мужчина был на «почтительном расстоянии». «Словно он мне доверяет, но…» — Бакуго не мог не заметить готовность парня к чему бы то ни было, если он хотя бы подумает в сторону чего-то непристойного. Ведь его феромоны, он уверен, омега считывал как чёртов портативный компьютер. И это было нечестно. Мужчина слегка надавил на эту хрупкую ладонь. Почему он не может ничего ощутить? Даже намёка, хотя бы тонкого. Его пальцы легли меж чужих тканевых. Он бы мог наклониться к шее и грубо вдохнуть, и да, он мог, но… но медленно разжал хватку, словно отпуская птицу, которую боялся поранить. Напряжённая фарфоровая шея вздрогнула, пока рдяные глаза не могли оторваться от аккуратно заплетённой им же макушки, что прямо сейчас, возможно, пожелала бы остаться распущенной. Хорошо, что омега не мог читать его мыслей. Хорошо, что брюнет думал, что они всё ещё говорили про вальс. «Я не должен его заставлять.» — решил кто-то внутри него, и Бакуго был полностью согласен с этим решением. Мидорию раздражало, когда ему не предоставляли выбора и заставляли делать нежелаемое. Не просто раздражало. Он это ненавидел. А потому мужчина совершенно точно не хотел заставлять замершего перед ним брюнета что-либо делать. Пусть ему действительно хотелось увидеть этот странный вальс ещё раз в чужом исполнении. Возможно, прочувствовать на себе? Это было так странно, ведь он никогда не любил вальс. Он знал, как танцевать, когда-то учился, но… желать этого? Почему сейчас его «желание» впервые выходило за рамки его обычных желаний? И почему Мидория, обычно не терпящий двусмыслия, так тихо молчал, стоя спиной к нему, доверчиво находясь в шаге от стола с замолчавшим патефоном? Он ведь мог уйти. Сбежать. Так почему стоял? — …Если не хочешь сегодня, то я не против. У нас ведь ещё много времени, не так ли? — Бакуго слегка наклонился вперёд, склоняясь к уху шёпотом, что обвился вокруг омеги, как виноградная лоза. — Необязательно спешить. — и только тогда он резко развернулся: — Я боюсь, ты не понял. Я не- — и поджал губы, наконец осознав, насколько близко они были друг к другу всё это время. Если бы мужчина захотел, то смог бы легко прислониться к его телу и сделать всё, что только могло взбрести ему в голову, и брюнет тоже осознал это весьма быстро, а оттого отошёл на шаг назад, увеличивая дистанцию, насколько это представлялось возможным. Понимая, что ему при всей «возможности» ничего не сделали. Кроме разве что низкого пучка на голове, заботливо закрученного резинкой. — Я не прошу вальса, — аккуратно продолжил блондин, не предпринимая попыток сократить то мизерное расстояние между ними. Оно, похоже, было жизненно важно человеку перед ним, — Просто… не лишай меня шанса, ладно? — линия плеч напряглась под его взглядом. Тишина затянулась, как рана под повязкой. Мидория скосил глаза в сторону, потерявшись им между полок, а пухлые губы дрогнули в усмешке — горькой, выжженной, словно пепел после пожара. Ему не стали говорить причину, а Бакуго мог только смотреть. Точно не спрашивать. И так он застыл, изучая чужой профиль в обрамлении утренней дымки: скулу, подрагивающую от сжатых челюстей, веко, прикрывающее глаз в попытке скрыть вспышку чего-то живого под слоем ледяного спокойствия. Рубины заметили, как напряглись мышцы на скулах омеги — Мидория стискивал зубы, играя перед ним в принятое спокойствие. Но спокойным он точно не был. Его задела его просьба. «Твой вальс — ложь.» — мысль ударила в висок, острая, как осколок зеркала, а мужчина прикрыл глаза, и перед веками всплыл тот самый пируэт, запрокинутая голова и рука, по-лебединому замершая в воздухе там, где должно было быть чьё-то плечо, — «Ты танцевал так, будто… я уже держал тебя за талию.» — Я ничего тебя не лишаю, Бакуго. Я ведь пообещал. — и чужая усмешка была почти готова сказать ему что-то ещё, но брюнет прижал её силой и со скрипучим смехом закончил, — Ладно… Эм, неважно? Раз мы всё разъяснили, то, думаю, следует идти по домам. Нам завтракать скоро. — а после и вовсе отстранился и попытался сбежать до того, как ему успели бы ответить. Только ему всё равно успели. Сказав это с серьёзными напускными бровями и уверенным взглядом, но чертовски предательской и уязвимой интонацией, которую сразу же считали руки, что уже сжали дверную ручку, чтобы покинуть удушающую библиотеку. — …Ты будешь ездить со мной? — «Что…?», как и обернувшейся на его голос взгляд, — Очкастый забронировал нам отдельные машины, но… я бы хотел, чтобы ты составил мне компанию. Если ты не против. — Ты… — но ответить ему внятно так и не смогли — не успели, ведь голоса зашедшей японской речи их друзей выбили остатки любой откровенности меж ними, и вместо неё в воздух взлетело туристическое предложение «Ехать к Золотому водопаду!», которое, кто бы знал, окажется настоящим испытанием. К которому Мидория никогда не готовился. И которое он узнает только днём.