Мираж моих воспоминаний

В чьих руках, скажи мне, правдивая Фемида, ты оставила свой справедливый меч?

У кого из них, поклонников для вида, лезвие, что способно мне горло пересечь?

Кто несёт его над пропастью по краю и петляет с ним, наострив ко мне кровоток?

Не любовью ли часом себя Иуда защищает, неся в руке подаренный тобой клинок?

Смутное ощущение преследовало его, когда он собирался на сегодняшний вечер. Кажется, всё на свете не хотело, чтобы он переступал сегодня этот злосчастный порог. Галстук, завязывался криво, кофе пролился прямо на рубашку, из-за чего пришлось ту в быстром темпе менять её на другую, а по дороге он застрял в пробке, хотя обычно ему всегда везло на этот счёт, и он пролетал даже в час пик весьма шустренько вдоль автострады. Словно что-то изнутри настойчиво проговаривало не идти на эту встречу, а лучше остаться дома, но… Но его долг заставил заглушить внутреннее предостережение и проигнорировать его, даже не рассказав о том Бакуго, который, возможно, тоже заметил, как сегодня всё валится у брюнета из рук. Однако такое невезение нарочно оставили без внимания, и мужчина просто оставался рядом, ненавязчиво похлопывая его по плечу, когда Мидория невольно ёжился от странного предчувствия, что с каждой минутой росло по его телу. Оно остановилось в руках, похолодевших настолько, что омега попросту не решался давать их для рукопожатия с кем-то, предпочитая просто приветливо тянуть лыбу, как обычно. Однако он никогда не ошибался насчёт своих чувств. Никогда те его не обманывали. Мидория незаметно озирался по сторонам в поисках чего-то настораживающего и всякий раз не находил, продолжая нервно делать глотки вина, которые отдавали неприятной горечью. Сорт был ужасен. Но первый бокал ушёл с лёгкостью, словно и не был налит, а второй так и замер в руке в момент, когда по залу разнёсся оглушительный треск стекла, упавшего на пол — и брюнет наконец понял, что сегодняшний вечер всё же станет его выкопанной могилой. Так услужливо предоставленной ему. Мидория, слыша эхом треснутый звук, знал, что не ошибся в своих внутренних тревогах, и этот напыщенный Колизей вновь ждёт своего гладиатора. Ждёт, когда он промахнётся и допустит ошибку. И он знал, что когда-нибудь точно настанет день, в который они подберутся к своей цели ближе всего. И этот день был сегодня. В этом ранее подсвеченным жёлтым светом зале теперь царила темнота, освещаемая прямоугольниками загружающихся экранов, которые зарябили белым шумом. Таким протяжным и противным. — Putain de salope. Pourquoi diable est-elle… ? «Блядская сука. Какого чёрта она-?» — брюнет услышал тихое шипение над своим ухом и ощутил, как рука, ранее просто похлопывающая его, вдруг стала встревоженно сжимать его плечо, — Mon prince, je vais l'emmener, reste ici- «Мой принц, я пойду уведу её, стой здесь-» — наверняка Бакуго подумал, что его бывшая слетела с катушек из-за него, но… Мидория знал, что мужчина ошибался. Потому что люди, испытывающие ревность, ведут себя по-другому. Смотрят по-другому. Не так жалостливо и виновато — нет. Когда ревность, как яд, превышает всякие края, то вырывается целая стихия из эмоций и чувств, которая своей силой готова разрушить всё ранее построенное на своём пути. Она не метит в цель, она разбрасывает стрелы по всей округе, не видя, куда они летят, хотя чаще всего они попадали ей же в сердце. И то, что сейчас омега видел перед собой… то была не она. Уж точно не в этой зелёной змее, ползущей изредка по его венам — есть место сожалению, которое в преломлении холодного света он видел в янтарных женских глазах. Сожаление там процвело пуще, чем должно было. Хотя в первые секунды этого шоу — едва ли можно было там что-то заметить. Сейчас, когда свет так или иначе падал на эту женскую фигуру — ему казалось, что он видел старую подругу. Боль в этих янтарях была идентична его, но тот холод и тепло, что разрушал между ними сольную картину — напоминал, что они абсолютно разные. И почему в его глазах так предательски защемило? «Не думал, что это будет именно она.» — по мнению брюнета, Мина Ашидо была всё-таки довольно непритязательным выбором на роль его антипода. Очевидно, что это был за концерт. И даже если она действует не от своих помыслов, это всё ещё значит, что дуло пистолета, направленное на него — выстрелит настоящей пулей. Плевать, кто туда всунул этот патрон — важнее, кто спустит курок. Так в суде ищут убийцу. И, видимо, так думал тот, кто зарядил ствол, но омега слишком хорошо и долго изучал омежьи повадки в таких ситуациях, чтобы не смочь различить, к какой из них приложена «мужская» рука. «До чего всё опустилось…? Может, просто уйти?» — тревожили его непритязательные мысли, которые сглотнулись, когда он завёл руки за спину. Ведь кого он обманывает? Не уйдёт ведь. — Non. N'ose pas. «Нет. Не вздумай.» — Мидория задержал дёрнувшегося блондина за локоть, — Voyons ce qu'elle veut faire exactement. Je pense que j'ai une idée d'où vient tout ça. «Посмотрим, что именно она хочет сделать. Мне кажется, у меня есть идеи, откуда у этого всего растут ноги.» — и промолвил, стараясь выглядеть спокойно несмотря на то, как его брови поползли вниз, пока он смотрел, как на экраны загружают что-то неизвестное, — Elle ne peut pas avoir de données dangereuses à moins que… «У неё не может быть опасных данных, только если…» «Если она была той женщиной, с которой Таками заснял Тодороки…» — Мидория боялся того, к каким выводам он приходил, — «В таком случае у неё на руках могут быть… Ох, Дьявол, только не это.» — и поэтому это осознание так резко заставило скосить глаза на того, кто смотрел на это действие со спокойным выражением лица, приобнимая свою жену и стоя поодаль, словно созданный спектакль был не под его руководством. Мальчишка. — Найдите мою мать и выведите её отсюда. — взмахнув рукой, приказал Мидория охране, которая теперь всегда тенью следовала за ним, — Живо. — будучи унаследованной после отца. Но несмотря на то, как много лет он их знал — это были чужие ему люди. Да, они долго пробыли в этой системе и знали её законы, однако всё ещё видели в нём юного господина, коим он был, когда они устраивались на работу к его отцу. И прошло уже достаточно времени, чтобы они начали отучиваться от этого, тем более, когда иного господина Мидории больше просто не было. Они выполняли его указания, а потому после его приказного тона тут же отошли в сторону, чтобы выполнить приказ, но лишь для того, чтобы после подойти обратно и, склонившись над его ухом, осторожно проговорить: — Господин Мидория, ваша матушка находится в компании господина Тошинори Яги. — показывая ему рукой на то место, где действительно стояла его мать, шокированная происходящим, инстинктивно прижимаясь при этом к не менее удивлённому мужчине средних лет, с которым они встретились взглядами. Иногда Мидория до горького смешка забывал, что эти люди были даже чересчур воспитаны его отцом. И, глядя в мужские голубые глаза, вопрошающие у него, что происходит, брюнет понял, что от этой кучки охранником исполнения такого приказа ждать не стоило. Эти люди были старой закалки и даже в такой ситуации не осмелились бы напрямую заговорить с «тем самым господином Тошинори Яги». Их слишком заботит статус, и они не привыкли к тому, что они теперь действительно работают на Главу семьи. — Дьявол. — прошипел высокий приглушённый голос, — Тецу. — и Мидория так и не разорвал этот зрительный контакт, когда к нему подошёл его подчинённый, — Выведи её под ручку из зала до того, как зажгутся экраны. Любым способом. Если она будет сопротивляться, то хоть силой за воротник. — и, не перебивая, тот выслушал все указания, кивнув, когда омега властно закончил, — Выполняй. Но всё же замешкался тогда, когда у них не было на это времени. Потому что помимо своих обязанностей — он также был его давним другом. Порой об этом омега забывал и порой это так неуместно вспоминалось. Камута никогда не забывал об этом пункте, в отличие от него. Сейчас этот встревоженный голос, чуть хриплый, уточнил у зелёных глаз, точно ли те уверены в своём решении. И, ради всего дьявольского, что это были за вопросы? Почему так сложно подумать и осознать очевидную степень приоритетности? — Я твой телохранитель, Мидория. В такой ситуации я должен- — и начать вместо этого лепетать себе под нос, неуверенно возражая ему. Тому, кто уже принял за него решение. «Да плевать мне, что ты там должен у себя в голове.» — раздражённо зыркнув на друга, Мидория процедил сквозь зубы, вкрадчиво наклоняя голову вниз, будто делая настоятельный кивок: — Я сказал выполняй, Тецу Камута. — и учтиво напоминая, что его слова, — Это приказ, — которому «просто телохранитель» перечить не имеет права. А сейчас человек напротив в первую очередь был именно им. И он не так часто злоупотреблял этими приказами, чтобы Тецу имел наглость их игнорировать. Камута застыл и посмотрел на него удивлёнными глазами, а после на его обычно спокойное лицо легла тень, и он вновь оглядел происходящее, зная где-то глубоко внутри себя, что, уйди он сейчас — Мидория останется совсем один в этом скопе, как он уже понял, настоящих змеиных и свиных рыл. И пусть он не сомневался в том, что его закалённый друг выстоит против этой насмехающейся оравы, но что если… что, если не выстоит? Он-то знал, как болезненно заматывались шрамы после очередного сломанного носа на этом лице и помнил, сколько крови было пролито. Брюнет всегда говорил, что «лучше, если она будет на лице». Все, казалось, привыкли к тому, что брюнет самостоятельно может сносить плечом все препятствия, и Тецу сам был отчасти уверен, что, брось кто-то этого парня в тундру — он и там выживет. С переломанными руками и ногами доползёт до ближайшей деревни и выживет. Но мужчина видел, как напряжённо вздымается и опускается грудная клетка, видел перепуганные глаза, которые с нахмуренными бровями ничуть не делали более устрашающим это лицо, и слышал, как затворы видеокамер пытались заснять каждую даже малейшую эмоцию на побледневшем на три тона лице. Без труда можно было заметить, как эти сосредоточенные ублюдки ждут не дождутся новой сенсации, которой смогут покозырять среди своих сородичей. Теперь-то Камута начинал понимать, почему Брайн так сильно ненавидит журналистов и папарацци. Этим людям словно надели шоры на головы и ограничили обзор, направляя прямой взгляд на того, кто всё ещё старался держать себя в руках. Хотя те уже тряслись. Пусть и были поспешно спрятаны за спину, чтобы этого никто не увидел. — Я понял. — нехотя кивнул телохранитель, прищёлкивая языком от досады, и, развернувшись, наткнулся на высокого знакомого блондина, который кивнул ему и будто молча сказал: «Я присмотрю за ним. Иди.» И, к его собственному удивлению, после этих несказанных вслух слов — ему стало легче. Он смог оставить своего друга одного и уйти к его матери, чтобы постараться вывести ту из здания, пока она не увидела что-то, что Мидория настоятельно не хотел бы, чтобы она, возможно, узнала. Камута понятия не имел, что будет там — на этих плоских экранах, но его охватила странная раздражающая дрожь, когда вместо того, чтобы послушно пройти с ним на выход, как с доверенным лицом своего сына, эта женщина взяла под руку ещё и так называемого господина Тошинори, который, кивнув ей, вынужденно согласился её провести. А после этого незамысловато и уверенно проговорил, пока они тихими шагами вышли из главного зала и направились по тихому коридору: — После я должен буду вернуться в зал, миссис Мидория, — и Тецу инстинктивно покосился на человека сбоку и смолчал, — Но перед этим, разумеется, я посажу вас в такси. А к вам…? — и тут же встретился с голубыми озёрами, прямо как у него самого, которые, виновато прищурившись, уточнили у него, — К вам как я могу обращаться? — Камута, господин Тошинори. И после своих же слов Камута был готов к тому, что мужчина начнёт с ним фамильярничать. Так делали все, с кем он по воле случая знакомился в этих злачных стенах до этого. Никто здесь, кроме Мидории, Бакуго и, наверное, той парочки друзей — не воспринимал его как человека, которого следует уважать настолько, чтобы обращаться на «вы». Возможно, о таком даже не задумывались и начинали «тыкать» простому охраннику без задней мысли, а этот охранник не мог их одёрнуть, ведь действительно многого не стоил. А потому всегда молчал на это. Он усвоил своё место. Именно поэтому, заранее устало вздохнув, он, обыденно идя позади, приготовился к очередному «Камута-куну», от которого у него уже про себя дёргался глаз. — Камута-сан, я так полагаю, вы являетесь личным телохранителем мистера Мидории? — но тут же напрягся и посмотрел в глаза тому, кто, обернувшись к нему, улыбнулся, подходя к выходу на улицу и придерживая дверь в первую очередь даме. — Всё верно, — в то время как парень, кивнув, жестом руки пропустил первым уже его, — Прошу вас. Встречный ветер стукнул в лицо, а унылые тучи над их головами сгущались, предвещая не лучшую погоду, пока они ждали машину с водителем, которая всецело принадлежала семье Мидории и в такой ситуации использовалась, как крайне удобное такси. И вот по асфальту пронёсся визг шин — чёрное авто спешило, как могло, и в него двое мужчин спокойно усадили на пассажирское сидение обеспокоенную Инко, которая до последнего не желала уезжать. Но её Мидория не собирался спрашивать и уж тем более удовлетворять её растущее испуганное любопытство. Брюнет всегда отсылал людей подальше в ситуациях, которые он не контролировал. Минимизировал риски. Дверца за женщиной закрылась, и при поднятом стекле Тошинори вдруг повернул к нему голову, смотря прямо в глаза. Так уж вышло, что они были практически одного роста, и от этого этот жест выглядел как-то неоправданно доверительно. — Вы… владеете информацией, что конкретно сейчас происходит? Кто эта женщина? — и поэтому вмиг осунувшееся лицо Яги Тецу никак не мог проигнорировать или увильнуть от ответа. Но пусть он и не знал многого, раскрыл бы он в любом случае только общие факты. — Скандальная модель — Ашидо Мина. — и потому спокойно представил эту девушку по собственной памяти, пожимая плечами и видя, как женщина, сидящая в автомобиле, хочет опустить окно, видимо, желая послушать, о чём они говорят, — У них в прошлом с господином Мидорией не было каких-либо перепалок, и почему она устроила это всё — я не могу сказать. — Она вела себя весьма уверенно, как для обычной «скандальной» модели. Это неспроста. Явно кто-то за этим стоит. Только вот кому такое могло понадобиться? — после лёгкой озадаченности, Тошинори также заметил этот любопытствующий жест, сразу же отвлекаясь на обеспокоенное женское лицо, выглянувшее к ним. Он вдохнул, улыбнувшись, — Хорошей вам дороги и ни о чём не думайте, миссис Мидория. Всё будет хорошо. Я уверен, ваш сын разберётся. — и кивнул, прерывая любую возможность продолжить этот диалог. — Да, мой мальчик разберётся… — который явно хотели продолжить, но понимающе поджали губы, согласно выдыхая, — Ох, но я всё равно переживаю. Держите меня в курсе, хорошо? — и спрашивая так, словно желали услышать в ответ обещание выполнить их просьбу. Привыкли, что им обещают и обязательно выполняют данное обещание. Но обещать ничего Тошинори не хотел. Это не его дело — влезать в такие скрупулёзные семейные разговоры, да и он попросту не имеет права. Явно не просто так мистер Мидория настойчиво попросил выпроводить свою маму из зала, чтобы та не увидела лишнего. С объективной точки зрения — это было весьма мудрое и зрелое решение — вот так в одиночку решить выстоять перед возникшей проблемой. Мужчина уверен, что родители этого юноши невероятно гордились и гордятся его победами, ведь если бы у него был такой сын — он был бы очень горд. Жаль, что Хизаши Мидория покинул их мир так скоропостижно и рано, и так и не сможет увидеть, как сильно за это небольшое время вырос и возмужал его сын. Яги не особо сильно знал этого человека, но в те немногие моменты, когда они пересекались, мужчина видел, что Мидория-старший души не чаял в своём ребёнке, пусть и был излишне строг и иногда чересчур непоколебим. В такие вечера при объяснении своих поступков почивший так и не состоявшийся господин Мидория говорил, что лишь хочет, чтобы его сын понял, что никто не будет о нём заботиться в этом мире просто так и что жизнь — это сплошная гонка, где нужно вовремя давить на газ и при этом знать, в каком направлении финиш. Он всегда объяснял маленькому Мидории Изуку свои мысли на примерах гоночных аллегорий. Тошинори до сих пор не мог понять, почему именно на них, но после таких разговоров послушный маленький мальчик обычно согласно кивал своему отцу и выполнял сказанное. В общем-то именно поэтому он и считался послушным и другим детям ставился в пример. Был маленьким образцовым господином, изредка мелькающим между взрослых в сопровождении охраны, но в основном играющим с остальными детьми там, где для них был оборудован целый зал. Знал бы он тогда, что мальчик из цветочной лавки и Мидория Изуку — один и тот же ребёнок, то удивился бы. Ведь непроницательное лицо того примерного дитя и счастливая улыбка сорванца среди цветов были настолько разными, что складывалось впечатление, что это два совершенно разных ребёнка. Разве возможно было подумать, чтобы они — один человек? — …Непременно. — но сейчас он не мог вслух отказаться «пообещать», а потому согласился, заранее осознавая, что не сдержит своих слов, — Хорошего пути. Езжайте. — и лишь постучал водителю в окно, чтобы тот трогался. Тошинори проводил взглядом уезжающий автомобиль и встревоженно объявил, смотря на то, как задние фары скрываются меж десятков других на ночной дороге, внемля серо-чёрному небу: — …Не знаю, кто за ней стоит, но… Этот человек слишком самоуверен. — плечи опустились и вновь напряглись, пока мужчина развернулся к холодному высокому зданию, — Нам стоит возвращаться. Надеюсь, мы не пропустили ничего важного, — в которое он возвращался обычно лишь потому, что «это последнее, что у него осталось», однако сегодня это чувство всколыхнулось чем-то новым. Необъяснимо новым для него. Он мог воочию понаблюдать за тем, как вырос… чужой сын. «Мне тоже… просто любопытно?» — У меня есть догадки, кто это может быть. — да настолько, что блондин посмотрел на парня сбоку, который после своего откровения всё-таки «сделал шаг назад», зарекаясь и отвешивая ему поклон, — При всём уважении. — Отставьте эту излишнюю почтительность. — вынуждая уже махнуть рукой на неё, чтобы побыстрее услышать ответ, — Кто же? — Мистер Тодороки. Не господин, а мистер. — Шото? — фигура замерла, но лишь на секунду, несильно удивляясь такому предположению, — Думаете, этот ребёнок на такое способен? — и с задержкой выдыхая на него, словно оно и не было там уж невозможным, — Что ж, он всегда старался доказать другим, что он достоен того, что имеет, притом что сам в это не верил. Посмотрим, до сих пор ли он пинает этот мяч в пустые ворота. В конце концов, яблоко от яблони, да? Но их размышляющий разговор не слышали те, кто сейчас были в зале и воочию наблюдали всю феерию абсурдной жестокости, которая транслировалась по всем экранам, с прикованными к ним десятками глаз. И пока телевизоры показывали прошлое — десятки камер были устремлены к Мидории, и он ясно видел их неописуемое желание «поймать его», словно из их гниющих ртов вязкой слизью стекала слюна. Всё, что будет показано — тут же будет заснято. Каждое действие, слово, выражение лица — будет заснято. В прямом эфире, а после и на его записи. Мидория понимал это, мог осознать, но вакуум вокруг него был настолько силён, что его застывшая фигура неестественно дёрнулась, когда ему сообщили, что его мать увезли. Холод прослыл по пальцам, когда он уверился, что правильно поступил, не давая возможности ей вновь прожить ужас из прошлого. «Это слишком. Вопреки всему — давать смотреть на такое — слишком.» — но привычка ли в нём говорила или злополучный неоплачиваемый долг? Или любовь…? Быть может, ему не так просто отринуть всё прошлое, связанное с ней? Не так просто, как он думал? Бакуго молча стоял рядом, настороженно кидая взгляды на возлюбленного, который уже который раз не реагировал на его вопросы, заданные на французском. Точнее на всего один вопрос о том, «почему он сжалился, и, очевидно, вновь защитил свою мать». Мужчина опешил, когда первым приказом его принца в такой ситуации стало то, чтобы его мать не увидела ничего из всего этого и спокойно уехала в неведении. Он продолжал оберегать эту женщину даже тогда, когда знал, что она никогда в жизни не сделала бы для него того же. Такая преданность граничила с безрассудством и, возможно, даже с глупостью. С чистой любовью и ненавистью одновременно. Это было больше, чем «сыновья почтительность». Это была настоящая, неоправданная ничем, кроме чувств, верность до последнего. И как бы Бакуго не хотел — наверное, он никогда не сможет постичь те мысли, которые даже после всего, что брюнет увидел и услышал собственной персоной — продолжали в первую очередь тревожиться за мать. Вывести её, чтобы она не видела. Не слышала. Даже не знала. Быть верным той, для кого твоя верность сравнима с собачьей — значит предавать из раза в раз себя, надеясь при этом на отличимый от прошлого результат. Она была бурей, которая разрушала его, а он всё ещё скучал по её ветру. «Но что такого ужасного эта идиотка может показать, что он увёл свою мать отсюда? Эти… обычные видеозаписи?» — мужчина всмотрелся в зажжённые экраны, наблюдая на них обычный семейный тёплый вечер, судя по тёплым носкам и обстановке в квартире, в зимнее время года. В низкорослом ребёнке с тёмной вьющейся макушкой он узнал своего маленького принца, которого в этот же момент попросили сыграть что-нибудь на том самом пианино. Белом инструменте, который сейчас стоял у него в кабинете. Всё было обыденно, размеренно и спокойно. Запись проигрывалась так, словно была обычной семейной киноплёнкой на память. И всё выглядело именно так, пока родители Мидории не пропали из кадра, уходя куда-то в другую комнату и оставляя ребёнка одного, продолжающего играть что-то знакомое, но довольно неуклюже. Бакуго непонимающе всмотрелся в этот тривиальный родственный вечер, не понимая, что в этом такого, как в него всмотрелась, он уверен, и добрая половина здешних зевак, которые уже успели разочароваться. Ведь повода для сплетен им так и не дали, хотя с таким выступом его бывшей — та явно обещала как минимум что-то нестандартное. «Да уж… это провал.» — мужчина расслабленно фыркнул и хотел развернуться к своему возлюбленному, чтобы спросить у того, почему он был настолько напряжён, но все несказанные слова так и встали в глотке костью, когда алые глаза увидели полный ужаса изумрудный взгляд. Тот смотрел остервенело на экран, как уличная кошка, загнанная в угол стаей дворовых собак, и уличал малейшие детали чего-то ужасного в тот вечер, чего мужчина не видел в нём в упор. Это заставило невольно напрячься, стараясь разглядеть что-то знакомое по рассказам брюнета ранее в том, что показывали эти записи. Только вот ничего не приходило в голову, и потому ему оставалось лишь беззащитно встать рядом. На пробу мужчина вдохнул чужие феромоны, приблизившись к омеге так, как если бы он хотел что-то прошептать ему на ухо, и на него даже не отреагировали. Попытавшись понять, в насколько подвешенном состоянии сейчас находится его возлюбленный, мужчина испуганно замер, резко впившись глазами в будто мёртвое лицо с широко распахнутыми зеницами. Пахло не просто скисшей вишней. Пахло виски, но будто выдержанным на уже пропавшей ягоде. Ядерным, удушающим невидимой верёвкой горло, но всё же кислым, словно до невозможности испорченным. Мужчина в жизни не ощущал запах такого алкоголя, но почему-то безошибочно мог сказать, что пахло именно так. И он ошеломлённо продолжал смотреть в этот застывший бледный профиль, пока сам Мидория забыл, каково это — дышать. Всё вокруг стало размытым, словно потеряв свои очертания, и даже воздух в огромном зале потяжелел, казалось, и стены придвинулись ближе, вдавливая брюнета между собой в тиски. Ветер за окном розгами завывал всё громче и рассёк небо раскатом грома так, что на секунду тёмный зал с одними лишь экранами — осветила протяжная молния. Мир словно продолжал двигаться, но он сам застрял в этот момент, беспомощный, как фигура на шахматной доске. Не знающая, в какую сторону ей сделать Шаг. Мидория неосознанно теребил пальцы, словно выискивал там заусенец, чтобы сорвать его под мясо. Судорожно и неаккуратно выворачивал их так, как если бы те всё никак не могли найти себе места. Стоял, как окаменелая статуя, и пока Бакуго думал о том, как потряхиванием плеча незаметно вывести его из этого транса — брюнет думал о том, в чём он так провинился? За что ему всё это? За какие прегрешения? За какие заслуги? Когда он хоть кому-то нарочно сделал что-то плохое? Об этом спрашивало и его сердце, так и не находя ответа. Оно было тем единственным стуком, который сейчас он мог слышать вокруг себя, будто погружённый под несколько метров воды. Ледяной, как если бы холодный пот разом облил всё его тело и огромными волнами покрывал его, словно озноб при простуде с температурой под сорок. Когда не знаешь, холодно тебе или всё-таки жарко. Разум не мог думать. А глаза могли смотреть только на экраны, прекрасно зная, что они увидят в них дальше. Потому что эту запись он уже видел. Потому что её он уже просматривал и когда-то даже плакал над ней в руках того человека, который сейчас этими воспоминаниями сжигает его заживо и с удовольствием наблюдает, как он прогорает и тлеет. И все многочисленные глаза вокруг, направленные то на эти экраны, то на него самого — тоже ждали, пока он истлеет. Всех неугодных ведь всегда палили на кострах, не правда ли? Но время вокруг замедлилось, и он не мог дать им ничего из того, что они так жаждали увидеть. Впервые, быть может, он был бессилен пред самим собой. Бессилен пред светом того ужаса, который медленно погружал его в минувший день опять и, хитро улыбнувшись, подталкивал к пропасти, прекрасно зная, что оттуда он уже точно не выберется. Весь этот яркий свет с экрана проходил сквозь его кости, как фосфорный дождь, взрываясь внутри ярким фейерверком да настолько сильным, что глаза просто ослепило, и они застыли перед тем, что, он думал, давно забыл. Забыл ли? Ведь иначе он не ощущал бы, как ему вставили нож в сердце и с каждым новым проигранным словом на экране проворачивали его там с особой кровожадностью. Ждали, пока оно окончательно остановится. — Maintenant, j'entendrai des cris. Maintenant, j'entendrai des cris. «Сейчас я услышу крики.» — прошептал он неосознанно, а взгляд не отрывался, — Et je vais courir à la cuisine dans l’espoir de découvrir ce qui s’est passé. «И подбегу на кухню в надежде узнать, что случилось», — эти события прокручивались в его разуме, как детский рождественский калейдоскоп, — Ensuite, je ferai semblant de ne rien savoir et je continuerai à jouer même lorsqu'ils entreront dans la pièce. «Потом прикинусь, будто ничего не знаю, и продолжу играть, даже когда они войдут в комнату», — Бакуго увидел, как этот шёпот, сопровождающий то, что происходит на экранах, был словно гипнотическим, — Oui, tu entends? C'est moi qui essaye de jouer Vivaldi avec les mains tremblantes. «Да, слышишь? Это я пытаюсь дрожащими руками играть Вивальди», — Мидория сам не понимал, что он говорит вслух, но интуитивно говорил на французском. — Êtes-vous… Est-ce l’incident dont m’a parlé à ce moment-là…? «Ты… Это тот случай, про который рассказывала тогда моя…?» — и с одной стороны блондин был рад, что омега заговорил, но… — Oui-oui, c'est ce jour-là. «Да-да, это тот день.» — парень едва ли смог кивнуть и проговорить это похолодевшими губами, вздрагивая, когда опустошённый стакан его отца полетел на видеозаписи в стену, — …Le jour où j'ai maudit l'hiver de toute mon âme. Maudit Vivaldi. «…День, когда я всей душой проклял зиму. Проклял Вивальди.» Мужчина сглотнул от этих пронизывающих слов и поджал губы, шепча: — Cela doit cesser. «Это нужно заканчивать.» — видя, что его вновь не слышат и лишь вежливо кивают, говоря: — Oui… «Да…» Прожитые годы словно мокрый снег ударили в лицо. Они ждали, когда смогут это сделать. Мидории не стоило забывать, почему он столько лет ненавидел отца. На почве произошедших открытий, к которым он никогда не был бы готов и того, что он узнал — он позабыл, точнее решил позабыть, что его отец, вопреки тому, что во многом виноват не был — всё ещё был виноват в этом. И его действия нельзя было просто оправдать, сказав, что это всё из-за того, что ему, как и отчасти всем им — не повезло найти человека, которого он полюбил бы настолько, чтобы назвать его второй половинкой своей души. И его самого тоже никто не полюбил настолько, чтобы назвать так. Но насилие… если ребёнка не будут любить птицы, то он ведь не будет с рогатки сбивать их камнями, верно? Даже ребёнок понимает, что это жестоко. Что уж было говорить о взрослом женатом мужчине, об отце, который при своём сыне так несдержанно повёл себя? А сейчас ему приходилось защищать эту отцовскую честь, которой в таких случаях не было и в помине. Это ведь неразумно, вспыльчиво, вульгарно, в конце концов, это- …нечестно. «Нам снова делают больно, да? Но уже не так страшно, как было тогда.» — Мидория замер, когда словно услышал этот голос внутри себя. Такой знакомый, но будто намного выше, чем тот, которым он говорил сейчас. Это был его голос. Он помнил, как шептал им, когда сидел на заснеженных ступенях в полной растерянности, и спутать эту спокойную интонацию он не мог ни с чем. Но более этого его пугало то, что эти мысли возникали в его голове непроизвольно, не реагируя ни на что другое, происходящее вокруг. Кажется, его уже минуты три кто-то трясёт за плечо, но… «Уже прошло достаточно времени, чтобы мы могли поплакать?» — брюнет словно не ощущал этих вибраций и не моргая уставился в экран, видя продолжение сцены, которую он никогда не думал, что увидит, а слёзный истеричный голос всё продолжал, — «Я хочу плакать. Я устал. Мне больно. Мне обидно. Я ведь ничего им не сделал. Я не хотел. В чём я виноват? Разве я виноват? Но я же-» «Помолчи.» — предостерёг его уставший взрослый тембр, вместе с которым будто потирали переносицу и смотрели в туманное окно на город. Вдоволь было бы взять ещё сигарету, но городу и так хватало дыма. Лишь его отец так не считал. «Почему я должен снова молчать?» — спросили его, и Мидорию пробрало, когда прямо на него будто посмотрели заплаканными и обескураженными детскими глазами — сожжёнными, как вечнозелёный лес. Рука непроизвольно сжала бокал, который до этого статично держала пальцами, а после отставила его от греха подальше, — «Ведь именно в этот день мы впервые подумали, что умрём. Помнишь? А теперь это видят все. Неужели все наши старания были напрасны? Скажи мне, почему ты не зол на них за это?» — и после этих слов что-то внутри него окончательно перемкнуло, замкнуло и ударило электрическим током. Мидория опустил глаза вперёд себя и словно увидел перед собой призрачный силуэт — свою маленькую версию, смотрящую на экран с заведёнными за спиной руками — так подобает стоять наследнику. Прямая осанка и ничего не выражающий взгляд, лишь губки поджаты в глубокой обиде, как если бы ребёнок вот-вот заплакал, но вместо этого он посмотрел на него и, взмолившись бровями, шепча попросил: «Защити меня, пожалуйста.» — и этих слов оказалось достаточно. Он был обязан перед самим собой. Должен сам себе. Пора возвращать и взыскивать этот долг, не правда ли? Он и так долгие годы о нём не напоминал. Люди, как шкатулки — хранят в себе множество как драгоценностей, коих не стыдно показать миру, так и груды мусора, которого они даже сами не хотели бы видеть. И сейчас он убеждался в этом, когда наблюдал воочию продолжение записанной ссоры. То, как его мать встала на ноги и разъярённо подошла к отцу, намереваясь замахнуться на него, обвиняя в том, что он «слишком ярко реагирует на то, что ничего не значит». А после отец останавливает её руку и процеживает сквозь зубы длинную пламенную речь о том, «как она могла так поступить с ним?». Мидория смотрел на это, не мигая, и не хотел даже представлять, как бы отреагировал тогда его отец, узнай, что тем мужчиной, чьи феромоны осели на материнской одежде — был Тошинори Яги. Только что вошедший обратно в зал. Но этого омега не видел. — Брокколи… Изумруды видели только экраны. Ему было сложно представить, что уже в этот момент — в момент, запечатлённый на камерах — его мать была знакома с Тошинори и вполне возможно уже тогда, когда он был совсем мал — разлюбила его отца. Решив начать активно учить испанский. Конечно, испанский. С роду не любив при этом Испанию. Ради этого перспективного мужчины она её полюбила. Но больше всего его рвал на части другой факт. Он никогда не думал о том, что происходило дома, когда он сбежал тогда на улицу. Эти мысли не возникали у него в голове, а при просмотре этой записи раньше — он никогда не доходил до этого момента, выключая его раньше, чем у него начиналась бы мелкая истерика. Ему и сейчас было сложно это смотреть. Но сейчас он, по крайней мере, знал всю правду. И поэтому картина, представшая перед ним, не казалось ему однобоко жестокой. Они оба были жестоки друг другу. Просто кто-то проявлял эту жестокость кулаками, а кто-то языком и замахиванием руки. Две змеи, извечно шипящие друг на друга, но неспособные найти в себе силы, чтобы разбежаться в разные стороны. Он до сих пор не мог понять, почему его… мать не подписала документы о разводе…? — Брокколи. Зачем нужно было так эгоистично взращивать того, кто в итоге был обречён наблюдать за этой ненавистью всю свою жизнь, так и не различив вовремя, что любви там при нём, по крайней мере, уж точно не было. А что если бы он был слеп до последнего? «Впрочем, разве я не был?» — Брокколи…! — но любовь он нашёл в другом месте, и сейчас именно она помогла ему вынырнуть из этого омута, словно с глубины Тихого океана. — А? — Я позвонил Брайну. Попросил его взломать систему и выключить это «представление» досрочно. — быстро шептал ему на ухо мужчина, на которого он мельком глянул, заметив, что тот был нахмурен сейчас сильнее, чем когда-либо за всё время их знакомства, — Ты как? Блять, ты очень бледный. — и встревоженно продолжал смотреть на него блестящими глазами, словно не понимая, о чём сейчас идёт речь. — Что…? «Пиздец. Нужно уводить его отсюда.» — прикусив губу, Катцуки глубоко вдохнул и выдохнул и тут же сменил тон. — Телохранитель твой тоже давно вернулся. Пошёл за водой. — более вкрадчиво и размеренно продолжая говорить ему на ухо, попутно смотря, где шастает оправленный за питьём тушканчик, — Тошинори Яги тоже тут. Твоя мать на пути домой. А теперь, пожалуйста, ещё немного продержись, и мы уйдём отсюда. — и увидев того на горизонте, альфа почти начал уводить брюнета из гущи событий, пытаясь огородить его рукой, но тот остановил её, коротко ответив: — Нет. — Что «нет»? — Мы не уйдём. — Мидория отдалённо слышал встревоженные возгласы их знакомых или друзей, вопрошающих, «что происходит», и кидающих на него взоры. И ему страшно было представить, какие возгласы сейчас витают средь других представителей «лучших из лучших». Но Бакуго был прав. Балаган следовало заканчивать. И кто, если не он, в таком случае, может это сделать? Тем более, когда все актёры уже не могут ждать, когда он произнесёт своё слово, как главный герой поставленной пьесы. И вот, экраны погасли. Брайн справился на славу. И погрузил тем самым зал в полную темноту, которая лишь изредка развеивалась просветами фар проезжающих машин за окнами и раскатами одиночных молний. И он, постукивая каблуками и звеня эполетами — не спеша шёл по паркету вперёд. И пусть каждый его размеренный шаг ощущался игольчатым и свинцовым — небольшое шарканье, которое его сопровождало, заставляло оставаться в сознании, которое искрами мутнело, пусть он всё равно шёл вперёд. Шёл так, что в тишине, образовавшейся от внезапной ночи, кто-то шумно затаил дыхание, когда он медленно начал аплодировать. В этот же момент его лицо озарилось для всех услужливой молнией. Твёрдые и звонки хлопки прекратились, как только кто-то заново зажёг свет, и людей им ослепило, как и ту, к кому он подошёл на расстояние вытянутой руки. Прелестное платье, укладка и каблуки — девушка изрядно подготовилась к их встрече. Встрече, где так небрежно открылся секрет, охраняемый им всю его жизнь… Как низко было использовать против него именно это, но… иногда сильным следует учиться играть слабых. Ведь те любят жалеть лишь себе подобных. — Вы превзошли все мои даже самые смелые ожидания, мисс Ашидо. — с улыбкой проговорил он и мельком глянул на то, как экраны вновь зажглись абстрактной визуализацией спокойной музыки. — Я- — девушка боязливо замялась и уже хотела начать оправдываться, чувствуя, что теперь эстафету всеобщего внимания всего одной фразой передали ей, но её слова оборвались одним длинным чёрным ногтем, поднятым вверх и не терпящим длинных вступлений и речей. Мидория не планировал слушать её объяснения или вникать в ситуацию, из-за которой ей пришлось так поступить. И когда к нему подошёл Камута с водой в руках, он спокойно перенял её, заставляя весь зал молча слушать и ждать, пока он смачивает горло. Потрясающее чувство контроля, если честно. Показать, наконец, что они многое себе позволяют, даже будучи простым скопом скота. С прикрытыми глазами Мидория наслаждался этой боязливой тишиной, а после, приоткрыв их, спокойно произнёс, натянуто приулыбнувшись расширенным глазам: — Скажете что-то напоследок перед тем, как вас уведут мои люди? — и губам, накрашенным тёмным цветом, но всё ещё отчётливо дрожащим перед осознанием того, что он только что сказал. — Я не… Погодите, господин Мидория…! Это ведь просто- — девушка медленно начала осознавать, что находится среди двух огней. И они не поскупятся на пламя. Мидория, выглядящий таким спокойным, явно не думал шутить с ней. «Что теперь?» — мысленно ухмыльнувшись, омега сделал шаг вперёд с такой же благоговейной улыбкой, ни на секунду не сошедшей с его лица. Тренировки не прошли даром, и он даже не прикладывал усилия к поддержанию этой улыбки. Ведь кое-кто нуждался в его защите. И он знал, что, при всём спектакле, далеко не эта женщина перед ним была его антагонистом. Ох, нет. Она скорее приспешница. Или пешка в руках того, кто в жизни никогда не выигрывал в шахматы. Ведь в таком случае знал бы, что суть не в пешке. Суть в том, кому из королей она подчиняется. — Это статья, мисс Ашидо. Преступление против чести. — прошептал он ей на ухо и увидел, как омега дёрнулась в осознании того, о чём в начале, видимо, даже не подумала, — И карается оно по закону минимум тремя годами тюрьмы. — и он знал, о чём он говорил, и уж тем более знал людей, которые так привыкли расплату своих грехов вешать на других, — Но если вы скажете мне, кто дал вам эти записи, то и отсиживать озвученный срок будет этот человек. Было бы странно, если бы обычная модель без должного образования могла наизусть знать все самые интересные статьи Уголовного Кодекса. Не все такие дотошные. Но то, чтобы девушка и вовсе не задумалась о том, почему ей предложили сыграть такую роль — заставляло всё же задаться вопросом о том, что причина, из-за которой она так отчаянно пошла на этот шаг, всё-таки была достаточно весомой, чтобы проигнорировать такие риски. Возможно, она надеялась на мужское милосердие? Была обманута? Или излишний раз понадеялась на того, кто вместо обещания подарить богатый замок с садами роз в итоге смог предложить только тюремную камеру? Какой знакомый почерк. Без сомнений, это был он. Хотя сомнений как таковых не было изначально. Ни у кого больше не хватило бы ума идти на него такой жалкой армией и мечтать о скорой победе. Но так уверенно думал только лишь один человек в этом зале.