Мираж моих воспоминаний

Под разным гнётом прошлого продаётся отчаяние.

Я заливаю его обычно кофе, и ещё чаще — вином.

Не понять искушённому жизнью простое страдание —

Быть хоть кем-то для кого-то. Пусть не пред алтарём.

Привычный ритуал нарушился одним простым событием — Мидория обнаружил, что у него закончился кофе. С его извечной привычкой поглощать его каждый час это не было удивительным, но всё же означало, что теперь его путь вместо желанного маршрута «кухня-диван» превращается в утреннее путешествие в ближайший продуктовый. Благо он заранее догадался узнать, где тот расположен, и теперь — в семь утра — не вынужден бегать по округе, как раненая чайка, в поисках вывески. Ворот пальто был плотно приглажен к шее шарфом, теперь пропитанным чем-то сугубо медовым. Перевязав горло, он ступил на холодную улицу, вдыхая влажный воздух и следуя по намеченной тропинке, слегка увязая в гладких камнях, перешедших затем в асфальт. Природа шептала ему тихим гулом веток, пока отмеренный шаг приближал его к небольшому продуктовому магазину, где вовсе не было продавца. Само здание оказалось настолько крошечным, что, чтобы купить всё необходимое, нужно было просто повернуться вокруг своей оси и оплатить товар на кассе самообслуживания. Наслаждаясь тем, что помимо него здесь, на безлюдной улице, находился лишь автомат с кофе, он сделал шаг вперёд, уже предвкушая спасительный глоток бодрящего напитка. Именно им он воспользовался, когда услышал размеренный бег трусцой сбоку от себя. Шаги приближались и, к его несчастью, остановились прямо за его спиной. Общаться с людьми в такую рань, да ещё и не по работе — сущий ад, но брюнет, сделав вид, что не заметил подошедшего, просто нажал на кнопку активации, вынуждая автомат готовить ему обещанный капучино. Правда, плечи уже напряглись. — Утро начинается с кофе? — но знакомый голос заставил скрещенные руки дрогнуть и развернуться корпусом к альфе, — Почему так далеко? Закончился? — стоящем в тёплом спортивном костюме, кроссовках и дутой чёрной куртке для пущего антуража. На фоне исландских пейзажей такой образ выглядел не особо органично, но… свежо. — Выглядишь бодро для семи утра. — кивнул в приветствии Мидория, решив дать автомату возможность доготовить напиток без его пристального наблюдения, — Тренировался? — и увидев положительный кивок, смиренно пожал плечами, — Ясно, а у меня — да. Закончился кофе. Бакуго проследил, как автомат тонкой струйкой выливает горькое эспрессо, а затем перевёл взгляд на Мидорию. Тот, кутаясь в складки пальто, не отрывал глаз от машины, словно не желая встречаться с ним взглядом. А спустя несколько секунд его твёрдого разглядывания брюнет и вовсе зарылся рукой в свой экологичный пакет, принимаясь переставлять продукты чуть ли не по алфавиту, аккуратно выравнивая их по стойке смирно. Горькое выражение всё ещё сонного лица кривилось на каждую мелочь, и в итоге из сумки выпала упаковка чего-то пёстрого. Судя по розовой этикетке — явно со вкусом вишни. — Слушай, — Бакуго на лету поймал пачку овсяного печенья и осмотрел её, словно видел впервые. — Ты ведь не из тех, кто ворует печенье в супермаркетах. И не похож на разбойника из ювелирки, который размахивает пистолетом. И на наркоторговца тоже. Мидория замер, будто ветер внезапно выключили. Пальцы сжали пакет так, что тот покрылся зигзагами складок. А замершая вытянутая рука, желающая забрать упаковку, быстро смирилась с тем, что её не собираются отдавать, и почти опустилась вниз, чтобы вновь скреститься на груди или спрятаться в кармане пальто. Только вот не успела. Бакуго протянул ему десерт, внимательно наблюдая, как сузились зрачки — теперь они казались окончательно проснувшимися. Словно в малахитовые глаза посветили ярким фонариком. — Что? — но брюнет притворился глупцом, и посмотрел на него так, словно он рассказал ему сейчас такую сумасшедшую шутку, что за неё его вполне себе можно было бы отправить в лечебницу. — Я хочу сказать что… ты явно не тот человек, который совершил бы преступление. — Бакуго вложил в голос ровно столько безразличия, сколько требуется, чтобы спросить, например, о погоде, — Какое-либо, если честно. Ты слишком… правильный для такого. — и сам скрестил рукава, скашивая взор на распахнутые ресницы и… едва заметную морщинку в уголке губ. Мидория улыбнулся. Ему было приятно это слышать. Пусть потом он и кашлянул в кулак и вновь натянул на себя балаклаву холода, где молчание повисло над ними колючей изморозью. Но на мгновения альфа успел увидеть эту редкую улыбку, похожую на смешок. Где-то вдалеке закаркала ворона, но Бакуго не слышал её — он наблюдал, как его тень заслоняет чужой силуэт от солнечных лучей, пока тот поворачивался к уже готовому капучино, беря несколько пакетиков сахара, крышку и трубочку. — Ну, во-первых, ты меня не знаешь, а, во-вторых… — и с этим серьезным лицом омега выдохнул, опираясь спиной на кофейный автомат, — это странная тема для обсуждения. Я так полагаю про «это» тебе рассказали Тенья с Киришимой? — и по-птичьи наклонил голову вбок, со смешком фыркая, — Несносные. Это из-за интервью. — думая, что последнюю фразу не разобрали, когда он поудобнее скрылся за его тенью от ярких лучей, — Я не хочу говорить о том, почему я попал туда. И, откровенно говоря, это тебя не касается. И прислонился губами к трубочке, намекая так, что разговор об этом закрыт. И Бакуго не стал продолжать, видя, что брюнет действительно был не в восторге от обсуждения своего прошлого и потому, согласившись, кивнул: — Я понял. Сменим тему, — и сделал шаг в сторону, но чуть ближе, чем стоял до этого, чувствуя как его капюшон ломает от ветра, — Тогда скажи, почему ты пьёшь этот дерьмовый кофе? — и тогда он кивнул на напиток в его руках, который он схватил двумя ладонями, оставив шоппер свисать на изгибе локтя. — Кофе? — выдохнул Мидория, избегая прямого взгляда, который буквально сверлил его даже сквозь порывы ледяного ветра, — Он просто был под рукой, а мне нужен был кофе, — и вновь медленно поднес молочную горечь к губам, делая вид, что изучает горизонт. Но на самом деле краем глаза, возможно, по привычке, он следил за выражением лица Бакуго. Периферийным зрением подмечал, как тот вдумчиво всматривается то в него, то в его неутешительные покупки, то в кофе, которое, если честно, было далёким от его любимой стопроцентной арабики. Губы мужчины, обычно сжатые в решительную линию, сейчас были расслаблены — алые, чуть обветренные от исландского ветра. А тело, стоявшее в метре от него, молча прикрывало его от солнца и ветра. «Он делает это нарочно?» — мелькнуло в голове Мидории, когда он подумал о том, что чем-то блондинистая макушка сейчас напоминает ему Таймса — золотого ретривера Мономы, который всегда нравился ему своим любознательным и спокойным нравом. Только вот у альфы был отнюдь не спокойный темперамент, скорее наоборот. Но он раз за разом, словно доказывал ему, что его гневные фразы и нахмуренное лицо — это фасад, который вполне себе возможно смягчить за надобностью. Вопрос в том, что же всё-таки заставляет Бакуго смягчать его всякий раз, когда они остаются наедине? Мужчина фыркнул, доставая из кармана куртки шоколадный батончик. Его движения были нарочито медленными, и Мидория невольно подметил это, рассматривая протянутое лакомство с присущей осторожностью. В его глазах это было просто предусмотрительность, но в глазах Бакуго он выглядел… как недоверчивая змейка, чуть выглянувшая из логова, когда ей принесли что-то съестное. Он давал брюнету время сбежать. Пусть и всего в нескольких сантиметрах находились чужие пухлые губы, плотно сжатые, пока пронзительные, раскосые глаза распахнулись, не украшенные теперь ни стрелками, ни тушью, ни высокомерным пылающим огнём, обыденно притрушенным спокойствием. — Держи, — он протянул батончик в чужие руки, с надетыми кожаными перчатками. Те были короткими, но закрывали всю кожу рук, даже там, где уже начинался рукав пальто. — Ты всегда такой… навязчивый? — спросил брюнет, притворяясь, что изучает состав батончика, однако уже через мгновение он приподнял бровь, разворачивая обёртку. Фанатом шоколада его не назовёшь, скорее любителем мармелада, раз уж зашла речь об этом, и потому брюнет хотел отказаться, но как только увидел в составе орехи — вчитался внимательнее. Он должен был догадаться, что человек, который выходит на пробежку в семь утра — ест исключительно протеиновые батончики. «Откровенно говоря, — подумал Мидория, — теперь я могу понять, откуда у него такие мышцы.» А потому задумка вернуть предложенное истлела, как только он рассмотрел орехи и комплекс злаковых перед собой, делая первый осторожный укус — на пробу. Бакуго хмыкнул, отступив на шаг. Его тень перестала заслонять солнце, и свет упал на лицо Мидории, подсвечивая тональный крем на переносице, который тот даже в такую рань, ради простого похода в магазин, использовал, замазывая не только шрам, но и, мужчина уверен, усталые следы под глазами. Он помнил, что с собой Мидория так же взял ноутбук. Для работы. А так же помнил, что на светские мероприятия брюнет всегда приходил с вечерним макияжем, иногда совершенно неподходящем для его спокойного тембра и медленных, плавных движений. Даже на работу ходил с угольными стрелками и блестящими веками. А сейчас… абсолютно ничего такого, но при этом особый шарм всё равно продолжал приковывать взгляд к угловатому лицу. К глазам. К губам. — Ты первый, кто называет это навязчивостью. Обычно называют «заботой», — Бакуго наклонился вперёд так, чтобы его дыхание опалило ухо, за которое тот только что поправил распущенные волосы, — Но если хочешь, могу показать, что настоящая навязчивость. Мидория сглотнул, внезапно осознав, как тихо вокруг. Не щебетали даже птицы, а ветер, обычно пронизывающий горловину, притих. Брюнет невольно вскинул бровь — скорее по инерции — и отшатнулся, чувствуя, как спина уперлась в холодный металл автомата. Следовать за ним мужчина не стал, и просто молча проследил за этим жестом, чуть накреняя голову, словно изучая реакцию, которую получил. Это ощущалось так бережно-приятно, решил бы Бакуго, если бы мог описать каким-то словом это странное щемящее чувство в груди, каждый раз посылающее волны жара, когда их взгляды встречались, как сейчас. Так, словно он читал старую книгу — зная, где страницы тонкие, и перелистывая их непривычно осторожно. И среди них, в залежах изумрудов, рождались проблески солнца, показывая, что за этими беспросветными джунглями растет что-то… яркое, алое, как роза. С шипами, которые навострились, едва ли к ним захотели притронуться. — Шутка, — произнёс он ровно, без тени насмешки. — Не собираюсь нарушать твои границы. Мидория сжал батончик, чувствуя, как обёртка хрустит под пальцами. — Зачем тогда говорить такое? — и посмотрел прямо в рдяные радужки, пытаясь прочитать там скрытый мотив, который, как оказалось, от него даже не прятали. И простодушно пожали плечами, рассматривая в ответ то, как он продолжает есть, чувствуя себя слегка неловко под столь… заботливым взглядом? Будто тот радовался, что смог его «накормить». Бакуго сказал бы, что брюнет был недалёк от правды и в его груди действительно разливалось тепло, когда он видел, как набивается бледная щека и омега, точно нахохлившийся воробей, пережёвывает пищу, запивая её кофеином. Иногда морщась от низкопробного вкуса. — Чтобы увидеть реакцию, — Бакуго засунул руки в карманы куртки, поднимая взгляд от «завтрака» в чужих руках до равнодушного лица, дрогнувшего и застывшего, когда тот доел, — Тебе когда-то говорили, что ты… — и на секунду замолчал, подбирая подходящее слово, — мило улыбаешься? Так вот, я говорю. И видя, как на него аккуратно поднимают глаза, наконец оторвавшись от доеденного батончика, Бакуго молча забрал из чужих рук обёртку, выбрасывая её в ближайшую урну. Изумрудные глаза проследили за этим нарочито долго, прежде чем с выдохом ответить ему, не сумев сдержать инстинктивное неловкое пожимание плеч. — Эм… спасибо? — продолжив допивать тот самый кофе, который успел остыть и, мужчина уверен, на вкус точно напоминал помои. — Не за что. Просто факт, — но следя за тем, как Мидория допивает последние глотки, Бакуго нервно размял руки и, проследив за смятым стаканчиком, летящим в урну, кивнул, — …Провожу? — и его бас прозвучал более приглушённо, чем должен был, особенно когда намеревающийся уходить Мидория вдруг остановился и посмотрел на него. Словно не понимал, почему мужчина так неуверенно это говорит, ведь им было в одну сторону. Но молча кивнул, поправляя воротник пальто, чтобы тот закрывал как можно больше кожи и защищал от холодного ветра, изредка перекатывающего камни с обочин дороги прямо на асфальт. Бакуго споткнулся об один такой, но тут же выпрямился, будто ничего не было, а брюнет сделал вид, что не заметил этого. Поодаль слышались редкие голоса туристов, которые так же как и они, решили в такую рань выйти на улицу, слушая исландских птиц, начавших щебетать что-то своё на тонком языке, чем-то напомнившем Мидории одну французскую мелодию, популярную когда-то. Он промычал припев скорее неосознанно и опомнился, когда уловил отблеск ещё одной тени рядом с собой на дороге, которая так молчаливо сопровождала его, что он и забыл о её существовании. Привыкший ходить один, он замолчал сразу же, как осознал, что в этот раз его может кто-нибудь услышать. Но едва ли он затих, как услышал мужской шёпот, продолжающий там, где он закончил. — Un manoir à Neuchâtel… Ce n'est pas pour moi? Offrez moi la tour Eiffel. J'en ferais quoi…? А после голос затих, до тех пор пока они не попрощались на развилке возле их коттеджей и не разошлись по домам, так и не обсудив то, что произошло недавно. Мидория зашёл в дом, снял обувь, помыл руки и застыл перед окном кухни, медленно снимая с себя оставшийся на шее безвольный шарф, некогда согревающий блондина. «Подарите мне Эйфелеву башню — что мне делать с ней?»

***

Завтрак порадовал их собой в десять тридцать. Когда встали даже последние ленивцы. Выйдя из дома, омега, закрывая за собой дверь, увидел вышедшего и кивнувшего ему Бакуго, с выдохом следуя вместе с ним на парковку. Так уж вышло, что их друзья, впрочем как обычно, поехали первыми в местное непопулярное кафе, чтобы занять им «лучшие» места, и просто скинули координаты, по которым в автомобильном навигаторе был выстроен маршрут. Мидория лишь мельком взглянул на короткий путь и замолчал, смотря в окно и, невзирая на собственные аргументы, привыкал, что он не за рулем. Но он словно мог управлять руками, стиснувшими баранку, пропитанную запахом мёда больше, чем бренди. «Надо было использовать больше духов.» — но не так уж сильно его раздражал этот мягкий мёд. Отчасти, он был чем-то похож на майский — прозрачный и текучий. Бабушка часто добавляла его в молоко. Возможно поэтому на секунду он вдохнул больше, чем для обычного вдоха. Снаружи кафе напоминало старинный амбар, сложенный из грубых серых камней, но внутри его стены утопали в мягкости. Шерстяные серо-бежевые ковры — не просто тканые, а шерстяные полотнища — покрывали стены от пола до потолка, словно гигантские царские гобелены. Они глушили шум, в который вошли двое, превращая пространство в уютную пещеру, где даже звон чашек о блюдца звучал приглушённо, как далёкий колокольчик. Мидория сразу обвёл помещение взглядом, поблагодарив мужчину за то, что тот придержал ему дверь. Выбеленные дубовые доски, потертые временем, а между столиками стояли печи-буржуйки с ажурными дверцами, в которых потрескивали угли. Брюнет прошёл дальше, стараясь не шуметь своими и так бесшумными шагами. Массивные столы из светлой сосны, лавки с овечьими шкурами и подушками в льняных чехлах цвета морской соли. Именно оттуда им помахала Очако, призывая сесть рядом на низком диване, застеленном оленьими шкурами. Подушки в льняных чехлах, расшитых синими узорами служили подпоркой для спин, а на столе уже стоял наполовину выпитый керамический кувшин с брусничным морсом. Сняв пальто и повесив его на вешалку, Изуку по-доброму хмыкнул и, поприветствовав всех, хотел сесть на свободное отдельно стоящее кресло, укрытое овечьей шкурой, но чья-то рука воспрепятствовала этому, и он обернулся: — Здесь дует, и люди ходят, — тихо сказали ему, не смотря в глаза, — Садись там, — и кивнули головой на место на диване у окна. Где с одной стороны его защищала бы стена с ковровым гобеленом и набор из тёплого пледа, шкур и подушек, а с другой… …как оказалось, защищал Бакуго, севший рядом, как базальтовый обелиск. Мидория решил ничего не говорить и, пересев, спокойно взял в руки меню, удобно умещаясь в тёплом гнезде, которое действительно было ему куда приятнее, чем сидеть вдали от всех на проходе, как он собирался всего минуту назад. Пред глазами мелькали позиции порой незнакомых ему блюд, названия которых ему приходилось переводить с исландского так же, как и мужчине, прищёлкнувшему языком. От меню пахло чем-то дубовым, а брюнет, недолго думая открыл раздел с мясом, прикрывая одной рукой свои бёдра, натягивая на них мягкую овчину. Он заметил, как Бакуго развалился на диване, в отличии от него, сидящего с ровной спиной, и как он, склонился к нему, когда он уже выбрал баранину с брусничным соусом. — Ты выбрал? — Мидория лишь кивнул, намереваясь поднять руку, чтобы позвать официанта, но Бакуго сделал это первым, понижая голос до шёпота, — Баранина и салат? — …За двоих будешь заказывать? — проговорил Мидория вслух скорее для себя, нежели для подтвердившего его слова Бакуго, — Хорошо. И ещё вишнёвый сок тогда. Они ждали свои заказы всего минут семь и обсуждали скорую поездку на «Голубую лагуну», когда в кафе зашёл тот, кого сперва никто даже не узнал. До тех пор, пока этот человек не узнал мельком спокойно и молчаливо сидящего брюнета, привлекая внимание своим протянутым: «Так я всё-таки не ошибся тогда. Сколько лет, сколько зим, Мидория», на которое все затихли, а омега, понимая, что проигнорировать не получится, сдержанно поздоровался, искренне надеясь, что Кэш не станет портить им завтрак своим присутствием. Но тот уже садился за то самое кресло, где хотел сесть некогда он сам. И после недолгой тишины по этому поводу Очако наконец всплеснула в ладоши, словно что-то вспомнила: — Вы ведь Наиша, да? Ох, я помню вас. Неожиданно увидеть вас здесь — в Исландии. Вы тоже приехали отдыхать? — и пролепетала это с отдельным видом дружелюбия, на которое брюнет даже при всём своём желании — способен не был. «Ради Дьявола, Очако…» — криво улыбнулся омега, с трудом игнорируя пристальный чёрный взгляд, зато не игнорируя собственный голод, который в купе с нервозностью бил ему по вискам, — «Может опять выпить таблетку от головы…?» — Нет, я здесь уже живу больше пяти лет. — отмахнулся незваный гость и пожал плечами, вновь смотря на него, — Мне понравилась эта страна, когда я узнал о ней от как раз-таки Мидории. «Знал бы, в жизни бы не рассказал тебе о ней.» — про себя добавил этот самый «Мидория», решив не говорить этого вслух, дабы не испортить этот вечер ещё больше. Теплота шкур и пледов, которыми он себя обвил, теперь казалась удушающей, и он почувствовал, как по спине скатилась капля пота, выдавая всё его нервное нутро, как на ладони. Но благо он всегда носил пиджаки. Достаточно плотные, чтобы скрыть и пот, и дрожь рук, сжавших стакан с нарочито медленно налитым морсом так, что костяшки побелели. Их тоже не было видно. Он ведь в перчатках. Вся абсурдность его привычной маскировки настолько всколыхнула его, что Мидория на секунду размяк и не смог сдержать ироничный смешок. И, кажется, именно эта реакция подстрекнула Кэша вновь обратиться к нему, сложив руки на общем столе, к которому он не имел никакого отношения, и наклонившись вперёд. Благо из-за Бакуго тот не смог подсесть к нему плечом к плечу, ведь в таком случае пришлось бы выбивать локтем окно, чтобы уйти с этого «прелестного и долгожданного» завтрака. И он уже медленно начинал терять аппетит. — Но довольно обо мне, да? — Кэш улыбнулся, но в его глазах не было и толики тепла, складывалось ощущение, что ему попросту нравилось вести себя как последний неотёсанный идиот. — Расскажи лучше, как ты поживал всё это время? Тебе ведь тоже двадцать шесть уже? Мы ведь одногод- И сколько за свою жизнь он наслушался таких идиотов… Брюнет даже считать не хотел. — Мне двадцать пять. — когда он перебил чужую заигравшую гармошку ровным, как лезвие голосом, то увидел как Наиша дёрнулся, — Построил карьеру и живу неплохо. Хорошо зарабатываю, на жизнь не жалуюсь. Если тебе нечего сказать, просто уходи. — и прикрыл глаза, не удостаивая человека рядом даже мимолётным вниманием, — Я не в настроении ворошить настолько давнее прошлое, Наиша. Пусть и желание корпело взять стеклянный сосуд с морсом да вылить его на чужую чёрную укладку. Но ему не пятнадцать, чтобы так реагировать на тривиальные попытки добиться от него реакции… Ох, кажется что-то подобное он сегодня уже слышал. Изумруды вспыхнули лучом света, как только Мидория вновь приоткрыл их, лишь на секунду не сдержав свой порыв пройтись взглядом по плотно сжатым желвакам Бакуго, сразу отводя от неё глаза. Ясно почему альфа рядом с ним был зол. В такой компании абсолютно невозможно есть, да даже разговоры за столом стихли от неловкости. Кэш фыркнул, откинувшись на спинку кресла. — Да ладно тебе, когда-то мы были не просто друзьями и- — Ты меня услышал. Так не мешай мне есть, Наиша. — Мидория наконец посмотрел на него, чувствуя, как перчатки липнут к влажным ладоням. Всё то же лицо, те же волосы и тот же взгляд — чуть выпуклый и с явной надменностью. «И как меня угораздило тогда влюбиться в такого человека?» — радужки померкли, как если бы смотрели теперь на персону перед собой через помутневшее стекло. И Мидория сделал вид, что он не услышал следующее, процеженное сквозь зубы: — Слушай, я пытаюсь быть вежливым, хорошо? Не разговаривай так со мной. — и не потому что он был бесстрашным. Нет. Он знал свои лимиты. А ещё знал, что Кэш всегда был трусом. Тишина повисла густым ковром, словно даже стены, обтянутые шерстью, втянули в себя воздух, чтобы не пропустить ни звука. Кэш откинулся на спинку кресла, а его пальцы барабанили по дубовой столешнице нервным, прерывистым ритмом, но который старались не обращать внимания. Искусственной небрежностью Киришима первым завёл диалог, сперва вновь о «Голубой лагуне», а после красноречивого пинка Денки в бок, сменил тему на что-то более абстрактное, радуясь, когда сидящий на углу Тенья поддержал его скромные потуги скрасить тишину. Только вот ваниль от Очако стала кислой и испорченной, а мята Эйджиро превратилась из освежающего прибоя в засушенный предупреждающий шторм. Мидория понимал, как они старались и про себя отмечал, что медленно, но начинает воспринимать чужие запахи всё чётче. Только вот сейчас он бы не хотел ощущать красный виноград, что тянулся к нему сквозь стол, как гадюка, которая всё это напускное веселье проигнорирует и разговор вновь поднимется о нём, уже достаточно взволнованном под тканями одежды. Сейчас он спокойно пил чай. Хотя Бакуго, сидевший рядом, и медленно скосивший на него голову — поспорил бы с этим видом спокойствия. Чужие плечи были напряжены, спина вытянута по струнке, как смычок, нервно ожидающий игры, а ладони, скованные в плотных изумрудных перчатках, чуть подрагивали и слишком сильно натягивали ткань, когда держали стакан, чтобы быть спокойными. И в тот момент, когда Мидория был готов продолжать эту тихую перепалку — Бакуго, не смотря на него, слегка надавил носком своей обуви на его ступню под столом, молча предлагая свою помощь. И брюнет замер, не успев среагировать на это предложение, как басистый тон уже перебил чужое упрямство. — Эй, — мужчина кивнул головой в сторону Кэша, будто намечая мишень, — Ты здесь по делу? Или просто любишь сопли жевать за чужими столиками? — и та сразу нахмурилась на его слова, и замялась. — Я- — Заказ номер семь! — пока Кэш так и не успел ничего сказать из-за громкого голоса официанта, который разрезал их едва начавшийся диалог. На подносе дымилась тарелка свежеприготовленной баранины, овощной хрустящий салат, вишнёвый сок и свиной стейк с картофельным гарниром, пахнущий тмином и луком. — Сюда! — Бакуго резко поднял руку, перехватив взгляд служащего, подошедшего к ним, — Так ты закончил? Мешаешь есть. — и спокойно прикрыл брюнета своим телом, просто слегка нагнувшись вперёд. — Новый знакомый? — скомкано спросил гость, указывая подбородком на блондина и надеясь услышать ответ от Мидории. — Не представишь? — Человек, который не любит, когда портят завтрак, — но альфа, начавший хозяйничать за столом, ответил ему сам. — А имя моё тебе ничего не даст, — нарочито громко передвигая тарелку с бараниной, блондин протянул омеге заказанные им блюда. Его локоть занял полстола, отсекая Кэша физически. — Ешь. Остынет. И тот автоматически принял предложенное, кивнув и задержавшись всего на секунду где-то в бликах солнца на угловатом лице. Не более. Но этого хватило, чтобы их взгляды столкнулись — узкие алые глаза, обычно полные ярости, сейчас светились диким, почти радостным вызовом. А его сердце, привыкшее к ледяным прожилкам, будто ёкнуло, единожды ударившись о рёбра. «Почему он…?» — застыло в голове так и не сказанное вслух, но он чувствовал, как теплеет его затылок от того самого мёда, который ещё в салоне автомобиля казался ему ненавязчивым. А сейчас полыхал, как пламя вулкана из самого кратера. Кэш фыркнул, отодвигая стул: — Ладно, не буду мешать вашим… деловым переговорам. — и сделав акцент на последнем слове он вновь попытался рассмотреть брюнета за высокой каменной фигурой, нарочито медленно при этом поправляя свою рубашку. — Но, Мидория, мы ещё увидимся. — Надеюсь, нет. — резко отрезал брюнет, заставив Кэша прикусить щёку и раздражённо выйти из кафе, швырнув на стол нервно смятую салфетку. После того как источник общего раздражения ушёл, Бакуго тут же отодвинулся на полметра, принимаясь наконец за трапезу, которая была новым глотком воздуха после всех этих словесных перепалок. Со временем за столом вновь началась идиллия, молчаливая с одной стороны стола, но зато заметно оживлённая с другой. Так вскоре был выпит вишнёвый сок, заказан новый, как только Бакуго увидел пустой стакан, и накинут на изгибы локтей, как шаль, коричневый плед. Мидория ощущал, что так теплее, а Бакуго просто задержал взгляд на этом дольше, чем требовалось. Но когда официант принёс счёт, и мужчина захотел первым швырнуть на стол кредитку, то не успел. С удивлением наблюдая за тем, как чёрно-изумрудный пластик прикладывают к терминалу, списывая оплату. Высокое «Спасибо», сказанное официанту, заставило едва заметно прищёлкнуть языком, разглядывая терминал с зелёной галочкой оплаты, как личное оскорбление. К тому же омега заплатил за двоих, назвав это «благодарностью» за недавно случившееся за столом. И извинением за неудобства. — Ты… — начал Бакуго, с силой вдавливая свою кредитку обратно в кошелёк. — Если тебе не нравиться это слово, то я можешь придумать любое другое, — подмечая, как Мидория поднял на него глаза, и изумрудные радужки встретились с закатными, — В следующий раз ты заплатишь. Если захочешь. — но свои слова он скорее воспринимал, как несерьезный детский уговор на мизинцах, не стоящий и цента. Только вот твёрдое: — Договорились. — заставило омегу засомневаться в его беззаботности. Мидория в ответ лишь улыбнулся, поднимаясь. Овечья шкура соскользнула с его колен, и Бакуго резко наклонился, подхватив её прежде, чем она коснулась пола. Словно хотел прикоснуться далеко не к ней одной с таким рвением, но… он умолчал об этом. Идиллия между ними оказалась напускной, и пошла трещинами, когда Бакуго, за рулём их совместного авто, включил печку и завёл мотор. Мидория увидел через призму стекла, в которое сразу же уставился — чужой взор, направленный на него с изучением, как если бы он был невиданным ранее законом или книгой, исписанной на древнем языке. С ним не заговорили сразу, но потребность в диалоге была прочувствована мгновенно. — Ты… — и когда подразумевающая тишина наконец прервалась хлопком ладони по рулю, — Не смей платить за меня ещё раз, — ему оставалось лишь согласиться. — …Ладно, как скажешь, — вновь поймав в отражении стекла, как алые глаза сузились, отчасти не понимая, почему это настолько задело мужчину. Раньше никто не жаловался. Такие жесты наоборот вызывали… одобрение. Разве это что-то странное?

***

Мидория щёлкнул замком коттеджа, и тишина впустила его в интерьер из тёмного дерева и кожаной мебели, когда он осветил зал и кухню одним выключателем, расслабляясь, когда зажглась люстра. Он сбросил пиджак на кожаный пуф, а неторопливые пальцы лениво расстегнули манжеты рубашки, убирая вместе с ней порой душащий груз с плеч и холодную собранность. Теперь от него точно веяло усталостью, которую невозможно было сбросить, как змеиную кожу. Хлопковые штаны обвисли свободно на бледных бёдрах, а чёрная рубаха прилипла к спине — он не стал застёгивать её до конца, оставив две верхние пуговицы, чтобы те хотя бы здесь, в его крепости, дали задышать ему свободнее. А полупрозрачный халат, скользнувший по плечам и существовавший только для лёгкости силуэта, развевался от каждого его движения, когда рука наливала красное полусладкое в бокал. Было слишком поздно для «приличного» распития спиртного, но его никто не видел, кроме люстры над головой, так что он позволил себе сделать то, что всегда делал после работы, начиная с двадцати. Пить. Первый глоток — терпкий, с ноткой чернослива — растёкся по горлу тёплым стыдом. «Договорились», — эхо голоса Бакуго ударило в висок и Мидория хмыкнул на эти воспоминания, не понимая, почему они отзывались такой горечью. И почему мужчина так отреагировал? Разве в этом есть что-то странное? Просто благодарность. Понятная цена за доброту. Или кто-то осмелиться сказать ему, что за доброту не принято платить? Ещё как принято. Тени от электронного камина плясали на стене, превращая его силуэт в мираж, но едва бледная рука, избавленная от перчаток, потянулась к таблетке от мигрени, как стук во входную дверь разорвал тишину. Три чётких удара, как выстрелы. Бокал замер в воздухе. — Кто… — а его взметнувшийся голос сорвался на полуслове. «Не может быть…» — и его пальцы, обычно никогда бы в жизни не впустившие высокий силуэт за дверью на порог своего дома в такое позднее время, щёлкнули замком. Словно этому силуэту можно было самую малость доверять.