Мираж моих воспоминаний

И как никогда зима в небе красотой рассвирепела,

Звонок от тебя, ох, как всегда, по голым нервам.

Былые чувства — там за гранью уже сами себя не спасают.

Они ждут своего часа, пока ты их отчаянно скрываешь.

Утром Бакуго вновь постучался в уже знакомую дверь, которую ему открыли не сразу, а когда открыли, то смерили таким недовольным и сонным взглядом, что мужчина едва сдержал улыбку. Его явно не особо желали видеть после недавнего, или это была просто та форма неловкости, которая если и проявляется у Мидории, то видимо в таком незаурядном виде. Но альфа ничего не сказал, лишь отошёл в сторону, пропуская только что обувшегося омегу мимо себя и позволяя тому спокойно закрыть дверь и пройти вперёд. — … Пошли к машине. Остальные наверняка уже готовы к выезду к Национальному парку. — и тот, буркнув вежливое приветствие, даже не повернувшись полностью лицом к лицу, продолжил невозмутимо идти по направлению к их арендованной машине, на секунду поднимая голову к вечернему сизому небу. Аврора. Мидория, живущий в широтах Японии, никогда в жизни не видел северного сияния и наслышан был о его красоте только от дедушки и бабушки, которые пересказывали ему свой медовый месяц год за годом, каждый раз окрашивая эти рассказы всё новыми и новыми подробностями. И тогда, маленький, он с восторгом слушал их, но лишь отдалённо и по картинкам мог представить описываемую красоту зелёных столбов света, окрашивающих небо в разы прекраснее, чем огни из окон деловых комплексов. Он и сейчас представить не мог, хотя ехал на переднем сидении и смотрел как белая ночь постепенно темнела, ибо в полной мере ещё не успела войти в свои царственные права. «Прекрасное время.» — подумал Мидория, прежде чем развернуться на низкий спокойный голос, спрашивающий: — Заедем куда-нибудь за кофе? Я бы сейчас не отказался. — и вынуждающий внимательно осмотреть, возможно, уставшего для руля человека и вновь предложить заменить мужчину у руля, на что тот отмахнулся, — По навигатору тут недалеко есть место. Ты будешь капучино? — а потом, увидев положительный кивок, добавил: — А себе… латте, что ли взять? Давно не пил. Тихо, но так что Мидория услышал и уголок губы непроизвольно поднялся в едва уловимой усмешке. «Латте? Неожиданно мягкий напиток для такого мужчины.» Эта усмешка задела что-то в широкой груди и если бы брюнет обернулся, то в тени салона увидел бы, что на мгновение зрачки в алых глазах расширились, как у довольного кота. Бакуго быстро повернул голову обратно на дорогу, и замолчал, но… ладонь на руле сжалась чуть крепче обычного. Через минут пять Бакуго вновь развеял салонную тишину: — Кстати, ты не голоден? — искоса смотря за профилем того, когда даже не шелохнулся, — Можем за разом ещё и остановится и перекусить. — Я дома поел. Спасибо. — и лишь благодарно кивнул, продолжая держать скрещенные ладони на своих коленях и смотреть в лобовое окно за проезжающей природой. — Ты готовишь на отдыхе? Только после этого вопроса омега повернул голову к говорящему и слегка склонил её набок, словно не понимая причину такого удивления, пусть и сказана фраза была весьма спокойно. — А что в этом такого? — поинтересовался Мидория и его лицо на долю секунды тронула тень усмешки, — Домашняя еда всегда вкуснее, где бы её не готовили. «И неважно «на отдыхе» или «в тюрьме» Одинаково вкусно.» — а мысль закончила эту фразу неуловимым шёпотом. Сравнивать вслух казалось неуместным, но мысль проскочила об этом сама по себе. — Не могу не согласиться. — «Готовит на отдыхе? Интересная привычка», — Тогда только кофе. Лишь позже Бакуго догадается, что эта «отпускная готовка» вовсе не привычка, а скорее отсутствие понимания, что «принято» по-иному. Но сейчас мужчина просто кидал взгляды на тихо сидящего рядом человека, который не навязывал диалог, не щебетал о красоте окружного пейзажа, а просто смотрел. Так, будто видел впервые в своей жизни. И это, отчасти, было правдой. Это первый раз, когда он полноценно взял отпуск на работе. Писать отчёты день и ночь для дальнейшей статистики и оценки в будущем, рассматривать бумаги с диаграммами и обширными объёмами текста, из-за которого со временем рябило в глазах — всё это приносило странное иллюзионное удовлетворение от совершённых задач, но не видя ничего стоящего, кроме растущей на его глазах собственной компании, что приносила небольшой доход, брюнет, не оборачиваясь, прожигал месяцы, а после годы. Что осталось сейчас…? Мидория не смог бы сказать — сейчас он смотрел на светлое ночное небо с отблесками изумрудного сияния. Живой парадокс, существующий для пленения внимания, но растворяющийся и теряющий ценность едва ли это внимание теряет. «Удивительная красота.» — подумал Мидория, прежде чем поправить ладонью в тонкой кожаной перчатке волну малахитовых волос. «Удивительная красота.» — утвердил Бакуго, подметив этот жест и проследив за ним сразу оторвавшись, когда омега повернулся к нему, словно уловив едва заметный взгляд. Выпив кофе по пути в не лучшем кофейном ларьке, они наконец доехали до Национального парка и, увидев стоящие машины друзей на парковке, не спеша поднялись наверх, чтобы выйти на открытую местность, где уже стояли и фотографировались семейство Теньи и Киришима с Каминари. Катцуки лишь мельком провёл глазами по головам друзей, пока его истинное внимание принадлежало фигуре, которая так же достала телефон из кармана, но лишь для того, чтобы запечатлеть северное сияние во всей его первобытной красе. Несколько раз мигнул фонарик — новые фотографии и Мидория опустил телефон так же как и поднял. Теперь он просто смотрел на небо. Оно, вытканное из приглушённого света, было разбавлено знакомым молочным отливом, и в этом беззвучном, прозрачном небе вдруг разгорается зелёный шепот — северное сияние, тонкое, почти стыдливое, как нежное прикосновение издалека. Омега смотрел на него не моргая, заламывая при этом руки за спину. Глядел с едва уловимой складкой памяти, словно глядя в чьё-то лицо, которое боялся забыть. И небо отвечало — вспышками света, ласковыми и грустными — настоящими. Такими, какими его видели те, кто приезжал сюда раньше. — Так вот как это выглядит по-настоящему… — видели его дедушка с бабушкой. «Совершенно другое ощущение. Не сравниться с брошюрами об Исландии. Даже с самыми красочными.» — омега вдохнул поглубже и медленно выдохнул, слегка улыбаясь едва заметным звёздам. Далёким. Когда-то видящим на этом месте не его, а давно умерших, но любимых ним людей. — … Прекрасный вид. Словно изумруд в тумане. — брюнет не особо удивился голосу, к которому успел привыкнуть за эти дни, но удивился тому насколько близко он был. Медленно обернувшись, Мидория подметил, что мужчина стоял позади него, но чуть сбоку, словно защищая от косого ветра, которого и так практически не ощущалось. Бакуго не делал практически ничего, но его присутствие ощущалось, как знойная полярная ночь — неотвратимая, но отчего-то не вызывающая немедленное желание покинуть её широты, чтобы вновь увидеть солнце. Возможно потому что брюнет, фыркнув, никогда и не видел солнца? Или это его странная поэтическая слабость, вызванная полярным сиянием? Мидория расправил плечи, и глубоко вдохнул чистый воздух, желая запомнить его всеми частичками своего тела. Ведь, вероятнее всего, это первый и последний раз, когда он чувствует эту исландскую свободу, в которую были так влюблены его предшественники. Руки невольно сжались в кулаки, а волосы шелестели под порывами ветра, подстраиваясь под временную передышку, которая вспыхнула на лице обречённой тоской и малахитовыми глазами, что так отчаянно рассматривали что-то в небе, что не сразу услышали, как зазвенел телефон. — Брокколи. Мужской голос стал катализатором, вытащившим омегу из столь приятного сна и Мидория машинально дёрнул плечом, недовольно обернувшись на Бакуго. Хватило секунды чтобы этот взор тут же стал осознанным и почти виноватым, когда причина окрика стала понятна. Телефон был поднят к глазам, с него прочитали имя звонившего абонента и отошли в сторону от Бакуго, отвечая на вызов. С той стороны говорил знакомый женский тембр. Мама. — Мам? Рад тебя слышать. — с улыбкой и более тихо произнёс омега, нежно прижимая экран к уху, — Но ты в такое время звонишь… Всё хорошо? Бакуго наблюдал за парнем со стороны, отдавая ему возможность один на один поговорить с матерью, но неосознанно продолжая незаметно поглядывать за выражением лица Мидории, которое весьма быстро с тоскливо-нежного стало серым и скучающим. Ответы стали короче. Интонации проще и монотоннее, словно тот зачитывал выученный наизусть сценарий, читал роль и та ему не нравилась, но он продолжал, потому что текст кроме него никто не знал. — Да, мам. Я уехал отдыхать. Сама же знаешь, сколько я работаю. — невесело хмыкнул брюнет, и после окончания фразы его лицо окрасилось красотой сияния с неба. И это было так… неправильно? Бакуго толком не смог бы и описать даже это чувство, но видеть этого человека вот так — посреди красот Исландии, под самым прекрасным и особенным небом в жизни и… таким понурившимся? Нет, не так. Таким смиренно что-то знающим и принимающим, хотя невооруженным взглядом было заметно, когда Мидория, поймав его взор, отвернулся, что тот принуждает себя продолжать разговор. «О чём они, чёрт возьми, говорят? Это же его мать. Почему он так-» — мысли прервались, когда Бакуго чутким слухом уловил: — На неделю где-то. Или дней десять. — очевидно это был ответ, но дальнейшее, — И что, что это на меня «не похоже»? Я ведь тоже должен отдыхать, мам. — сказанное уже с лёгкой озадаченностью самим брюнетом, и законченное усталым выдохом, — Ладно, закрыли тему. Я занят, мам. — Плечи под плотной тканью напряглись и Бакуго увидел, как Мидория отходит подальше от него, будто подозревая, что он может подслушивать, потирая при этом еле видную складку между бровей. Мужчина едва сдержал порыв последовать за стройной фигурой. Шаг был почти сделан, но блондин приглушил своё любопытство, заставив собственное напряжённое тело расслабиться. Но при этом всё его чутьё было нацелено на то, чтобы услышать продолжение разговора, которое от него так демонстративно пытались скрыть. «Блядь, это вообще не моё дело. Он говорит со своей матерью.» — пытался остановить себя от этой глупости сам Бакуго, но внимание упорно не хотело переключаться ни на что, помимо бархатного низкого голоса, едва слышимого из-за звонкого свистящего ветра, — «Какого хера я веду себя так, словно ловлю его на блядской измене?!» — Ты ведь что-то хотела, когда звонила сюда? — донеслось до внимательных ушей, и лишь один разочарованный вопрос, — Сколько? — выбил из размышлений, и мужчина невольно удивлённо посмотрел на Изуку, раскрывая всю свою «конспирацию» как на ладони, — Хорошо. Мидория на секунду оторвался от телефона и Бакуго увидел на далёком экране цвета знакомого банка, и движения длинных пальцев брюнета ясно намекали на природу этого действия. Деньги. Эта женщина позвонила своему сыну, который отдыхает в другой стране, чтобы попросить денег. Не то, чтобы Бакуго не понимал природы такой просьбы — нет. Он сам довольно часто присылает матери деньги даже без прямых просьб последней, дарит ей дорогие вещи и косметику, но… то каким тоном Мидория спросил «Сколько?» — навеивало на мысли, возможно, такие «просьбы» излишне частые или, что более вероятно, слишком наглые. — Всё, мам. Получила? — Мидория явно услышал подтверждение и открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но они оба услышали гудки сброшенного звонка. Брюнет так и стоял несколько секунд с потухшим экраном около уха, прежде чем медленно опустить его и выключить телефон напрочь. А потом, глядя на то, как Аврора отражается в этом чёрном безжизненном экране, омега вновь поднял голову к небу и что-то сложное промелькнуло в его глазах, прежде чем он тихо рассмеялся, устало качая головой, а потом разворачиваясь, чтобы уйти. Именно в этот момент Бакуго неосознанно ступил следом, привлекая этим действием к себе внимание того, кто напрягся, увидев его… очевидно, слишком много всего знающее лицо. Но мужчина не стал спрашивать о звонке. Не стал делать вид, что услышал ответы Мидории и, что более важно, увидел окончание этого «родительско-детского» звонка. Это было бы подло по отношению к тому, кто остановился сейчас ради него и невозмутимо поднял бровь в немом вопросе, ожидая, что Бакуго как-то словесно оправдает своё тихое желание последовать. — Ты… знаешь, что тут недалеко есть сувенирные лавки? Не те, где были наши дрожайшие друзья сегодня поутру. — этот вопрос, кажется, сбил с толку обоих, насколько не к месту он был произнесён, но Бакуго отступать не планировал, — Там можно купить какие-нибудь сувениры родным. Я вот отцу хотел бы что-то взять, может, из алкоголя. Или себе на память что-нибудь взять. Изуку внимательно смотрел в алые глаза и уже всем корпусом развернулся к фигуре перед ним, озадачено рассматривая мужчину перед собой от самых пят последнего до его высокого роста. Он действительно хотел купить какой-то музыкальный инструмент для Коты и, возможно, музыкальные виниловые пластинки, помня, что тому всегда нравилась более винтажная версия записи музыки. И пусть виниловые пластинки не были популярны — здесь они всё ещё продавались с цветастыми на своих коробках наклейками со знаменитыми певцами или рисунками, напоминающими граффити. Рай для коллекционеров, который теперь обретал плоть в виде того, кто, вероятно, сочинил это предложение на ходу, а теперь, как побитый щенок, надеялся, что оно сработает. И на каком-то уровне у него получилось, однако кто сказал этому мужчине, что он — будет участвовать с ним в этом? — Предложение не лишено логики, но… — речь была прервана, когда Катцуки, видя его замешательство и подозрение, вставил: — Дай угадаю, ты не будешь ничего покупать себе, да? Хотя это — твоя любимая страна. — и эта фраза заставила Изуку остановиться и напрячься, сузив глаза на того, кто стоял перед ним, засунув руки в карманы, и смотрел на него каким-то расстроенным и ожидающим взглядом. — У меня нет идей. — отрезал он, — Я изначально не планировал покупать себе что-то, кроме первой необходимости. Так что… нет? — и непонимающе вскинул бровь, — Мои «сувениры» — это воспоминания отсюда. — — и пожал плечами, вновь разворачиваясь, решая, если и заходить в сувенирную лавку, то без этого ходящего человека с замашками лондонского детектива, шёпотом заканчивая, — Память на прошлое у меня отменная. Но едва ли он сделал пару шагов, как невесомая рука на плече его остановила. И сразу убралась, хотя омега уже резко развернулся. — И всё же. — и отчасти ожидая, что с ним быстро поравняются, — Разве не хочется что-то приобрести себе на память? А вопрос, заданный без задней мысли, затронет то, что внутри отозвалось странным и знакомым щемящем чувством — неприятным комком, заставившим переметнуть тему на то, о чём они говорили вчера ночью, на пороге его временного дома. — Сосредоточься на северном сиянии, Бакуго. Но кажется на мужчину этот предостерегающий тон не возымел никакого эффекта. И вместо ожидаемого молчания или хотя бы запинки в разговоре, Бакуго кивнул ему в сторону, словно жестом прося идти за ним. — Пошли. — Что…? — озадаченно переспросил Мидория, не успев опомниться, как к его обошли и почти прикоснулись ладонью лопаток так, что Мидория, если физически и не ощущал тепло чужой руки, то мысленно чувствовал её там, как угольный отпечаток, — Какого дьявола ты творишь, Бакуго? Я иду сам. Твоё сопровождение неуместно. Мне не нужны сопровождающие. Я не маленький ребёнок. Бакуго замер, и повернул голову к брюнету, хотя до этого был уже готов идти в сторону сувенирных лавок. Слегка опустив взгляд, альфа встретился с холодными нефритами, которые пронизывали его насквозь, пока их владелец едва заметно отстранился от его руки, и та тут же упала и легла по швам, словно осознав степень свое фамильярности. Они молча измеряли друг друга взглядами, пока Бакуго не склонил голову ещё ниже, так, что этот жест скрыл выражение его лица. Сейчас Бакуго показалось неуместным показывать своё странное восхищение от этого сопротивления. — Я знаю, — тихо проговорил он, и этот поменявшийся во мгновение ока тон слегка обескуражил Мидорию, который воспользовавшись тишиной уже начал думать о подарках, для Коты, — Тогда позволь мне купить тебе сувенир. — а теперь вновь смотрел на мужчину перед собой, как на умалишённого. — Мне не нужны твои подарки. — без особой уверенности возразил Мидория и твёрдым шагом поспешил уйти, стараясь не выдать своей бесшумной походкой даже лёгкой тени собственного недоумения. Но Бакуго уже видел её. Уже чувствовал. Но не пошёл следом, лишь вдогонку громко спросил, так и оставаясь грузно стоять на месте с руками в карманах, словно провожая его: — Ты когда-нибудь пробовал чай из арктического тимьяна? — получив в ответ краткое застывание позы и едва заметный отрицательный кивок, перед тем, как стройная фигура растворилась среди теней деревьев и проложенных улочек. Бакуго стоял до той поры, пока не убедился в том, что омега в самом деле ушёл, оставив его тут — глупо подслушавшего щенка — одного, как в наказание. Но обида не пришла и даже гордость этим жестом была не задета. Свою оплошность мужчина привык принимать если не сразу, то крайне быстро, а так же искуплять. Даже если это искупление пахло каким-то арктическим чаем, который Бакуго сам толком никогда не пробовал, но видел много позитивных отзывов от гурманов, которые внушали надежду. И пусть в начале в голове проскочила крамольная мысль предложить купить брюнету в сувенир популярный крепкий исландский алкоголь, но она отпала сразу, как только Бакуго наткнулся на границу с условиями, которую перед ним воздвигли за кратчайшие сроки Бреннивин, безусловно, достоин высших похвал благодаря своему мягкому пикантному аромату и бодрящим нотам фенхеля и сосны, но этот крепкий напиток со столь ярким послевкусием вряд ли бы стал достойным подарком. Даже при учёте, того, что он понравился самому Катцуки, которому однажды посчастливилось угоститься одной стопкой, и та чуть не снесла его с ног в тот день. Не сложно представить, насколько бы быстро она скосила Мидорию при таких же условиях. Ведь не важно, как хорошо омега может переносить алкоголь — дарить ему такое показалось неуважительным в тот момент, когда их глаза встретились, и Бакуго ощутил, как от этого его пронзила молния дрожи, пробежавшая по телу, словно электрический импульс. Да и важно то, что Мидория явно не воспринял бы это как «подарок от чистого сердца» и сразу бы отказался от него, даже не став брать его в руки. Впрочем… Сердце у Бакуго какое угодно, но точно не чистое. «Чай так чай.» — смирился мужчина и зашагал в другую сторону от той, где скрылся чужой силуэт. Туда, где, как помнил Бакуго, находилась вполне себе неплохая чайная лавка. Мидория же в это время, окончательно убедившись, что за ним не следует свита из одного конкретного человека — расслабился. Но это было заметно только по его опустившимся плечам. Он шёл дальше, к более оживлённому и шумному переулку национального парка, где уже, как рой пчёл, ходили группками туристы и думал, что, возможно, ему следовало резче пресечь желание Бакуго одарить его с ног до головы исландскими безделушками, которые, весьма вероятно, не понравятся ему — привыкшему годами пить одно и тоже — по вкусу. Но в тот момент он не смог это сделать. То ли из-за искренности в закатных глазах, то ли из-за того, как при взгляде наверх лицо мужчины преображалось на фоне северного сияния. Виноваты сантименты и его горькая привычка к ним. Не более. Так думал Мидория, пока заходил с оповестительным звоночком в ближайший музыкальный ларёк, пахнущий едва уловимой пылью и абрикосом — феромоном продавца стоящего за прилавком и тут же помогающего ему выбрать достойные презенты в подарок Коте хотя бы что-то для его страстного увлечения музыкой. Подросток увлекался гитарой и поэтому выбрать презент было в разы проще — он просто выбрал хорошую по звучанию гитару, похожую на ту старую, на которой ещё маленький Изуми когда-то давно играл ему. Сейчас юноша вырос, но любовь к музыке так просто не угасает — брюнет знал по себе. Не тогда, когда она является твоим языком с миром, а не просто выученными нотами из старого учебника. Музыка — это нечто несравненно большее. Возможно поэтому помимо солидного музыкального инструмента взял ещё и несколько виниловых пластинок, которые пленили его взгляд своей старомодной печатью на обложках с абстрактными яркими картинками. На цену он даже не посмотрел. Просто без сомнений взял пять разных записей, на секунду задумавшись о других сувенирных лавках, которые стояли рядом. И мысль пролетела даже не из-за желания, а скорее из пагубной привычки, всегда думать о них. Но покупать что-то родителям… Омега поморщился от этой мысли, окинув взглядом прилавок. И потом в памяти провернув названия прочих ларьков поблизости с неким выдохом облегчения заключая, что здесь не было ни любимых матерью изумрудов или бриллиантов, ни было кожаных блокнотов или дорогих ручек, чтобы вручить их после отцу. А значит не было ни малейшего желания мучатся с этим или искать что-то специально. От того брюнет ограничился подарками лишь для подростка, предвкушая его счастливый визг. Недавний звонок от мамы, прозвучавший под звёздами, как неожиданный гром — оставил неприятный щекочущий отпечаток и, попутно, опустошение его баланса на карте на пятизначную сумму. Но отказать он бы ей не смог, даже на своём законном отдыхе, который он не брал… возможно никогда. Тем более на нём. Обязательства ложились на его плечи куда более плотным следом, чем, возможно, должны были. «Сейчас не об этом.» — сказал он себе, продолжая выбирать, на этот раз, медиаторы цвета исландского флага. Это была уже откровенная слабость, но омега поддался ей без лишнего упорства. Вид этой маленькой вещицы в любимой расцветке его бабушки — пленило его. Однако на секунду, где-то между выбором виниловых пластинок и мыслями, что бы надеть в поездку в «Голубую Лагуну» — омега спиной ощутил на себе взгляд откуда-то с улицы. «Какого дьявола?» — подумал он и обернувшись, стал вглядываться в шумную улицу через стеклянные двери лавки и большие панорамные окна. Никого. И только в воздухе, на секунду показавшись, стал пробиваться запах красного винограда, испорченный эмоцией то ли предвкушения, то ли ожидания. Мидория узнал его не сразу, но после краткого обдумывания догадался о его природе, он уверен, безошибочно. У него был слишком обширный опыт в расшифровке таких «невидимых взоров» исподтишка, чтобы он мог перепутать его со случайным от какого-нибудь туриста-прохожего. Нет. Этот был целенаправленный. И смотрели именно на него. Правда отвернулись и, вероятно, ушли, как только он обернулся и начал сканировать глазами местность. — Давайте эти. — произнёс Мидория продавцу, вместо дальнейших мыслей об этом, но внутренне он уже не мог думать только о покупках и уже догадывался, кто только что мог жечь ему спину своими противными серыми глазками. Тот, кто никогда не понимал его с первого раза. Вернее не хотел понимать. Пока не объяснишь по-другому. И этот взгляд в спину противно напоминал дни, когда к нему так же боялись подойти с глазу на глаз и всегда перед «честным боем» подолгу смотрели в спину, словно желая прибить его такими взорами к земле, как трусливые шакалы. Такие вещи стали обыденностью для того, кто вырос на публику, жил для камер и гнил среди решёток и сводов никем не писаных правил. — Ваша покупка, господин. — проговорил продавец и протянул ему подарочный пакет с только что купленными сувенирами, вежливо улыбнувшись, — Приятного отдыха в Исландии. Поблагодарив, Мидория так же вышел из магазина и снова, на пробу, оглянулся — аккуратно, не вызывая подозрений, но он уже не чувствовал в воздухе ни виноградного смрада, ни взгляда. Только горькое ощущение, вынутое с шумным выдохом, которое заставляло вспоминать давно минувшее и напоминать, что прошлое всегда идёт всего на шаг позади тебя. Как бы быстро ты ни научился бегать.