Мираж моих воспоминаний

Накроет нас с тобой, но застынет небо вокруг.

Неровный вздох укроет дрожь с уверенных губ.

Танцевать под дождём — прерогатива не для тебя.

Что насчёт поцелуя? Прости, шучу, как всегда.

После весьма долгих и изнурительных взвешиваний «за» и «против» — Мидория всё же отдал руль в руки Бакуго, стараясь расслабиться в пассажирском кресле, внушая себе мысль, что раньше, когда Бакуго был водителем — проблем же не возникало. Это не мешало время от времени поглядывать на альфу, чтобы остальное время наблюдать за проносящимся видом за окном и девственно чистой природой, окутанной смогом то ли облаков, то ли тумана. В любом из этих случаев — Мидория остался бы доволен. До водопада с Рейкьявика ехать целых сто тринадцать километров, так что им в любом случае проводить вместе ещё как минимум ближайший час. И именно поэтому, решив не тратить такое количество времени впустую — Мидория начал подумывать о том, куда бы ему съездить после, и желательно в одиночку, чтобы лишний раз не злоупотреблять желанием Бакуго наконец найти и себе какую-то компанию среди парочек. Очевидно, что до этого в таких поездках мужчина всегда ездил один — он сам об этом говорил, но извечно быть его компаньоном брюнет не намерен, учитывая, что в эту страну он приехал по личным причинам, а не как обычный турист — Может, всё-таки скажешь, куда свернуть? — голос Бакуго прозвучал резко, словно удар грома в тишине, из-за чего брюнет невольно дёрнулся, случайно задев ногой бардачок, — Ты ведь хочешь куда-то поехать, кроме этого дремучего шумного водопада, верно…? — и это заставило мужчину более мягко и тише закончить, поглядывая на удивлённые тонкие брови. — Что? — которые тут же стали строить из себя невинность, не думая о том, что складка между ними весьма красноречиво выдаёт мысли о том, «Где же я мог дать слабину и пищу для таких размышлений?», — С чего ты взял? — Если я не прав — поправь меня. — а мужчина мог лишь размеренно пожать плечами, — У тебя на лице всё написано, когда ты о чём-то думаешь, — замечая, как Мидория едва сдержал раздражённую улыбку, не желая развивать эту тему и сменяя её сразу же, отворачиваясь к окну: — В любом случае, следи за дорогой. Грубоватыми движениями парень закутался в складки дорогого шерстяного пиджака — тёмно-изумрудного, в тон глазам, попутно поджав к себе ноги, на которых были надеты молочные штаны палаццо. Возможно, это смотрелось несуразно и комично со стороны, однако сейчас брюнета это мало волновало. Поэтому он даже не замечал, как всё это время на его наряд украдкой поглядывали, ничего не говоря, но рассматривая с головы до пят что-то отличаемое от привычной строгости. Нет, Мидория не обратил на это внимания. Его глаза отвлекались на низкий туман, окутывающий силуэты далёких скал и проносящийся мимо его закрытого бокового окна, на которое брюнет опёрся плечом, стараясь игнорировать ненавязчивый медовый флёр, заполняющий салон автомобиля. Но тот будто пытался обволакивать его со всех сторон, словно тёплая янтарная капля, медленно подступаясь вдоль кожи. Сказать на это было нечего, ведь сам запах был весьма спокойным и не вызывающим, брюнет добавил бы слово «обычный», если бы осмелился прокомментировать феромоны мужчины вслух. Но он не стал. Лишь удивился тому, что именно мёд стал основой, ведь он-то думал, что феромоны Бакуго отдают лишь медовым бренди. Оказалось… что у него двойной феромон? «Как и у меня?» Дорога вилась змеёй сквозь исландские пустоши, где вереск цеплялся за камни, пока их тишина цеплялась за звук колёс автомобиля, но лишь для него. Того кто наблюдал за этим всем и упорно игнорировал откровенное внимание к своей персоне. Бакуго же не мог молчать, уже подозревая, о чём брюнет думает ещё с того часа, когда тот вновь скривился на предложение побыть их общим водителем по сегодняшним туристическим местам. Мужчина сам отчасти не понимал, почему его так тянет вызываться водителем всякий раз, когда в салоне на переднем сидении едет он. Не то чтобы это было впервые — конечно нет. Раньше, когда он был в отношениях, он тоже часто был за рулём, пусть и по той простой причине, что его тогдашние пассии попросту не умели водить. И всегда вздрагивали на резких поворотах, которые он делать обожал. Ох, да. Вот в чём дело. Мидория был первым на его памяти, кто не кричал «Осторожно!» всякий раз, когда он сворачивал руль, хотя с ним и не хотелось постоянно срезать дорогу. Странно даже, но брюнет будто доверял ему в этом, пусть и поглядывал время от времени в его сторону для профилактики, но всё же доверял. Быть может, причина была в том, что он сам был гонщиком, а потому такие резкие повороты не были для него чем-то новым и страшным? Может быть, но не в этом дело. Дело в том, что, несмотря на то, что Мидория обычно сам всегда был у руля — он не отказывал ему в эгоистичном желании перехватить эту несчастную баранку. Пусть и смотрел всегда с красноречивым раздражением, но без слов соглашался, если он правильно скажет об этом. «Что ж, мне это нравится, да?» — Бакуго не смог подавить расслабленную улыбку, которая скользнула по его лицу, словно солнечный луч, пробившийся сквозь облака и высветивший его сощуренные глаза. — Мы поедем, куда ты захочешь. Можем прямо сейчас свернуть с пути. — и он продолжил, не поворачиваясь к изумрудам, но чувствуя, как те уставились на него с немым вопросом, — Всё-таки это ты мечтал приехать сюда. И я уверен, что ты знаешь намного более прекрасные места, чем Гюдльфосс. — несомненно, они были рады такой лести, но флёр гордыни снесло хладной водой, едва ли Мидория переспросил, ощетиниваясь на такое решение, ведь тогда — в библиотеке — он не смог внятно ответить на подобное предложение. Неужели его тогдашний ответ восприняли как «согласие»? — Мы…? — его голос предательски затих, выдавая его замешательство и дёрганую вежливую улыбку, — Разве ты не хочешь поездить один, например, туда, куда ты захочешь? — с которой скрестили руки на груди, а брюнет попытался безмятежно уставиться на дорогу перед собой, а увидев, что на него косят взгляд — отвернулся к своему окну. Бакуго фыркнул и закивал головой, словно ожидал этого жеста с самого начала, и простодушно отметил, пока его голос стал тише, почти нежным: — Мне нравится твоя компания. С тобой… — и застучав пальцем по рулю, мужчина едва смог подобрать слова, которые в его голове весьма прочно закрепились за молчаливым, но всегда отвечающим брюнетом, — …спокойно и тихо. Омега никогда не вёл себя с ним высокомерно. Он в целом проявлял эту черту, если таковая в нём и была, только в редкие случаи, и даже с их учётом такая надменность воспринималась со стороны… странным одобрением? Он словно всякий раз непредумышленно одобрял поведение брюнета про себя, когда тот закатывал глаза на простецких ублюдков, поверивших в своих силы и подошедших к нему сперва с уверенными спинами, а после уходящих с плотно сжатыми челюстями. Мидория даже не интересовался ими — Бакуго видел это. Но что бы он сделал, если бы брюнет кому-либо из них ответил взаимностью…? Он даже сказать не может. Потому что сам не может себе представить хотя бы приблизительные эмоции. Он никто ему, но… но сейчас Бакуго немного приоткроет окно с его стороны, чтобы попробовать разрушить каменную тишину и стать в ней кем-то. И ветер помог ему в этом. — Дьявол…! — прошептал омега, откидывая голову на подголовник и пытаясь пригладить непокорные пряди. Его взгляд скользнул по профилю Бакуго, задержавшись на резкой линии скулы, подчёркнутой солнечным светом, — Зачем? — Расслабься, — хрипловато произнёс Бакуго, намеренно усиливая грубый бренди, что сгустился в воздухе, вынуждая Мидорию прикусить губу и попытаться резко потянуть за ручку вентиляции, но, не успевая получить облегчения — застыть от ударной дозы мёда, — Тебе идёт. «…Считывает мои феромоны всё-таки?» Но не отвечает на них. Вопреки желанию словить хотя бы какую-то реакцию — мужчина чувствовал только стерильную пустоту салона, не наполняемого ничем, кроме его собственного мёда. Вновь ничем. Спросить об этом напрямую он не мог — это уже верх неприличия, но зато прекрасно мог осознать, что эта пустота венчала образ тихого брюнета с самого первого дня их знакомства, отгороженный барьером вежливости. Брюнет морщился, когда отголосок бренди становился слишком навязчивым, но никогда за все те несчастные недели их знакомства — не отвечал взаимностью. Поток ветра волнами подхватил чужие волосы, а Мидория тихо выругался, не понимая, что сподвигло блондина на этот бездумный шаг, из-за которого его уложенные таким трудом волосы вновь превратились в привычную волнистую шевелюру. И он понятия не имел, о чём думает мужчина, сидящий рядом с ним и так отчаянно пытающийся почувствовать что-то неуловимое, но вместо этого ощутил лишь: — Чувствуешь? Влажность в воздухе меняется. — спрашивая о нарастающем шуме водопада, который виднелся вдалеке, когда они подъезжали к обустроенной парковке. — Водопад… мы приехали. — протянул воодушевлённый мелодичный тембр, и Мидория тут же застегнул на себе удлинённый малахитовый пиджак, окутывая шею бордовым шарфом — кашемировым, слегка кашлатым на концах. Он был не новым, но брюнет замотался в него с особой любовью, открывая дверцу салона, едва ли они остановились. Влажный воздух так и бил в ноздри, пока сама машина остановилась на забитой внедорожниками парковке, после чего оба парня вышли из автомобиля и спустились глазами по склону. К каменистому выступу прямо над бурлящим потоком вела небольшая асфальтированная тропа, окружённая заборчиком и зелёным покрывалом в виде мха и травы. Мидория затаил дыхание, Бакуго видел это, видел, как брюнет даже не обратил внимания, что их друзья приехали первыми, и их автомобили стояли неподалёку от того места, где припарковались они. Похоже, что парень даже не подумал, чтобы встретиться с ними или «завести светский разговор», как он делал обычно, даже когда циферблат часов переваливал за полночь. Сейчас мужчина, кажется, имел честь наблюдать за чем-то живым и честным? Не обременённым выученными догмами и привычками. Они все растаяли, когда неслышимыми шагами омега стал отдаляться от него, поднимаясь вверх — к водопаду, и вынуждая последовать широкими шагами следом, так же игнорируя нужду с кем-то здороваться. Сейчас важно было лишь то, что кипящая белая пена, бушующая прямо перед низким силуэтом, заставила этот силуэт замереть, так же как и альфу, ступающего позади. — Здесь красиво, но кучка туристов всё портит. — тот спокойно проговорил, прекрасно понимая, что его фразу, скорее всего, не услышат, и засунул руки в карманы собственного пальто. — Прости, что ты сказал?! — и, когда к нему ожидаемо медленно повернулись и прикрикнули, едва придерживая пряди собственных волос, чтобы те не разорвались в непонятное месиво, — Я не слышу! Здесь ветер! То Бакуго хмыкнул и медленно подошёл к парню, видя, как тот скептично уставился на него, но всё же не отошёл, лишь внимательно следя за нарочито плавными действиями приближающегося к нему человека. Остановившись в десяти сантиметрах от чужого тела, Катцуки молча посмотрел в чужие настороженные глаза, после чего медленно наклонился к чужому уху, наблюдая, как брюнет дёрнулся на этот жест, но не отошёл — лишь посмотрел на него из-под ресниц, ожидая, что он хочет сделать перед тем, как решить его толкнуть прямо в эту пропасть за их телами. Опалив горячим дыханием чувствительную кожу уха, альфа тягуче убрал с него волнистые пряди, заметив, как от его движений кожа брюнета покрылась мурашками, и замер, наблюдая, как зрачки омеги сужаются от напряжения. — Я говорю, что это прекрасное место, но явно слишком шумное, — басистый шёпот казался слишком громким, но Мидория молча кивнул и уже было вздохнул с облегчением, однако через секунду чужая мозолистая рука прошлась вдоль его волос. — Твои волосы слегка запутались. — пропуская сквозь пальцы пряди, проронил мужчина, решивший начать их распутывать, но уже это ему делать не позволили. Хотя в библиотеке не особо сопротивлялись его умению делать низким брюнета аккуратные и такие же низкие пучки. — Не стоит. А то моя укладка полностью исчезнет. — лишь ответили, пока руки, одетые в плотные изумрудные перчатки, приостановили чужие движения, после чего отвели массивную руку от своих волос, неловко улыбнувшись. Катцуки замер, пытаясь не спугнуть перехватившую его кисть руку, что как-то по-особенному трепетно ощущалась на его запястье. Но отпустила, едва ли мужчина посмотрел в противоположные глаза, усеянные мхом и водорослями, а те скрылись в лацканах собственного пиджака, разворачиваясь к водопаду и ступая дальше по склону нарочито спокойной и изящной походкой, осматриваясь при этом по пути. Только вот… выглядела эта походка не привычной аристократичной, а слегка пружинной, пока ладони, как под гипнозом, начали поправлять завязанный ранее из-за ветра хвост, что уже успел приспуститься. Прямо на ходу его затянули обратно, содрогнувшись от внезапного холода в районе поясницы. Свитер под малахитовой тканью приподнялся сразу же, как омега поднял руки, оголяя бледную кожу, на которой точечно расцветали веснушки. И, тихо выругавшись, Мидория даже не заметил бы, как человек, случайно проходивший мимо, вдруг замер и посмотрел на него, молча изучая, чтобы потом вымолвить: — Midoriya? «Мидория?» — и смутно знакомым голосом заставить брюнета остановиться и столкнуться с серыми, словно сталь, глазами. Надо же, судьба действительно его ненавидит, раз вновь и вновь сталкивает с такими людьми. Мидория замер, но лишь на мгновение, в которое вокруг, казалось, перестали слышаться чужие голоса, а шум водопада стал фоновым — едва ощутимым. Пред глазами, словно в киноплёнке, пронеслись воспоминания слишком уж далёкой давности, чтобы хвататься за них и воскрешать из их глубин закопанные обиды и несправедливость. Этот человек, стоящий перед ним — Кэш Наиша. Сейчас это ничего не значащее имя, которое уже затерялось на осколках его памяти, но раньше… раньше оно имело значение. Человек с глубокими серыми глазами, в которых сейчас отображались шум водопадного потока, почти Ниагарского, учитывая, как резко он заглушил охладевшее сердцебиение брюнета. Тот осмотрел мужчину. Чёрные волосы, почти как у него, были коротко подстрижены, а оранжевый шарф замер в потоках ветрах, унося в сторону концы и чёлку, не закрывавшую удивлённые глаза. Его не ожидали встретить здесь, в Исландии. А Мидория не ожидал встретить… бывшего одноклассника в стране, отдающей искренней любовью. В Наише не было ничего от этого слова. Ни сейчас, ни когда-либо ещё. — You've made a mistake. «Вы обознались». — и его твёрдый ответ, совпал с быстрым шагом, с которым он обошёл парня сбоку от него, не желая даже начинать разговор. В его памяти этот человек стал отправной точкой для его домашнего обучения, которое позже обернулось в круглосуточный надзор над ним и всем, чем он занимается. Каторжная тюрьма, сравнимая лишь с карцером, который до сих пор мёртвым холодом напоминал о себе в памяти. В те дни его дом ничем не отличался от штрафного изолятора. И вспоминать об этой «подготовительной версии» к настоящей тюрьме — не было ни малейшего желания, как и вновь знакомиться с тем, кто однажды научно продемонстрировал ему, насколько он всё-таки наивен, несмотря на вроде бы всеми хвалебный интеллект. Дурак он последний, а не гений. — I couldn't identify myself. Please wait! «Я не мог обознаться. Подождите, пожалуйста!» — вежливый тон неприятно резанул уши, но брюнет упрямо не обернулся, предпочитая игнорировать все попытки поговорить с ним, а путь сменяя к тропе, ведущей вниз. Его впечатление от водопада неумолимо было испорчено, словно в долго ожидаемый им капучино добавили просроченное молоко. Маска безразличия на секунду треснула прищёлкиванием языка, и изумруды скосились на удивлённый рдяной взор, будто спрашивая, «пойдёт ли он с ним?» К чужому удивлению, Бакуго не заставил себя долго ждать. Мидория был молчаливо благодарен ему за то, что мужчина не стал донимать его вопросами сейчас и помог выбраться отсюда, даже если это приведёт к совместному проведению времени с ним, принимая нескрытный флирт, который в этот раз так и не донёсся до него, даже когда машина, не успевшая толком остыть от недавнего приезда, уже уезжала со склона. — Куда ты хочешь поехать? — спокойный бас невольно заставил вздрогнуть в полной тишине, но Мидория, прочистив горло, безучастно ответил: — В деревню Вик. — массируя виски и вынимая таблетки от головной боли так обыденно, словно он делал это несколько раз ко дню, — На тот пляж с чёрным песком. «От стресса.» — заключил альфа, но промолчал, лишь кивнув на пожелание и слегка прибавляя в скорости, не понимая, что могло так сильно всколыхнуть Мидорию от встречи с этим человеком. На вид брюнет оставался довольно безмятежным и спокойным, однако по общей атмосфере, витающей в салоне, можно было ясно догадаться, что это — лишь маска. Мёд аккуратно стелился по голеням, оминал изгибы локтей и ключиц, пытаясь успокоить бьющееся сердце, до последнего не признающее свою встревоженность и старательно делающее вид, что альфе она тоже только кажется. Ему показалось странным, что те лёгкие вишнёвые духи, которыми омега пах, вдруг стали жёстче и насытились горьковатыми нотами, словно к ним пшикнули тот же Том Форд, только уже табачный, мужчина сказал бы висковый. Странно притягательный, но мысль, которую мужчина озвучил после первого километра дороги — была не об этом. — Ты сейчас хочешь поговорить на эту тему? — Бакуго не мог бы соврать, сказав, что его не тревожила резкая смена настроения и в целом поведение брюнета, однако он помнил, что он никто, чтобы спрашивать напрямую. Друг — недостаточный статус. — Ты о том альфе, которого мы встретили у Гюдльфосс? — Мидория повернул голову к водителю, после чего тот кивнул, — Он мой бывший одноклассник, из-за которого… моя жизнь тогда стала чуточку сложнее. — и приуменьшил ответ настолько, что почти соврал, пока Бакуго отчего-то выдохнул с облегчением. На этот едва заметный выдох Мидория не ответил ровным счётом ничего, просто теребя манжет своего пиджака, думая, стоит ли говорить дальше или лучше остановиться на этой жалкой фразе, не отражающей ничего, кроме общей смутной мозаики тогдашних событий. Нефритовые глаза, что даже в задумчивой бездушности оставались сверкать в лучах редкого солнца малахитом — заставляли Бакуго сжимать руль крепче и увеличивать скорость, зная, как омега любит это ощущение нарастающего километража. Ведь заблестевшие изумруды казались мужчине куда более привлекательными. Над ними — серое небо, изредка натягивающее на себя пелену белых облаков, а вдалеке виднеется знаменитый пляж с чёрным побережьем, твёрдыми породистыми валунами и опасно спокойными водами. Казалось, они обрушились на их головы уже сейчас — в салоне, когда Мидория нарочито небрежно произнёс: — Ну… и он был моей первой любовью. — спокойный голос будто кинжалом вонзился в бурлящее сердце, оставляя сквозную рану, — Это было давно, но встретить его вот так всё равно неприятно. — Первая любовь? — переспросил слегка дрогнувший бас, пока блондин механически продолжал держать руль. — Да. Наверное, самая глупая и слепая ошибка в моей жизни. Хотя с этим можно поспорить, конечно. — пока кто-то в стороне хмыкнул с улыбкой на глазах, но взглянув на посеревшее лицо блондина, ощетинился, прокашливаясь, — Но забудем о нём. Уверен, у тебя тоже была такая история с юности, верно ведь? — и с надеждой пожимая плечами. «Не один же я дурак в самом деле.» — чтобы закончить про себя. Бакуго промолчал. Потому что у него были интрижки, а вот первой любви… Сложно было сказать наверняка. Можно ли хоть какие-то из его отношений обозвать этой фразой? Он бы не хотел. Даже если технически кто-то вместо него смог бы их назвать — он бы заклеил ему рот. «Первая любовь» звучит слишком невинно и подростково-наивно для… отношений с Ашидо, например. «Блядь.» — мужчина надавил на газ и невольно взглянул на омегу, который более ничего не говорил вслух, решив, видимо, похоронить и свои разговоры о первом ожоге под давлением тишины и рёва приближающегося пляжа. А Бакуго не любил. Да, именно так. Да и кто знает, может, она цветёт прямо сейчас. — Погода портится, — подметил высокий голос сбоку, отвлекая его от мыслей, — Замечательно, там будет мало людей. — и Бакуго усмехнулся такому воодушевлению. Колёса остановились. Чёрный песок, словно растолчённый вулканический пепел, хрустел под подошвами, когда они протаптывали на нём неровные следы, сливаясь с базальтовыми колоннами. Эти шестигранные исполины, будто брошенные игральные кости, создавали отдалённый лабиринт теней, где два силуэта двигались параллельно — близко, но не соприкасаясь, словно две повторяющиеся тени. Одна выше, другая ниже. Мидория шёл впереди, воротник его шерстяного пиджака стойко ограждал шею с накинутым шарфом от ветра, несущего солёные брызги. Каждая волна, разбиваясь о шестигранные скалы, оставляла в воздухе взвесь ледяной пыли, оседающей на ресницах мерцающими кристаллами. И их не спешили убирать с длинных накрашенных ресниц. Бакуго молча стоял позади омеги, краем зрения отмечая, как ветер вырывает изумрудные пряди из аккуратно вложенных в горлышко свитера волос, рисуя на его шее узор из мурашек. И мужчина смотрел, как параллельно с этим Мидория фотографирует с разных ракурсов обычную базальтовую стену, пляж, чёртову льдину, которую выкинуло волнами на берег, да даже песок крупным планом. Но… — Почему ты не фотографируешь себя? — когда Бакуго пнул песок около него, руки, что держали телефон, дрогнули, и Мидория отвёл камеру с базальта и выключил её. — Зачем? Я приехал сюда ради видов вокруг, — спокойно ответив, будто в этом не было ничего необычного, — Для себя у меня есть зеркало. — не оборачиваясь к Бакуго и с неприсущей ему скрупулёзностью рассматривая глубоководье вдалеке. Под рокот высоко летающих чаек. — Здесь тише, — Мидория бросил эту фразу через плечо, но мужчина уже не слушал. Рубины приковались к горизонту серой полосы — водяная гора, клубящаяся пеной, неслась к берегу с неестественной скоростью. Брюнет тоже её услышал и, резко обернувшись, рванул в сторону, но Бакуго оказался быстрее заострённых тюремных рефлексов. Потому что мужчина действовал на инстинктах. — Блять! Рывок. Ладонь впивается в тонкое запястье, а высокое тело неосознанно становится щитом между дрогнувшим брюнетом и леденящим холодом Атлантики. Чужая спина бьётся о шершавую базальтовую стену, но мягко — Бакуго успевает костяшками пальцев смягчить удар, пока руки автоматически обвивают хрупкие плечи, прижимая Мидорию к себе так плотно, что сквозь слои одежды проступает их общая дрожь. Волна обрушивается в метре от них об исполины, а ледяные брызги резко секут лицо, но Бакуго лишь сильнее наклоняет голову, пряча брюнета в сгибе шеи. Лёд просочился под воротник, стекая по позвоночнику ручьями. Неприятно. Холодно. Пришлось стиснуть зубы, чтобы не задрожать. Но он чувствовал, как дрожит тело под ним. Под рёв стихии было услышано захлебнувшееся «Бакуго!» около его плеча. Но сейчас омега молчал, втиснувшись в него, невзирая на «неприемлемую близость». Мир сузился до точек соприкосновения. Влажная шерсть малахитового пиджака под его ладонью, болезненно впившееся в базальт колено меж неловко замерших бёдер — для устойчивости, и капли, чёртовы капли, стекающие с острых челюстей брюнета прямо в воротник его куртки. И сбитое дыхание, стучащее сквозь промокшее пальто, которое, Бакуго уверен, долго будет потом сохнуть. Но сейчас, когда волна отхлынула, оставив их в странном плену — он не спешил отпускать, лишь скользнул глазами по пухлым подрагивающим губам, нарочито стиснутым, чтобы не стучать зубами. Над нижней губой дрожала капля. И мужчина с усилием сдержал мимолётный призыв слизнуть её, вместо этого слыша, как вздымающиеся плечи слегка отстранились от его ключиц, облегчая стальную хватку. — Ты… — надрывный голос дрогнул, когда брюнет попытался отстраниться, а Бакуго не ослабил хватку, — Весьма грубый спасатель, да? — и последующий неловкий смешок выглядел несуразно и скорее нервно, чем надменно. «Хочешь нежного?» — едва не вырывается с уст, но альфа стискивает зубы, отвечая совершенно иным. — Не шевелись. Ещё одна может прийти, — бурча и прекрасно зная, что следующая волна уже не представляла угрозы. Просто… не хотелось отпускать. Не сейчас, когда изумрудные глаза смотрели на него так близко, с немой благодарностью и чем-то ещё… трепетным, что заставляло кровь бежать быстрее. Ему ведь это не кажется? Ладони Бакуго прижали Мидорию ближе, когда рядом вновь поднялся шум воды, а пальцы скользнули вверх по спине, нащупывая влажную ткань пиджака и шарфа, едва ли не уплывшего в открытый океан. Мидория непонимающе уставился на него, но промолчал, прислушиваясь к рокоту уходящих волн. Бакуго знал, что он скоро догадается. Что скоро ослабнут эти крепко вцепившиеся в рукава пальцы и оттолкнут. Бакуго плотно сжал губы и почувствовал, как капля воды стекла с его ресниц, и упала на бледную щеку омеги, который вдруг осознал, как мала дистанция между их губами. Бакуго уловил этот испуганный взгляд и шагнул назад, подняв руки в умиротворяющем жесте, будто отступающий хищник ровными шагами. Но глаза горели — карминное пламя в обрамлении мокрых ресниц. — Спасибо, — прошептал Мидория, а его неустойчивое дыхание начало выравниваться вслед за замершими в шарфе пальцами. Словно брюнет быстро обдумывал что-то. — Не благодари, — махнул Бакуго нарочито грубо, словно ему это не стоило усилий и он всех так спасает, прикрывая спиной, и замедлился, — И будь аккуратен в следующий раз- — когда на его шею небрежно намотали шар и со смешком кивнули, отстраняясь и смотря на линию горизонта. Бакуго впился в этот шарф глазами, поднимая свисающие концы и невольно делая вздох. Маленький. Незаметный сперва. Вишнёвый одеколон вновь впился в ноздри, но… будто бы было что-то ещё, проскользнуло в нотах и утопилось в солёном запахе океана. И он не успел ничего разобрать. Но зато успел вцепиться глазами во вновь успокоившийся образ Мидории, который воодушевлённо прокомментировал: — Начинается шторм. — кратко подписываясь под этими словами, словно он только его и ждал. — Будем уходить? — предложил Катцуки и взглянул на стоящего совсем близко парня, туша в себе желание прикоснуться к белоснежной руке, что безвольно свисала вниз. — Ты шутишь? Это же прекрасно. — тот хмыкнул, скептично уставившись на берег, — Пока мы на берегу — мы в безопасности. Лишь немного отойдём. Океану нужно пространство. «Океану нужно пространство?» — повторил про себя мужчина, смотря, как в чёрном песке вдавливаются небольшие следы, — «Как тебе, да?» — и альфа наступил рядом, чтобы сравнить размеры. Безусловно, Мидория был куда деликатнее него. Возможно, поэтому Бакуго решил обходить его следы, чтобы со стороны казалось, будто они шли рядом. Находясь поодаль от пляжа и стоя прямо в зелёной траве, что слегка щекотала щиколотки, оба парня смотрели на грозовые тучи, которые сгущались над океанической гладью. Волны бушевали, окрашивая пеной будто помутневшую тёмно-синюю воду и прибиваясь своей силой об острые скалы и обсидиановую пыль. Будто человек, этот пляж вмиг взбушевался, озаряя своим гневом окружающую природу и людей, что находились здесь, словно прогоняя их, как непочтительных гостей. Наглых и извечно любопытных. — Ты говорил, что тебе нравится эта страна… — тихо начал Бакуго, смотря на то, как потягивается брюнет, так легко отдавший ему шарф в знак спасения, — Но почему именно Исландия? Не сказал бы, что она «популярна» для путешествий. — Она сумасшедше красива. — усмехнулся Изуку, позволяя волосам биться о своё лицо, словно хлыстам, и подставляясь ветру, который так легко взмывал их вверх. — И? — мужчина склонил голову, выучив привычку не договаривать фразу сразу и скорее прощупать «почву» и настроение собеседника, прежде чем договорить. Для бизнесмена это была потрясающая деталь, делающая честь его профессионализму, но в руках Мидории она была похожа на отполированный механизм старых часов. Те давно хотели бы перестать биться, но их вновь и вновь чистили и заводили, заставляя отсчитывать час до своей новой поломки. И он оказался прав. — И это место, где проводили свой медовый месяц мои дедушка и бабушка. — когда, улыбнувшись уголками губ, Мидория посмотрел в глаза цвета раскалённой лавы, коей в Исландии тоже можно вдоволь насладиться. «Равнины и лава в одном месте… Несочетаемая смесь. Но существующая.» — Так прошептало брюнету сердце. Но он не знал, что в этот же момент чужое сердце подумает: «Твои глаза… вновь померкли при воспоминании о них.» — Надо же… Такая штормовая страна и «медовый месяц»… — Бакуго встал с ветренной стороны, принимая на себя шквальные порывы, пока Мидория смотрел на бушующий океан. Его профиль на фоне серого неба казался высеченным из мрамора — совершенным и неприступным, но едва ли Мидория рассматривал его. Просто скользнул глазами. — Верно, да? — признался омега, не отрывая взгляда от волн, — Иногда меня они тоже называли «штормом». Хотя я весьма тихий, — он пожал плечами, но замер, когда до него сквозь ветер донеслось: — Ты похож на него. Громыхнул гром, слившись с рёвом неровного пульса. Удара, который ледяное сердце пропустило, вглядываясь в рдяную лаву. Первая капля ударила по переносице Бакуго, стекая по ямочке над губой. И мужчина видел, как взгляд брюнета упал на эту предательскую влагу, как сжались ноздри, втягивая запах дождя и чего-то электрического. Статики, неожиданно взметнувшейся в воздухе, словно он сказал что-то несусветное и привычное одновременно. Что-то, что сперва вызвало сдавленный выдох, похожий на смешок, а после расплылось в усиливающемся дожде, что превращал базальтовые колонны в глянцевые обелиски. А чёрные ресницы теперь напоминали мокрые павлиньи перья — тяжёлые от воды, но всё равно горделиво устремлённые вверх, правда размазанные в уголках, словно испачкавшиеся в грязи. — Потому что окатываю всё на пути ледяными волнами? — Мидория повернул голову к тонкому мёду, а бровь изящно изогнулась, пока запястья в перчатках сомкнулись за спиной, а плечи вздрогнули в смехе. Бакуго тот показался неискренним. — Потому что за ним — незыблемое спокойствие. Это чувствуется. — Бакуго наблюдал, как капли дождя стекали по волнистым вискам, а глаза стали глубже океанской впадины — зелёная бездна, хранящая обломки кораблекрушений, — Словно песочный замок пытаются сохранить на берегу. А их становилось всё больше. В глубоких глазах, особенно сейчас, так была видна непроглядная тоска, с которой на него смотрели, оттеняясь дождевой завесой. Но не отбирая отданный шарф, чтобы укрыться от неё. — Весьма поэтично. — твёрдо отрезал приподнятый уголок губ, но в малахитах уже таилась нота раздражения, — Иногда мне даже интересно, откуда в тебе столько любопытства. С рождения? — дёрнуть, и лаконичная мелодия контроля сорвётся. Пробирающий холодом ветер сорвал с губ Мидории дежурную улыбку, оставив лишь лёгкую искорку то ли любопытства, то ли тихого сдерживания в прищуренных глазах. — Тебя оно раздражает, да…? — мужчина захотел его проверить и опрометчиво сделал шаг вперёд, что их ботинки почти соприкоснулись, — Тебе кажется, что я обращаю на тебя слишком много внимания. Перед ним скрестили руки и не опустили их даже тогда, когда он вернул охладевшей и мокрой шее тёплую ткань, растирая шерсть между пальцев. Бакуго наблюдал, как капли дождя застревают в ресницах брюнета — крошечные бриллианты на фоне изумрудного марева. Мидория не стал отвечать на этот явно провокационный вопрос и просто поправил на себе шарф, ожидая, что они вернутся до того, как дождь сумеет смыть с него остатки макияжа. Только вот мужчина, так и не дождавшийся яркой реакции, решил спросить о том, что затронет чужую душу ощутимее его простых гипотез, на которые просто пожали плечами, мол, ты волен говорить всё, что пожелаешь. — Твои бабушка с дедом. Они… — и потому Бакуго замолчал, подбирая слова реже, чем драгоценные камни. — Они целовались под таким же дождём? Видя, как Мидория фыркнул на такую дешёвую провокацию, но звук получился странно хрупким, словно ударили по хрусталю. — Они танцевали. — поправил он, и вздрогнул уже альфа, с раскрытыми глазами слушая почти заглушаемую спокойную речь, — Бабушка ненавидела зонты. Говорила, что настоящая любовь не боится намокнуть. Гром грохнул прямо над их головами, осветив серое небо молнией, которая слилась со стуком сердца того, кто никогда не подумал бы, что такая фраза сможет его чем-то задеть. Но после недавнего… Бакуго повернулся, заслонив омегу от дождя, который, превратившись в нити серебряного кружева, опутывающего их затянувшееся молчание, словно плакал. Нет, рыдал навзрыд. Слезами страны, которая помнит слишком много. И Мидории нечего было больше говорить, а мужчина не сразу подобрал слова, чтобы смочь заморозить фигуру перед собой лёгким напылением розового. Чтобы вытащить ещё из-под ледяного навеса воды. — А ты? — спросил он, следя, как хмурятся мокрые брови и взлетают в чистом изумлении, — Боишься промокнуть? — на которое брюнет не сразу находит, что сказать. «Ты ведь тоже когда-то наверняка верил в их танцы под ливнем…» — как он не нашёл слов для разговора о своей давнишней влюблённости. Ни серьёзных, ни саркастичных. Он молчит до той поры, пока грудь не распирает нервным зажимом, вынуждая омегу брызнуть, чтобы хоть как-то убрать напряжение в горле от проникновенных глаз, которые смотрели на него слишком прямо, чтобы сосчитать эту фразу за шутку. Она таковой и не была, сказал бы мужчина. Но не стал давить или настаивать на ответе, просто отворачиваясь и туша в себе ухмылку. Реакция его уже вполне себе удовлетворила. Пусть он и не знал, что пока они были здесь — их переволновавшиеся за них друзья уже решили, что следующей общей остановкой будет «Голубая Лагуна».