Мираж моих воспоминаний

Сыграй на скрипке. На струнах рваных.

Сыграй мне, как в последний чёртов раз.

Я в одиночестве под неё я станцую танго.

А ты станцуешь сольный вальс.

Фамилия, произнесённая, как приветствие и отчётливый вопрос одновременно, затерялась где-то в шуме ветра и оставила за собой лишь последующий вопрос: — Почему ты здесь? — на который Бакуго дёрнулся, словно его ошпарили кипятком и отвёл глаза в сторону. Во-первых, чтобы не смотреть на брюнета, который сейчас был одет так… словно нарочито хотел околдовать кого-то, а во-вторых, чтобы объяснить себе этой тишиной какого чёрта он решил в такое время постучаться к одинокому омеге, чтобы отдать ему купленную стопроцентную арабику. Почему он вообще почитал, что это «отличная» идея? Сейчас казалось, что она была дерьмовой, как ни глянь. Его об этих зёрнах не просили и даже словом не намекнули в разговорах. Он просто случайно увидел кофе, который брюнет купил в том продуктовом и понял, что этой отравой можно заменить крысиный яд при большом желании. А этому замершему перед ним в тихом вопросе омеге — не шёл такой кофе. — Кофе. Арабика. Ты ведь любишь именно такой? Мне посчастливилось случайно купить. — неуклюже потирал затылок альфа, сознательно упуская, что его «случайно» это найти по картам специализированный кофейный магазинчик и отстоять там солидную очередь, — Решил, что это лучше автоматной чертовщины, которую ты пил сегодня утром. Мидория лишь на секунду замер после его признания и перевёл глаза с пакета кофе на дальнюю тропу улицы, где, разумеется, не было ни души. Выдохнув, он вернул свой взгляд на Бакуго и внимательно осмотрел его с головы до пят, прежде чем вынести остаточный вердикт, перемешавшийся с запахом принесённой ему непрошенной арабики. Не мог же он вышвырнуть мужчину с порога, даже не предложив условного места у камина, учитывая, что Бакуго выглядел вполне себе спокойным, трезвым и… виноватым, как щенок. — …Ладно, проходи. — задумчиво произнёс омега, отступая в сторону, чтобы закрыть замок на двери, — Чай… не предлагаю. Надеюсь, ты не привередлив. У меня открыто лишь красное вино. — и предупредил, первым проходя по кромке прохладного ковра, слыша, как мужчина позади снимает обувь. В доме витало чем-то едва уловимым, но настоянным, словно наливка, которую Бакуго незаметно вдохнул, замечая что-то ягодно-дымное в воздухе. Рубины метнулись к столу с бокалом вина, но ягодой был точно не перезревший виноград, но мужчина отмахнулся, подумав, что это отголосок тех самых духов, которые исходили от Мидории сегодня весь день. Единственное, что выбивалось из общей картины в момент, когда Бакуго грузно опустился на диван в аккуратно обставленном доме, так это запах красного полусладкого вина, что таилось в пальцах омеги. Оно будто пахло не совсем… виноградом? Хотя рядом стояла знакомая бутылка с понятным составом. Но почему-то этот аромат напомнил ему дымчатый аромат виски, хотя брюнет никогда не пил его при нём. Мужчина обвёл глазами комнату — нигде не стояла открытая бутылка с крепким алкоголем. «Откуда запах тогда?» — но эта мысль не настолько заострилась у него в памяти, чтобы он мог проигнорировать мелькнувшую перед ним струящуюся чёрную ткань, соблазнительно очерчивающую чужие округлые формы, которые их обладатель неоправданно любил скрывать ото всех, предпочитая носить свободную костюмную одежду. Бакуго резко увёл глаза. От малейшего движения халат перебирался в складки, а взмах руки, что предлагал взять прохладный пустой бокал, изящно сопровождал свободный полупрозрачный рукав, что быстро слетел с тонкого запястья руки. Это… отвлекало, но насколько альфа мог судить — брюнет перед ним даже не задумывался о том, как выглядит. Он вёл себя так же, как если бы он стоял перед ним в трёхслойном костюме с галстуком. И это… странно распыляло изнутри, но мужчина осознано сдержал порыв бренди, помня, что он находиться в чужом доме. Куда его и так великодушно пустили. Едва ли по прозрачным стенкам потекла бордовая жидкость, растекаясь и наполняя бокал, Мидория тут же долил и себе, посчитав, что стоит выпить больше, раз он решил скрасить свой вечер компанией таким как… Бакуго. Омега сел на диван напротив, включая электрический обогреватель в виде полыхающего камина, который пытался синтетическим светом повторить жгучие языки пламени. Но он лишь грел — не обжигал. А значит был безопасным. — Почему не передал кофе завтра? — поинтересовался высокий голос, кивая бокалом на полукилограммовую крафтовую упаковку кофе, — Разве- — Ты ведь рано утром его пьёшь. — и Бакуго успел перебить его, пожимая плечами, — Перед пробежкой заходить к тебе… Боюсь ты был бы не рад меня видеть, верно? — безмятежно подпирая подбородок рукой, рассматривая ответный застывший взор, приспущенный в хитрой прищуре, словно не был рад его, очевидно, длительному размышлению над этим. Мидория глядел на него с три секунды, а потом фыркнул, едва успев скрыть улыбку, вспыхнувшую на губах. Глупо. Он медленно опустил взгляд на собственное отражение в бордовой глади напитка, где дрожали осколки люстры, словно звезды, пойманные в ловушку и выдохнул, откидываясь на спинку дивана и где-то под длинными халатом — закидывая ногу на ногу, заставляя кожаную обивку тихо вздохнуть. — Я бы из принципа тебе не открыл. Ты прав. — парень кивнул, и спросил, накреняя голову ближе к столешнице, и кивая на чужой бокал, — Как вино? — не ожидая, что ему тут же ответят резким: — У твоего дедушки лучше. — но придвинут свою руку, чтобы в бокал долили, впившись глазами в незамысловатый ритуальный жест. — Как ты это делаешь? — Что именно? — который не дрогнул, пока бордовая капля не подметила нужный уровень алкоголя. Бакуго на мгновение замолкнул, мельком отводя глаза на неприкрытое шторами окно, наблюдая за тем, как привычная ему тёмная ночь — здесь лизала стёкла серым молоком, расплываясь словно предрассветными лучами. Обманывала саму себя. И подслащивала ответ, который вырвался слегка хрипловатым голосом, и сразу же был дополнен упрямыми рубинами, которые впились в лёгкое вздрагивание утончённых плеч. — Так соблазнительно наполняешь обычный бокал вином? — но даже после серьёзного тона, ничуть не смущаясь, на него медленно подняли травянистые глаза. Распахнутые шире, чем в обычной сдержанности. Но всё ещё насмешливо холодные. — Я…? — в них промелькнула искра и погасла, как северное сияние, — Не говори чушь. Все так наливают вино, — а омега брызнул от неловкой фразы, отодвигая бокал обратно к нему горлышком от бутылки. Та уже почти опустела. Бакуго смог лишь ухмыльнуться такой реакции, но специально затянул паузу между ними, вслушиваясь в искусственный треск поленьев такого же искусственного камина, что отбрасывал на них рыжие проблески своего огня. Дом вокруг казался сдержанным, и быть честным, если бы Бакуго не знал, что Мидория живёт здесь, то сказал бы, что тот просто зашёл погреться — не больше. На поверхностях ни одной личной вещи, даже мельком оставленной в забытье, и единственное, что хоть как-то вязалось с обратным — было вино. Снова вино. Мидория не покупал его где-либо, скорее всего просто взял из бара, но… Это бордо в его бокале, которое он пригубил с прикрытыми глазами, так много говорило о том, кто старался на него не смотреть. Впустил в собственный дом, взял подаренный кофе, но поддерживал диалог на уровне светской беседы, интересуясь чувствами, но поверхностно, словно играясь с их полутонами. И в этих приспущенных глазах мелькнули искры, таящие, как пепел от углей. — Как скажешь. Я просто делюсь своим личным взглядом. — Катцуки простодушно возразил, пряча в алых радужках лукавый огонь интереса и пригубил вина. — Вот как. Ладно, — а брюнет сделал вид, что не заметил этого и отзеркалил его действие, постепенно склоняясь телом к мягкому подлокотнику дивана, — Но я тебя прошу, держи подобные шутки всё-таки для кого-то другого. — и демонстративно расслабившись на нём, брюнет прошептал со сталью в тембре, почти прикрыв глаза. Маленькая щелочка между ресниц осталась, чтобы наблюдать за мужчиной, который после его слов спохватился, словно он сказал какой-то тайный ключ, но сам Мидория не видел в своей фразе какого-либо подтекста. Он просто устал. И сейчас в этой усталости ему хотелось тишины, а не всех этих умасленных фразочек, которые всегда были одна хуже другой. И поскольку блондин, которого он опрометчиво пустил на порог своего дома из-за кофе, не предпринимал попыток встать и просто разделял с ним бокал мерло, омега позволил себе выдохнуть и дистанционно включить иностранную музыку, активировав голосом умную стерео-систему. Заиграла последняя поставленная мелодия. Испанская. И пока Мидория с благоволением её слушал, кивая ступнёй в такт, Бакуго рассматривал его расслабленную позу, понимая, что подобные «шутки», которые таковыми не были, воспринимались омегой, как угроза. Пусть он и делал вид, что расслаблен, как никогда, но… Он натурально напрягся в тот момент, когда Бакуго просто затронул, самую малость, деликатную тему. Можно ли её вообще называть деликатной в их-то возрасте? — Тебе… не нравится такое? — и Бакуго под стать атмосфере тоже выбрал слово «поделикатнее», хотя хотелось спросить прямо, как он бы спросил у любого другого человека. Но нет. Не у того, кто лежал полубоком к нему. Не у того, кто медленно распахнул веки и не посмотрел на него — нет. Посмотрел в потолок, словно мог там увидеть что-то далёкое, но теснящееся под рёбрами, как не вытащенная пуля, застрявшая и вросшая в кость. — Скорее такие… «комплименты»? — ироничная усмешка приподняла уголки, но они были уставшими, чтобы превратиться в улыбку, — …Стали для меня пустым звуком, Бакуго. Ты же помнишь о чём спрашивал тем же утром, когда мы встретились у кофейного автомата? — пауза посчиталась согласием, на которое выдохнули, — Пять лет незаметно не проходят. — а Мидория, садясь на место и с глухим стуком ставя бутыль на место, слегка хмельными глазами оценил количество оставшейся жидкости. Хмельными они были для Бакуго. Сам брюнет знал, что он фантастически трезв. И будет таковым, даже если выпьет всю бутылку. Из-за постоянного употребления, так уж вышло, его организм начал привыкать к маленьким бокалам спиртного, как к чему-то обыденному. Дозы стали обыденностью, а повышать их… Брюнет не мог себе позволить, и так иногда замечая за собой пагубные последствия, грубо напоминая себе о дисциплине, когда рука тянулась к заполнению лишнего бокала. Но воспринимать почти на трезвую голову окружающий и раздражающий мир с каждым годом было всё сложнее. И неважно был ли тот перерезан большими панорамными стёклами с видом на горы и льдины… …или был окном, ведущем из свободы в карцер, где пахло лишь холодом, остывшей похлёбкой и его покорной верой, что осталось немного между мольбой за маму и его собственным страхом. В первый раз, когда такая мысль пронеслась в голове — оставалось ещё четыре года. — Тогда что тебе нравится? Кроме гонок, автомобилей, вина и Исландии. — Бакуго приглушил свой тон, продолжая рассматривать фарфоровое угловатое лицо, с лёгкими веснушками, которые невольно обводили собой белёсый шрам на носу. — Слишком абстрактный вопрос. — это лицо отмахнулось от него, как от навязчивого шмеля, — Так придётся всю ночь перечислять. — а рука взмахнула, когда омега, отпив несколько глотков спиртного, блаженно улыбнулся горьковато-сладкому вкусу, — Давай не будем. — и стиснул зубы, посмотрев ему в глаза неожиданно тоскливыми озёрами. …от них у мужчины защемило в рёбрах. — Хорошо, я уточню. — настолько, что альфа согласился, — Что тебе важно в людях? Есть же определённые черты? Не верю, что у тебя нет списочка под подушкой. — и аккуратно сделав глоток, специально отвёл глаза, чтобы те не выдали его красноречивый, явно не дружеский интерес сквозь стиснутое: — И давай без стандартных «доброта» и «отзывчивость», ладно? Потому что он знал, что если не скажет этого, то брюнет точно воспользуется брешью, чтобы заполнить ответ банальными «красота» или «ум». Но Бакуго ещё не знал, что если его уже пустили на порог дома и предложили вина, то врать и увиливать не планируют точно так же, как белая ночь за окном тихого коттеджа. Она честно обвила крыши домов своим вуальным светом, точно так же, как брюнет после этого вопроса смочил губы в бордо и хмыкнул себе под нос: — …Людях? Или всё-таки в «альфах»? — усмехнувшись, и тихо протянув, — Полагаю последнее. — нарочито саркастично подмечая и пожимая плечами, — Я думал, тебе будет интересно что я люблю в целом, чтобы продолжать вот так просто приносить мою любимую арабику и заказывать за меня баранину. Словно всё о чём он говорил было забавой, не более. — За которую ты заплатил сам. — кратко подметил Бакуго, но делая это так, словно его это не тревожит, — А вообще мне интересно всё. Просто начнём… с этого. — Вот как? — Мидория замолчал и на секунду задумался, а после слегка неуверенно кивнул головой, — Что ж, я отвечу, а то грубо всё же отказывать при таком раскладе. — вздрагивая на сильный ветер, который сумел приоткрыть не закрытое на щеколду окно. Мужчина видел, как безмятежное лицо окрасила раздражительность, как оно выдохнуло, а после омега встал, чтобы вместе с бокалом закрыть открытое ветром стекло и поправляя серую ткань штор. И его тень разрослась благодаря звукам камина в длинную мрачную кляксу, танцующую под стать его нарочно замедленным движениям и словам. Словно у окна брюнет хотел остаться подольше. И именно оттуда поднявшиеся рубины услышали приглушённую гореньем поленьев речь, что лилась, как вино по стеклу, пока брюнет смотрел вверх — на напалмовое небо. — Я всегда считал терпение и… внимательность благодетелю. Его и… — и отчасти Мидория сам бы не смог ответить на вопрос, почему он решил так серьёзно ответить тому, кто сейчас прожигал его спину тихим пламенем, — характер, знаешь, тоже очень важен. Например, вспыльчивые ко всему люди меня… не раздражают, но нервируют. Они как не получающийся пирог. — но именно поэтому он нарочно упомянул характер самого Бакуго, заключая и вновь смотря на поверхность напитка, кривясь в лёгком сожалении. «Раньше мне хватало бокала. Какое упущение.» — пролетели мысли в голове, металлическим градом отбиваясь в висках, пока он, напрягшись, ждал, когда чужие шаги скроются за входной дверью. Но никто не встал. И даже диван не скрипнул. И это заставило Мидорию резко обернуться, чтобы проверить, что происходит за его спиной и невольно встретить лицо, на скулах которого играло пламя. Пламя, что подсвечивало того, кто с немым вопросом указал на вино и получив кивок с разрешением, долил себе ещё, словно отвечая на негласный вопрос, что он «никуда не уйдёт, если его не попросят». Брюнет мог лишь сощуриться, но ничего не сказать, так и оставшись около окна с бокалом, который он начал отпивать нарочито мелкими глотками. Растягивать. — А какой характер тогда тебя не нервирует? — а Бакуго не стал ждать его, и медленно, и расслабленно поднимаясь, остановился от его фигуры в двух шагах. «Характер, при котором на меня не обращают излишнего внимания.» — Тот, который со мной честен. — но ответил омега совершенно другое, опуская глаза в бокал при очередном глотке, — И не прячет эту честность под злобой или холодом. Хотя от меня такое слышать конечно иронично, согласен. — и фыркнул, понимая, что тот уже был почти опустошён. — Значит… терпение и честность? — а блондин стоящий около него, прошёл перед ним в метре, и аккуратно прислонил руку к холодному стеклу, наблюдая за едва заметными разводами на небосводе. Что-то серебристо-зелёное, разлитое, как молоко в эспрессо. Подняв голову на небо, Мидория в который раз обречённо свёл брови, поджав губы, а после по инерции выдавив из себя натянутую улыбку. — Именно, — кивая, — Ну и раз такой разговор у нас зашёл за вином, то какие «люди» нравятся тебе, Бакуго? — ему хотелось продлить эту блаженную тишину и насладиться ею пока альфа был бы в раздумьях, но тот, к его удивлению, сразу же твёрдо ответил, даже не задумываясь над словами. Словно задумывались над этим вопросом бесчисленное количество раз. — Те, которые всегда знают чего хотят, но никогда не требуют к себе сверх меры. — зелёные радужки скользнули по гладкой, выбритой скуле, — Таким… — и встретились с гранатами, прищурившимися в полуулыбке, адресованной ему, а не виду за окном, — хочется отдать эту «сверх меру» просто так. Лишь на мгновение брюнет позволил себе замереть, чтобы потом, прикрыв глаза в доверчивой тишине, вновь поднять свой бокал: — Интересный критерий, — и так и не пригубить его, внезапно ощутив возле левого уха чужие прикосновения, которыми аккуратно поправляли пряди его волос. — Так ты романтик, надо же. Пальцы Бакуго замерли в чёрно-изумрудных завитках, почувствовав подушечками лёгкую дрожь, отнюдь не от страха, а от внезапного красноречивого напряжения мышц. Никто не отпрянул, но весь аристократичный облик резко застыл, словно старинная фарфоровая статуэтка, случайно задетая локтем. Даже дыхание перестало колыхать складки полупрозрачного халата, обнажающего ворот чёрной рубашки и начало коричневого шрама, затерянного где-то в блестящих складках. Бакуго едва заметно завёл чужую прядь волос за ухо, но та не закрепилась — рухнула обратно водопадом обрисовывая напряжённую скулу. — Я — романтик, по-твоему? — спокойно переспросил Бакуго, но в алых радужках, так напоминающих безопасный камин — полыхало тепло. — Скажу, когда ты уберёшь руку. — которое даже не колыхнулось на сквозные слова, с твёрдо вскинутой головой, с которой на него посмотрели в упор. — Тебе неприятно? Честность граничила с наглостью, но альфа не желал отступать не услышав или не увидев явственный отказ. Мидория же не ответил, но отклонил голову на дюйм, едва уловимо, но достаточно, чтобы прядь выскользнула из грубых, дрогнувших пальцев. А тот, быстро уловив просьбу, нехотя опустил ладонь, после чего смуглые пальцы рефлекторно сжали воздух, вспоминая шелковистый вес чёрных прядей, сквозь внезапно сменившуюся испанскую музыку, ставшую томным переливом бандонеона, который почти растворил его лёгкое «Прости». Мелодия была угадана сразу же и брюнет, повернувшись на стереосистему — почти сделал шаг в её сторону, чтобы сменить плейлист, как вдруг услышал бархатно сказанное: — Танго. — и обернувшись на мужчину со скрещенными руками, демонстративно допил остатки вина, поставив бокал с глухим стуком, не позволяя альфе продолжить, но тот уже сделал шаг и встретился с ним взглядом, мягко перекрывая его путь, но не приближаясь. Это было приглашение. — Ты что, собрался…? — и пока тонкие брови взмывали вверх от удивления, мужчина легко парировал: — Ты говорил, что вальс — это личный танец, — делая паузу, — А что насчёт танго? — и замечая, как Мидория замер, переводя взгляд с протянутой руки на его лицо, читая в алых глубинах тлеющие угли давно задавленного вопроса. Чужие брови нахмурились, и брюнет скрестил руки на груди, отрезая: — Слишком откровенно, — но высокий голос уже прозвучал суше винного осадка, — Ты же не серьёзно? — а ступни, скользящие по паркету благодаря носкам — выводили восьмёрку, кроткими шагами вклинивая Бакуго в стенку, почти впритык к камину. «Нет, что я делаю…?» — вдруг замер Мидория, когда они стояли в полушаге друг от друга, разделённые трепещущим светом камина, будто сама ночь вплелась в паузу между тактами. Испанские струны томно вздохнули, и Бакуго, подняв руку — повёл ладонью по воздуху, вычерчивая дугу рядом с закруглённой линией плеч, при этом не касаясь её ни на миг. Только вот чёрные ресницы успели вздрогнуть под его невесомым касанием, словно крылья бабочки, приколотой к холсту собственной сдержанности. И как бы Мидория не пытался загнать его в отказ, дабы оставить вопрос о танго неуместной шуткой — тень мужчины уже поглотила его фигуру, накрывая полностью. Лишь одни ядовитые змеиные зрачки светились из-под неё, словно языки статичного пламени, которое нашло выход в тлеющем вызове. — Не откровеннее вальса, не так ли? — парировал Бакуго, аккуратно, но резко ступая вперёд, наклоняясь так близко, что его собственное дыхание смешалось с вишнёвым ароматом чужого парфюма, — Танго требует страсти. — владелец которого хмыкнул на такую уверенность. Мидория ответил движением — плавным скольжением в сторону, позволяя Бакуго вести и на ходу пытаясь вспомнить все те ломанные движение, которые он когда-то учил, выхватывая испанскую культуру наравне с языком. Халат взметнулся, обнажив полоску чёрной хлопковой ткани домашних брюк, когда мужчина, не предупредив, левой ногой вторгся в чужое личное пространство, едва не коснувшись коленом внутренней кожи бедра, заставляя тем самым отшатнуться в зеркальном полукруге, обходя его справа. Но едва ли брюнету подумалось, что он смог выскользнуть из слишком близкого контакта, как Бакуго отрезал ему путь отступления пяткой, выполняя резкий, но осторожный крюк ногой, обхватывая на секунду чужую голень. Мягко, просто проводя вдоль ткани, вынуждая зацепить в ответ его лодыжку. Что-угодно, лишь бы не промолчать. Скрипки взметнулись и ритм стал громче и отчётливее, когда они начали отвечать друг другу серией преследующих шагов, постоянно обманывая порой даже собственные движения и этим обманом заставляя сбивать дыхание, от которого чёрные волосы прилипли ко лбу волнистыми змеями, а светлые колыхались от вечных остановок. Бакуго сознательно тушил в себе желание прикоснуться, даже не заикаясь о том, чтобы осуществить эту крамольную мысль и прислониться к чужой талии или запястью. «Блять, нужно отвлечься.» — прошипел про себя Бакуго, чувствуя, как предательская дрожь бежит по спине. — Ты говорил о честности, — и бросил через плечо, описывая вокруг брюнета невесомую спираль, — Но сам прячешься за вином и… всем, чем можешь. — а брюнет позволил губам дрогнуть в полуулыбке, делая шаг назад к окну. Стекло холодило спину сквозь тонкую ткань, но он не оторвался от алых глаз, мерцающих в полутьме, которые приближались к нему, под стать играемому ритму, цепляясь за каждый взмах его ладони, всплеск полупрозрачной ткани и острый взор. Ох, Мидория видел, как сложно мужчине давался контроль собственных рук, дабы не прикоснуться к нему вскользь даже рукавом водолазки и видел, как тот задерживал дыхание всякий раз, когда он умело обходил его фигуру с витком бёдер — под стать танцу, на который он согласился, потому что был уверен, что альфа знает лишь теорию, срисованную с иностранных фильмов. Он, Дьявол, ужасно ошибся. — А у тебя есть ко мне вопросы? — но с его губ сорвались эти слова в ухмылке, дрогнувшей, когда альфа провёл носком в полуметре от него и приблизившись, тут же остановился, заставляя напрячься всем телом, — Ты не посмеешь… — когда Бакуго внезапно опустился на одно колено, а его медная рука взлетела вверх в приглашающем жесте. Даже его собственное дыхание замерло, глядя вниз на венки жилок, проступающие через смуглую кожу протянутой ладони. Ресницы непроизвольно дрогнули, выдав его мысли прежде, чем он успел их скрыть, а губы поджались. «Что он делает?» — застряло на языке вместе с паузой в музыке, сопровождаемой лишь тихим пиано на фоне. Оно лилось как мёд, струящийся по комнате ещё с первого шага Бакуго вглубь дома, и подчёркивало тишину бурлящей крови. И брюнет смог вынудить себя лишь мягко поднять ладонь вперёд, выписывая стоп-жест под стать затихшей музыке, которая перешла в минорную вариацию и теперь ждала его ответного аккорда. Ему нужно было время. Жизненно необходимо. Но что делать дальше он представить себе не мог, а потому встретился с агатовыми глазами, и уверенным низким голосом, который, рубанув по его сглотнувшему кадыку, произнёс: — Вот мой вопрос. Ответишь? — голосом, который прозвучал хриплее обычного, выдав напряжение, которое от него так тщательно скрывали, ожидая теперь ответный шаг. «Он нервничает…?» — осенило изумруды изнутри искусственными поленьями. «В этот раз он мне откажет или нет…?» — пока в чужих глазах горел настоящий костёр. Омега резко развернулся, чёрная ткань хлестнула альфу по брючине, будто отмерив его напряжённость о чужое колено, которое не дрогнуло, словно интуитивно понимая, что он не намерен отступать. Не в его характере, да? Словно он… просто проверяет, отпустят ли его, если он отрежет тканью отказ, хлестнув по протянутой ладони. Возможно поэтому Бакуго замер? Поэтому, его зрачки расширились, как только он увидел шаг? Мидория не мог позволить себе отступить. Конечно не мог. Но и согласия — альфа ожидал лишь в молитвенном бреду. И пусть этот шаг был едва уловимый, но Бакуго вцепился в него всем телом, наблюдая, как правый носок омеги коснулся паркета рядом с его ступнёй, а холодное прикосновение, будто ветка инея, легло на раскалённую кожу, лишь единожды вздрогнув пальцами. — Не думай, что этот ответ окончательный. — процедили ему и ногтем надавили на ладонь. — Даже не надеюсь, — прошептал Бакуго, поднимаясь с колена плавным движением, не размыкая захвата, — Но спасибо за доверие. Музыка взметнулась виолончельным аккордом и протяжностью бандонеона, и Бакуго, резко развернувшись спиной, удивительно нежно потянул его за собой, начиная медленный поворот, превращая их лёгкое соприкосновение в ось вращения. И брюнет никогда не признается, что, инстинктивно вцепился за его плечо, когда подумал, что потерял равновесие, и никогда не признаёт, с каким облегчением опёрся всем телом на альфу, когда тот подставил бедро как опору. Тёплые касания сквозь тонкие ткани халата и рубашки обожгли кожу, и брюнет резко вдохнул, чувствуя, как мускулистая рука скользнула к его пояснице — не сжимая, не притягивая — лишь обозначая направление, как магнитная стрелка. Мужчина будто намеренно опустил руку ниже обычной танцевальной позиции, позволяя ему выбрать дистанцию. И Мидория выбрал. Но чувствовал лишь, как пол под ногами смещается, закручиваясь в спираль, пока чужое тело оставалось для него неподвижным якорем и это… обезоружило, оставив ему лишь возможность довериться этому якорю. Но быть готовым в любой момент оторваться от него, если вдруг он, как и другие, застрянет не в той позиции. — Твоё танго… ожидаемо не эмоциональное, — прошептал Бакуго, наклоняясь так, что губы едва коснулись завитка уха, — Ты напряжён, но… «Но» договорено не было. И слов о том, что это напряжение не от «страха» — тоже не было услышано. Но он ощутил, как рука Мидории дрогнула на его плече, вынужденная там быть, чтобы сохранять опору, а пальцы впились в плотную мышцу под хлопком чёрной водолазки. И Бакуго подметил, как его тело, привыкшее к соблазнениям, лёгким словечкам и всплескам феромонов — вдруг отзывалось лёгким тремором на это непреднамеренное прикосновение. Честным, вопреки его контролю. Омега резко откинул голову, пытаясь вырваться из круга, но загорелая рука, предугадав движение, перехватила его запястье, закрутив в новом витке. Чёрный халат взметнулся, а пояс, уже знатно ослабший, вдруг развязался, оседая на пол. Это была случайность. Но мужчина застыл в полудвижении, видя, как сузился изумрудный взгляд и позволил брюнету самому выбрать — продолжить или оборвать на этом их танец. «Из-за такой мелочи?» — прогорело в изумрудах и вместо отдаления, Мидория рывком ноги убрал из-под их ног полупрозрачную ленту, внезапно ступив почти вплотную. — Потому что впервые согласился с кем-то на танго, — и выдавил это сквозь зубы, чувствуя, как предательский румянец заливает кончики ушей, когда колено Бакуго мягко вписалось между его бёдер, повторяя ритм музыки, — хотя сам его почти не знаю на практике. Мужчина усмехнулся, намеренно замедляя вращение, чтобы кончики их носов почти соприкоснулись, хотя его вены на его шее пульсировали в такт ударным и требовали рывка, резкости или хотя бы напора, но рука на спине омеги оставалась неподвижно-нежной, едва касалась. Боялась, что может напугать. Но Мидория не заметил этого, он видел только то, как чужое лицо склоняется к его виску вдыхая вишнёвый аромат духов, смешавшийся с послевкусием вина. — Значит, ты всё же честен со мной, — а улыбка окрасился слова в полутона признательности, — если это так, то я рад, что мы оба честны друг с другом. — и он уловил эту улыбку краем глаза — не насмешливую, а с тихим торжеством. «Ты…» Мидория резко оттолкнулся, вторгшись ногой в чужое пространство, но Бакуго, вместо ожидаемого сопротивления, позволил ему вести, откинув голову с немым смехом. Словно ему это ничего не стоило. Словно не его природа должна кричать о том, чтобы показать ему его место. Мидория, ошеломлённый лёгкостью уступки, замешкался, ища глазами возможную ловушку, а мужчина воспользовался паузой, чтобы провести ладонью вдоль его руки — от локтя до кончиков пальцев, оставляя за собой неконтролируемые мурашки. Алые глаза плодовито сузились, когда заметили их на открытой шее. Халат ту не скрывал более никак. — Красное вино тебе идёт — Бакуго провёл большим пальцем по внутренней стороне его запястья, чувствуя бешеный пульс. — от него ты… становишься честным. — Это ты тактично намекаешь, что я пьян? — Мидория фыркнул и фальшиво рассмеялся, отводя взор в сторону и отступая к камину, но альфа уже перекрыл отход, ловя его взгляд, — Но я не- — Да, сейчас ты трезв, как никогда. — сорвалось прежде, чем Мидория успел сжать губы, — Именно это мне и нравится. Чтобы после резко дёрнуть рукой, попробовав закончить на этом то, что он так необдуманно начал, но пальцы альфы сомкнулись крепче, не причиняя ему никакой боли, но напоминая, что он всё ещё рядом. Мидория обрадовался, когда скрипки стали затихать, давая возможность вдохнуть полной грудью, что вздымалась ритмичным гулом, и резко выдохнув, отстранился, поправляя халат с преувеличенной аккуратностью, будто восстанавливая доспехи. Однако в них уже были прорехи, который он сам пока не видел, но которые Бакуго, учтиво оставшийся в стороне — проглядел сквозь ткань, впиваясь в чужое смятение, как в соломинку, за которую он не смел взяться. — Видишь, ты романтик. — но вместо красного лица, на него уставились блестящие александриты, оценив сверху до низу его напряжённую позу, — Не романтичные бы люди не прикрывали меня от волны и не звали бы в театр на мюзикл. И уж тем более не приглашали бы меня на танго. — которая ошеломлённо дрогнула, позволив мышцам расслабиться, и непроизвольно нахмурившись начать: — Ты… — Уже поздно. Тебе пора. — но чужой силуэт, выключив музыку совсем, уже смотрел в окно, подняв бровь, — Проводить? И заставив тем самым вспомнить о времени, о котором Бакуго так непривычно для себя запамятовал, только сейчас обращая внимание на глубокую ночь, которую отбивали настенные часы. С окна тянулся свет, млечный и с примесью зелёного, который сейчас привлекал внимание только тем, что скользнул по бледной веснушчатой щеке, которую рдяные глаза осмотрели с особой тщательностью, пусть и видели её уже в «непозволительной» близости. Тишина повисла плотным бархатом, нарушаемым лишь потрескиванием динамиков — окончательно застывшим так же, как и альфа, который очнулся от разглядывания чужого лица только после красноречивого кашля. — Разве что до своего порога, — согласился он и неуверенно продолжил, — И… — Да? — Наши решили поехать в Национальный парк, чтобы посмотреть на северное сияние. — ткнув пальцем в окно, где серое марево ночи вдруг вспыхнуло слабым изумрудным отсветом. — Я слышал. — Мидория проследил за его движением и кивнул, — Завтра, сразу после их завтрашних покупок сувениров. — Мы едем с ними? — застыв после следующей фразы со сложным выражением лица и скрещёнными руками, заставив себя опустить голову вниз, чтобы не демонстрировать так явно свою глупую улыбку. Ведь вопрос был задан на полтона ниже обычного, а чужие пальцы вцепились в края только что надетой куртки, как в спасательный жилет, словно пытались удержать прорывающуюся наружу надежду. Только вот надежду на что? На согласие? Что он безоговорочно поедет с ним? Вопрос ведь не стоит ребром, хочет ли он снова разъезжать с мужчиной по асфальтированным дорогам вдоль зелёных лугов — нет. Это странным образом уже даже не обсуждается. Это факт. И для человека, который никогда в своей памяти не соглашался на «личных водителей» из собственного чистого желания — брюнет просто не знал, что ему ответить на эту наглость. Поэтому он промолчал. Поэтому сделал вид, что не заметил в этом вопросе акцент на слове «мы» и поэтому отвернулся от прожигающих радужек, начиная убирать алкогольный след с поверхностей своего дома. Пустой бокал поставить в раковину, пустую бутылку — около мусорного бака. — Аврору нужно увидеть хоть раз в жизни, Бакуго. — а спокойный тембр вновь прижёг горло, обыденно, словно никуда и не уходил, но отражении стекла омега следил за тем, как альфа замер, борясь с желанием вернуться. — Другого шанса может не предоставиться. Как он прикусил губу, прежде чем кивнуть ему и напомнить о кофе, которое было взято в молочные ладони, уже открывая входную дверь, чтобы промолчать напоследок. «Не будь так уверен в этом.» — но не про себя. Дверь закрылась с тихим щелчком, но холод ночи не смог перебить тепло, оставшееся на кончиках медных пальцев, на которые взор опустился сам по себе, когда мужчина замер на крыльце и вдохнул морозный воздух, смешанный с дымчатым шлейфом вишнёвых духов. Бакуго медленно сжал ладонь, будто пытаясь удержать шелковистую прядь волос, выскользнувшую оттуда минуту назад, а сухие тонкие губы сами собой дрогнули в полуулыбке — он почти коснулся. Почти. «Отклонение — не отказ», — пронеслось в голове, пока он спускался по ступеням, невольно проводя большим пальцем по внутренней стороне запястья. Там ещё пульсировала память о чужом прикосновении — о том, как Мидория вцеплялся в его рукав, когда терял равновесие в повороте танго. О том, как он не мог оторваться от приспущенного змеиного взгляда.