Мираж моих воспоминаний

Чернилами я напишу прошение, подписав его навек,

предрекая твоё падение из-под полуприкрытых век,

но знал бы ты, что за утешение — узнать, какой ты человек.

Я закончу твоё чтение и выставлю тебе огромный чек.

Мидория видел, как ошарашенно и боязливо на него смотрели женские янтари, не знающие, что им делать, и как они же захотели быстро развернуться обратно, чтобы, видимо, попросить помощи у своего заказчика, но одёрнули себя, наверняка осознавая, что помощи им никто не предоставит. Скорее всего, её предупредили о том, чтобы она даже не думала произносить вслух фамилию того, кто сейчас перешёптывался со своей женой и действительно правдоподобно выглядел непричастным. Единственный, кто своим поведением выдавал некую нервозность, был старший Тодороки, который очевидно что-то знал, но явно не до конца. И поэтому вопросительно оглядывался на своего сына, пытаясь вынудить его рассказать, что происходит, но последний театрально пожимал плечами, делая вид, что он здесь ни при чём. И лишь эта девушка перед ним сейчас была словно огорошена чаном со льдом и, замирая на месте, уставилась в пол, пока он искоса наблюдал за ней, закрывая от тех камер, от которых мог. Она быстро поняла, что помощи не последует, раз никто ещё не вмешался, так, может быть, быстро согласиться попросить эту необходимую помощь от кого-то другого? Как та, кто работает в шоу-бизнесе долгое время — она уже должна была научиться быстро менять своих спонсоров, не так ли? — Вне зависимости от того, настолько великой властью этот человек обладает. — начал брюнет, внимательно следя за реакцией, — Не забывайте, прошу вас, о том, что перед вами стоит владелец лучшей юридической компании Токио. — реакцией той, кто была в весьма затруднительном положении, — Посодействуйте мне, и я вам помогу. «На что ты надеялась?» — в этот момент он понял, что ему придётся говорить теми словами, с помощью которых когда-то сумел стать Третьим на всё время своего тюремного заключения. — Но я… Господин Мидория, это- — помочь должным образом осознать патовость веры в тех, кто редко эту веру оправдывает. — Неужели до сих пор, мисс Ашидо, вы доверяете альфам? — брызнул он от смеха и положил свою ладонь на женское холодное плечо, — По-моему, они достаточное количество раз доказали, что не заслуживают этого доверия. Или я не прав? — нашёптывая эти слова так, словно он прекрасно знал её историю, — Вы так уверены в том, что он защитит вас? — словно знал, чего она боится и чего хочет достичь, — Бросьте. Вы будете первой, кого уничтожат. — и процеживал каждое слово сквозь зубы с мягкой улыбкой, — Так зачем вам защищать такого человека? — Я не защищаю его, — девушка сразу же твёрдо начала отрицать чужие слова, чувствуя, как её собственный голос под конец становится мягким и едва слышимым, — Мне просто… у меня нет выбора. — словно ему искусственно убавили громкость. Ашидо посмотрела в изумруды, которые показались ей сейчас тёплыми и такими честными, что она невольно хотела довериться им. Ей всегда думалось, что человек перед ней просто везучий «золотой ребёнок», который понятия не имел, каково это — по ночам закрываться в свободной холодной комнате от пьяных криков, пытаться защитить мать от отца и поклясться себе, что деньги в будущем точно будут заработаны, и в таком количестве, чтобы никогда о них не стоило думать. Но он был похож на неё больше, чем она думала. И всё ещё держался так, словно ничего не случилось. И предлагал ей помощь. «Как у него это получается…? Разве существуют ещё такие люди?» — подумала Ашидо, смотря в наполненный зал, и фыркнула, метнув взор к чужим глазам и застывая в них. Горьких. Искусственно остановленных во времени, чтобы в них не было видно слёз. Но с такого маленького расстояния она легко могла увидеть всю боль, пропитанную ими и впитавшуюся в потемневшие александриты. Они вовсе не были спокойными и уверенными. Она ошиблась. Но они были настолько понимающими, что, когда чужой голос дотронулся до неё — она могла смотреть только в них, видеть только эти цветущие гарью радужки, которые изнутри тлели, как старинный фитиль свечи, которая почти догорела. Осталось чуть-чуть. — Я предоставляю вам его. Протяните мне руку, и мы разрушим их. — к ней протянули ладонь, скрытую за белой кожей, которая тут же натянулась, как только тонкие пальцы расправили, — Вы можете мне верить хотя бы потому, что знаете мою репутацию, не так ли? — и она быстро глянула на протянутую ладонь, боязливо сглотнув и тут же напрягшись на простое, — Вы боитесь его? — Не конкретно- — Вы боитесь их? Ашидо обескураженно вздохнула, делая паузу лишь для того, чтобы потом аккуратно кивнуть. — Тогда я могу пообещать вам, что помогу сбежать из этого ада до того, как он вас заморозит. — он попробовал ей улыбнуться, но девушка видела, что его губы, как и взгляд говорили совсем о другом, — Как проживающий здесь долгое время, я могу похвастать тем, что выучил его законы. — он усмехался, но она слышала, как внутри них обоих ломаются кости, и когда к ней, стиснув зубы, обратились, — Дьявол, просто скажите его фамилию. Громко. На весь чёртов зал. «Мы все тут в этой кабале. Я просто иду первым. Так что кричи…!» Её кровь всколыхнулась, словно это была её последняя возможность. Последняя спасательная шлюпка, которую она могла вероломно украсть, чтобы выбраться из утопающего корабля. Нужно ли ей стыдиться, если она в самом деле посмеет это сделать? Нет, чего ей стыдиться? Она всегда выбирала попутный ветер. Как сказал однажды светловолосый мужчина позади, встревоженно смотрящий сейчас на них: «Тебя несёт ветер, но паруса раскрываешь ты сама». И сейчас она была, чёрт возьми, согласна со словами этого нахмуренного блондина, который прожигал её лавой, словно предостерегая. Только вот от чего? Чтобы она не делала глупостей? Она не настолько глупа, чтобы кусать руку, которая вытаскивает её из кораблекрушения. — Вы клянётесь? Поклянитесь мне…! — но она так отчаянно нуждалась в его обещании, потому что была наслышана о том, насколько они нерушимы. Потому что обещания у Мидории, как говорили все вокруг, были скорее беспрекословными клятвами. И она склона в это верить. Потому что она видит это своими глазами. — Я клянусь, что вас никто не тронет. — кивнули ей и попробовали улыбнуться ещё раз, и Ашидо увидела, как во внешних уголках этих честных глаз скопились слёзы, намочив при этом нижние ресницы. — Это Тодороки. — прошептала она, а после во весь голос объявила, принимая чужую руку, — Тодороки Шото! Он сказал мне подставить вас, и он предоставил эти данные! Я не знаю, откуда они у него. — и отчаянно стукнула себя в грудь второй, разворачиваясь к семье Тодороки, чтобы направить на мужчину взгляд. Сердитый и решительный. Встречая при этом ответную чистую злобу. Этот человек действительно не предполагал, что она может пойти против него. Думал, что она беззащитна, и… Мина взглянула на улыбнувшегося Мидорию, руку которого она не отпускала, понимая, что Тодороки был бы прав, если бы этот человек не был более великодушным, чем мужчина мог себе представить. Ведь если бы брюнет не протянул ей руку, то она ни за что не смогла бы за неё взяться из собственной инициативы. Она бы утонула в этих водах здесь, и кто знает, что с ней было бы, когда она покинула бы это здание даже с ореолом мнимой «победительницы». Покинула бы она его сама или её под руки вывела бы охрана? — Сердечно благодарю вас, мисс Ашидо. — но сейчас она встречалась с лицом человека, который первый и единственный за всю её многолетнюю карьеру пожал ей руку, — Да будет вам известно, что свои обещания я всегда держу. — как если бы они были равными. А после бережно отпустил её, прикрывая от Тодороки спиной и намереваясь теперь уже квитаться с ними. Ашидо затаила дыхание и признательно поклонилась тому, кто даже не увидел этот признательный поклон, а после на мгновение обернулась к удивлённым рубинам, которые, очевидно, не понимали произошедшего и происходящего после. Они бы и не смогли понять. «Именно поэтому я доверилась Вам больше, чем ему.» — она признательно прикрыла глаза и подметила, что её собственные радужки тоже заблестели, пока все камеры вокруг свернули свои объективы к объявленной семье, которая стояла поодаль, уже не будучи столь непричастной. «Потому что все рано или поздно должны платить за свои грехи.» — казалось, так подумала и она, и человек, который стоял во всём белом перед ней. Лишь украшение на плечах выбивалось из общей «чистой» картины и было аккуратно сплетено с корсетом, который подвязывал кожаный пиджак такой же белой кожей, только разбавленной изумрудными камнями. Такое украшение невозможно надеть самому — она, как модель, это прекрасно понимала, как и понимала тот факт, что вовсе не бриллианты были впечатаны в него. Но к чему бриллианты тому, кто сам твёрже этих драгоценностей? Ведь на каждую акулу найдётся акула покрупнее. Золотое правило шоу-бизнеса. Тодороки Энджи всегда был аккуратным человеком. В особенности на заре своей молодости, когда в венах бурлит кровь и дальше своего носа ты ничего не замечаешь. В такие моменты и стоило быть аккуратным человеком. Останавливать себя от сомнительных решений с огромными последствиями. И этой аккуратности он старался научить своего сына множество раз. В детстве, когда тот только начинал заводить себе друзей среди тех, чьи родители были подходящего статуса, в юности, когда впервые допустил к делам компании, и в молодости, когда в пору стало выбирать себе супруга или супругу. И во всех из трёх уроков его сын был не особо хорош. Друзей он выбирал лживых и высокомерных, которые любили хвастаться наследием своих отцов. Когда начал приступать к должности, сделал фатальную ошибку, решив украсть деньги и «облегчить» себе задачу, тем самым лишь усложнив её и едва не загремев после этих опрометчивых действий за решётку. А после дня, когда вопрос о женитьбе стал ребром, и он даже помог выбрать ему одного из самых достойных кандидатов — его сын разрушил с Мидорией всякие отношения ещё до того, как тот сел за него в тюрьму. И Энджи понятия не имел, как Мидория стерпел такое отношение, любя при этом его сына. А ведь, видит Бог, этот человек мог стать ему гораздо более надёжным подспорьем, чем нынешняя жена. Но сделанного не воротишь, и сейчас Энджи думал не об этом. А о том, что этот слабоумный сосунок решил опять провернуть за его спиной и чем обернулась эта попытка вновь сделать всё самостоятельно и «по-своему». Показать свой никому не нужный характер. «Неужели того раза не хватило? За почти шесть лет он так ничему и не научился?» — размышлял мужчина, смотря на то, как дёрнулся его сын после того, как господин Мидория обратился к нему. Судя по всему, Шото надеялся избежать такого поворота событий. А ведь он ему говорил. Но тогда он и помыслить не мог, что в руках его сына затаилась такая информация. Где только они могли храниться всё это время и почему он словом о них не обмолвился и продолжал хранить у себя? Ради чего? Полагал, что раскрытие таких личных данных однажды поможет ему раз и навсегда разрушить репутацию «гордого и неприступного» золотого сына семьи Мидории? Что-что, а этот ярлык у отпрыска Хизаши, по наставлениям последнего, был с малолетства. С того самого дня, когда объявленный наследник — омега — стал проявлять недюжинный характер, помогать отцу и всячески заботиться о своей матери, как примерный ребёнок. Тогда у всех на устах он стал олицетворением позабытой в современном мире «сыновьей почести». Она играет и до сих пор. Вы только посмотрите, как быстро этот молодой человек выпроводил из этой провокационной ситуации свою мать. Любо дорого смотреть. И в этом сыграло не только воспитание Хизаши, которое, к слову, Тодороки считал мягким, а и его манера постоянно таскать своего сыночка за собой на всевозможные официальные и не совсем мероприятия. На них Энджи никогда не замечал, чтобы на людях тот вёл себя капризно или кричал во всё горло. Зачастую мальчик и вовсе пропадал с другими детьми в тех случаях, когда отцу был без надобности, и при этом весьма спокойно к этому относился. А когда стал старше, то и вовсе ходил неподалёку с непроницаемым лицом, изредка приветливо улыбаясь, вызывая тем самым восторг своих собеседников. Ещё бы. Свою красоту он унаследовал от матери, и это была одна из многочисленных черт, почему Тодороки решил присвоить этого ребёнка себе в семью, не давая Хизаши возможности сделать из него Главу семьи, как тот мечтал. Тогда он поставил его в непростую ситуацию. И вот эта красота, умение вести себя в обществе и незаурядный интеллект… Разве мог он упустить такую «жар-птицу»? Мидория-младший даже согласился, пусть и не сразу. Если бы не Шото, то сейчас не было бы никаких проблем с семьёй Мидория. И их многострадальное звание «Главы» было бы просто одним из статусов Главы семьи Тодороки. И то в крайнем случае. Но сейчас в тишине он встревоженно слушает речь Главы Мидории, и она с каждым новым словом сыплет лёд ему за шиворот. Словно снег. Тот самый, который шёл за окном на этой проклятой видеозаписи. — Почему вы молчите, мистер Тодороки? — и когда высокий голос улыбчиво начал настаивать на ответе его сына, Энджи сжал кулаки и тоже перевёл взгляд на последнего, — Или мне с такими важными вопросами стоит обращаться не к вам, женатому мужчине, а к вашему отцу? — замирая, когда в этот раз, с усмешкой указывая рукой, обратились к нему. Взгляд упёрся в противоположный. Насмешливо смотрящий, как он не может вмешаться. И более того, он никак не мог одёрнуть этот взор, дабы тот не продолжал этот диалог у всех на виду, когда они находятся под прицелом стольких камер. Это было как минимум опасно и таило угрозу для них всех, но, похоже, господина Мидорию сейчас это нисколько не волновало, раз тот продолжал. Казалось, он сейчас был на грани того, чтобы блистать в этих вспышках, как актёр, которому уже суждена плаха с виселицей в конце акта. Этот юноша смотрел на него с вызовом, словно они переступили ту черту, из-за которой обратно пути уже не было. И этот факт «сидения на пороховой бочке» — заставлял руки подрагивать, как и то подчёркнутое обращение к его сыну, как к «женатому человеку». Обычно после свадьбы альфы воспринимались обществом, как мудрые и примерные семьянины, которым было не достойно вести себя так мелочно и негодно. Их уклад общества всегда укреплял мысль о том, что Главой должен быть тот, кто создал новую ячейку общества и по достоинству заботится о ней. Сейчас всё укоренившееся стало менее принципиальным, но не исчезло. И потому Мидория — человек, знающий это, так легко смог зацепить этим Шото, который всё-таки попытался укорить, нахмурив брови и «рыцарски» прикрыв своей спиной новоиспечённую жену. Что ж, по крайней мере, об этом он не забывает. Возможно, у них даже наладились отношения. «И что же ты предпримешь?» — Тодороки-старший решил пока смолчать и просто проследить, чем всё это может обернуться, ведь пока всё можно было в перспективе попробовать замять. — Не пересекайте черту, господин Мидория. — Я? — и вот брюнет усмехается и простодушно пожимает плечами, поправляя манжеты рукавов, не отводя от них глаз, — Вы, должно быть, забыли, что первым сделали это. И теперь за вас опять отчитываться будет отец. — и открыто причитает, делая это демонстративной, громкой, Энджи даже сказал бы вульгарной речью, — А ведь сыну скоро тридцать. Не стыдно? — между строк прослыла эта фраза, и, должно быть, о ней подумали все, находящиеся сейчас с ними в этом зале. Даже те, кто смотрит этот прямой эфир по телевизору. О да. Тодороки Шото постарался сделать феерическое шоу, которое теперь его выставляет в главной роли. Потому что не принято отрезать себе кусок, который ты не можешь проглотить. Но об этой истине всегда забывают, когда сами усаживаются за стол. — Вы поверили на слово какой-то скандальной актрисе? — спокойное лицо растянулось в высокомерной улыбке, и Шото мельком заглянул брюнету за плечо, взглядом мечтая пригвоздить эту девку к месту, где она стояла, — Что за вздор. Это не похоже на вас, господин Мидория. Откуда я могу знать, почему она точит на вас зуб? Не думали, что она просто обманывает вас? — а после перевёл хищные глаза в лесные и встретился с таким же прищуренным взором хищника. Только этот не моргая следил за его движениями, словно за добычей. Как если бы он уже наметил его, как жертву, и просто ждал удобного случая, чтобы выпустить клыки и впрыснуть в рану яд. Змеи умеют ждать, даже если сильно голодны. Такова их природа. Как и природа в том, что они не церемонятся и заглатывают добычу целиком, с удовольствием растягивая удовольствие от того, что после их «охоты» даже следов не остаётся. Ни крови, ни костей. Ни единого упоминания существования того, кого съели. Зачем запоминать, как выглядела твоя обычная еда? Его тело сковал протяжный смех. Тодороки невольно сжал челюсть, смотря на брюнета, который не казался ему встревоженным или опечаленным. Вовсе нет. Его глаза, покрытые лёгкой дымкой, смотрели безучастно, руки были заведены за спину, а губы так и норовили приулыбнуться в молчаливом предвосхищении от своих же слов. Те ещё сказаны не были, но если бы Шото мог выбирать, то пожелал бы и вовсе никогда их не слышать. Мидория умел складно говорить. Казалось, всегда умел. Возможно, потому, что он умел слушать. Это два понятия, которые всегда идут рука об руку. И, насколько мужчина мог помнить, Мидория умел выслушивать его куда лучше, чем Яойорозу, но также, в отличие от неё, он, к сожалению, умел и лучше говорить. А точнее указывать и наставлять. Делая это мягко, но настойчиво. Снисходительно. — Да, только вот с чего ей врать? — как и сейчас его тон голоса ничуть не изменился, — Только если вы каким-то образом взаимодействовали с ней раньше в личных интересах. Ведь официальных встреч у вас точно не могло быть. Но женатый мужчина, имеющий личные дела с, как вы сказали, «скандальной актрисой»… — тягучий тембр растягивался, как металлическая пружина, давя на нервы, — Взаправду звучит не очень хорошо. А значит, мотива подставлять вас на личном поприще у неё нет. Так с чего вдруг ей клеветать на вас? — замышляя всё это, Тодороки хотел увидеть совершенно другую реакцию, — Сперва на меня, потом на вас. Слишком большие цели для обычной «скандальной актрисы», не думаете? Ту, которую он помнил с их совместного просмотра этой же видеозаписи. Разбитую, поникшую… побеждённую. Ибо даже вечный победитель однажды непременно встретит свой проигрыш, верно? Нельзя постоянно побеждать. Собирать награды, словно те ничего не стоят. Отбирать их у тех, у кого нет ни одной. И затмевать своим блеском других, даже не удосужив последних взглядом. Это эгоистично…! «И кто из нас двоих более высокомерен, а?» — Без доказательств ваши слова пустые и ничего не стоят. — брызнул Тодороки-младший и перенял эту высокопарную манеру общения, чтобы показать, что ни одно из слов, произнесённых чужим ртом, не является ценным, — Я без понятия, что за цели может преследовать эта женщина. Меня больше интересует то, что мы увиде- — Доказательства — дело времени. Уж поверьте, — но малахиты… малахиты, смотрящие ему в душу, кажется, знали о чём-то большем, чем он мог предположить, — Хотите раздуть этот скандал до невозможного? Тогда хорошо. Давайте ждать доказательств. Мне это несложно будет сделать. — и потому вели себя так, словно весь мир стоял перед ними на коленях, не противясь в случае, если они захотят отрезать этому миру голову. Эта улыбчивая кровожадность, столь не присущая хладнокровности кобры, была замечена Энджи, который не мог расслабиться и теперь ступил вперёд, приветливо натягивая на себя улыбку. Она, как силикон, прикрепилась кривовато и несуразно, но большинство ни за что бы не догадалось, что она — фальшива. Ведь настоящей улыбки этого мужчины не видел практически никто. Ставшая второй кожей, она приросла к лицу, как кукольная застывшая маска, которая явно переживала за своего сыночка, зная, что доказательства действительно могут быть. Конечно, Тодороки-старший мог оправдывать своего сына перед другими, но оправдать перед собой… ни-ког-да. При учёте того, какие проблемы приносит Шото — доверять тому на слово даже при их родственной крови было бы уже чересчур наивно. Тодороки Энджи же таким человеком не был. Хоть иногда и хотел быть, как, например, Хизаши. Тот всегда мог довериться своему сыну и положиться, как на свою опору. — Подождите. — остановил он длинную речь и вежливо улыбнулся, — Нет. Почему мы решаем вопросы, связанные с Главой семьи, на всеобщем обозрении? Это ведь вопиющее неуважение к вам, мистер Мидория. — развёл руками и с хлопком стиснул их, потирая между ними искристый воздух, словно пытаясь стереть напряжение в пыль, — Я предлагаю созвать собрание Великой Семёрки. А лучше решить эту проблему лично, раз уж наши семьи замешаны. А вы, мисс Ашидо- — попутно с этим обращаясь к той девушке, которая, так ярко засеяв, так же ярко и потухла. Как свеча, накрытая стеклянным куполом. Но её от его взора нагло отгородили, твёрдо отрезая: — Она в этом участвовать напрямую не будет. — а после приложили руку на сердце и кивнули, пообещав, — Но я договорюсь. Не переживайте. «Нет. Кто знает, что ты можешь приплести к этому случаю помимо правды.» — сердце ощутило жар мгновенного испуга, и мужчина запротестовал, выходя чуть вальяжно, с заведёнными руками за спину так же, как стоял и Мидория. Впервые он его испытал так отчётливо. Они встали друг напротив друга с красноречивыми взглядами, не замечая, или делая вид, что они не замечают, как вокруг защёлкали затворы камер, ослепляя софитами. Щёлк-щёлк. Как если бы они были редкими животными в зоопарке. Или теми несчастными, на которых приходят посмотреть в цирк. Краем глаза мужчина заметил, как к ним со стороны приблизился знакомый блондин, вставший от них на приличное расстояние, но всё же ближе, чем остальные наблюдатели. Как если бы он не просто смотрел на шоу, а был его участником. «Странно.» — подумалось мужчине, который на мгновение столкнулся с лавовыми озёрами, спокойно смотрящими в ответ, будто в действиях их владельца не было ничего странного и необычного. Тодороки Энджи хорошо помнил этого молодого человека. Характером Бакуго Катцуки вышел сложным и хорошим одновременно. Вспыльчивость в движениях и некультурная речь — всё это было первым, что заметил в нём Тодороки-старший при их первом знакомстве, однако вместе с тем настойчивость и непоколебимость в суждениях смогли сделать из нестабильного динамита — просто лежащую в сторонке атомную бомбу. Она не взорвётся, пока её должным образом никто не тронет. И поэтому он сделал всё, чтобы его нерадивый сын так и не смог близко познакомиться с этой бомбой, ибо спровоцировать её и привести в действие своей глупостью — ох, Шото, как ему кажется, иногда только этого и ждёт. «Он ещё мальчишка…» Никто из них не хотел уступать. Даже шаг назад сделать было непозволительно — это посчиталось бы проигрышем. Поэтому мужчина непроницаемым и даже злым взором косился на брюнета, который был значительно ниже его, но почему-то казалось, что и на уровень выше одновременно. Мидория выглядел так, словно был готов к этому противостоянию долгое время, и попросту ждал, когда оно даст ход. И ведь взаправду. Энджи мог вспомнить тот день, когда внезапный компьютерный вирус вывел из строя его базу, и он впервые публично начал подозревать в этом вроде как ни в чём не повинного Мидорию, который тут же ощетинился на него. Тогда у них были разные статусы. Они не могли соперничать, потому что это выглядело бы как борьба между самураем и его учеником. Но сейчас… сейчас всё по-другому. И Мидория, стойко выдерживающий циановые ледяные глаза на себе, тоже это понимал. Он был на грани, но, когда он посмотрел в эти глаза, в его собственных — соли уже не осталось. Да, его отец мёртв, но такая правда о нём должна была безвозвратно уйти с ним же в могилу. Он заслужил на спокойный сон. А теперь…! Мидория выдохнул. Он и сам не забыл тот день, когда его отец запустил вирус и ударил по самым «высшим чинам», чтобы помочь ему как можно быстрее занять ступень повыше. По-настоящему пробиться в «Великую Семёрку». В тот день он за глаза подумал, что это было сделано лишь для того, чтобы через время он смог беспрепятственно стать Главой семьи. Потому что условия для этого статуса никогда не менялись. Он передавался либо по наследству, либо так, что ты мало того, что должен быть богат и статен и твой бизнес должен быть не в первом поколении — ты должен занимать самую высокую ступень в обществе и восседать на ней устойчиво и непоколебимо. Быть лучшим из лучших. Чтобы, если повезёт, ты стал Главой семьи. А если не повезло, то хотя бы смог сделать почву, чтобы этот статус получили твои дети, получив огромное количество привилегий. И сейчас он пользуется одной из них. Тем, ради чего его отец так старался. Статусом Главы семьи. Ибо если бы не он, то его даже слушать не стали бы. — Это неправильно. Вы можете использовать её слова лишь для своей выгоды, если не будет свидетелей с нашей стороны. — именно благодаря ей он может стойко отмести эти доводы в сторону при разговоре с кем-то, имеющем настолько высокое положение, — Она должна говорить всё, что знает, в присутствии других членов конфликта. Потому что они одного уровня. Но уровень меркнет по сравнению с тем, что он имел то, чего никогда не было у семьи Тодороки. Безоговорочная подоплёка, идеально отточенная по краям. Репутация. И она была неописуемо важна сейчас, ведь только благодаря ей одной — любые его слова звучали чистой правдой. Не зря же он взращивал эту разменную монету, чтобы, наконец, подкинуть её в воздух. Мидория знал, аверсом или реверсом — она упадёт ему на ладонь. — Вы сейчас говорите о том, что я могу оклеветать вас? Зачем мне это делать, когда больший ущерб вам нанесёт сказанная мною правда? — он в непонимании пожал плечами, театрально выпятив нижнюю губу, — Вы можете припомнить мне хотя бы один случай, когда я умышлено врал в таких ситуациях? А то я, верно, запамятовал. Или хоть кто-нибудь помнит, из всех присутствующих, такое происшествие? — и никто не смог бы упрекнуть его в том, что это «не вопрос доверия», ведь время было не подходящее, а потому сейчас в зале наступила полнейшая тишина, на которую он закатил глаза и раздражённо взмолился бровями, щурясь, — Как я и думал. Ваши слова — меня оскорбляют. А вы ведь не хотите этого, не так ли? Вы ведь знаете, что последует за оскорблением лично от вас. Будьте благоразумнее своего сына. «Скажи им.» — ухнуло в голове, словно ударило в колокол. Приказало наплевать на собственную никому не нужную преданность. Зачем она нужна, если её никто не ценит? За их спинами разошлись пересуды зрителей. И они, как и эти слова, заставили Тодороки-старшего отступить. Потому что Мидория прекрасно знал, на что ему следует давить, чтобы мужчина прекратил свои жалкие потуги вывернуться, как уж в руке. Когда он защищал молодого Шото — это было приемлемо, так как тот тогда был ещё юным и глупым, но времена изменились, и теперь такое поведение выглядело несуразно и ощущалось как болезненный натоптыш. И Энджи Тодороки, он уверен, сам прекрасно понимал, как выглядит со стороны, защищая своего взрослого ребёнка. И ему было стыдно. Но в то же время он не мог просто проигнорировать это и сделать вид, что ничего не происходит. О нет, он всё же отец. И это его единственный сын. И даже если подтверждения вины ещё не было, это не значит, что заранее не стоит продумать то, что следует сделать, если он всё-таки виноват. Даже если патронов нет — ты об этом не узнаешь, пока в тебя не попробуют выстрелить. «Давай, скажи им…?» — брюнет чувствовал, как его медленно разрывает на куски, аккуратно разбирая по сломленным линиям, филигранно напоминая ему, что он никогда не был целым. Одно его слово могло разрушить эту Империю. Но у него на руках не было доказательств для её краха. Пока что. Только вот о последнем человек напротив не мог знать наверняка. — В таком случае… — «Ну же, что ты выдумаешь на этот раз в качестве аргумента? Ты ведь знаешь, что я прав.» — Собрание Великой семёрки — наш единственный выход. Хотя лично я предпочёл бы договориться без раздутого официоза. Это может быть простое недоразумение. — «Ах, вот как?» Значит, когда это касается напрямую его, то можно просто закрыть глаза, да? Сделать вид, что в этом нет ничего важного для обсуждения и просто пропустить, как песок сквозь пальцы? Он ведь остался без отца, его семья потихоньку трещит по швам, и казалось, все вокруг лишь ждут, пока эта ткань разойдётся по одному из них и окончательно станет половой тряпкой, некогда будучи «Великой семьёй Мидория». Иногда Мидория думал, что вокруг него нет никого, кто хоть на секунду просто пожалел бы его. Понял и сделал выводы о том, как он старается держать все эти нити, желающие выскользнуть у него из пальцев, в одном клубке, который постепенно режет его ладони. На него словно давила двухсоткилограммовая бетонная плита. Постоянный пресс, где малейшее движение в сторону могло означать перелом ключицы или шеи. И сейчас, когда тайна, которую он хранил столько лет, грызла его, встав прямо напротив и с ухмылкой махая ему ручкой — он почти сдался, желая просто сделать вид, что этого не происходит. А если и происходит, то с проблемой будет разбираться кто-то кроме него. Кто угодно. Но не он. Можно хотя бы в этот раз не он будет решать эти вечно вылезающие, даже не по его вине, проблемы? Почему все вокруг думают, что он сохраняет спокойствие с лёгкостью и не чувствует даже малейшего давления? Почему они такие глупцы? Почему его всегда окружают такие невежественные ублюдки? Какого Дьявола он находится среди такого мусора, который только и ждёт дешёвого шоу для своих пропитых дорогим алкоголем глаз? Хотя это всё ещё было обычное бухло. Почему он находится среди тех, у кого в голове сплошная радиоволна, состоящая из белого шума? Они как встроенные радиоприёмники. Дай сигнал, и они в такт ему закивают и со всем согласятся. И конечно, он мог бы обернуть всё в слюду жертвенности и беспомощности, но он не жертва. Он никогда, блять, не был жертвой. Его мать… смеха ради, быть может, и могла ею называться. Но он? Он выше этого дерьма. Здесь или в тюрьме — он. всегда. был. выше. этого. дерьма. «Просто чёртово стадо. Блядское стадо! Дьявол вас всех побери!» — Изуку чувствовал, как его кровь медленно вскипает, словно её искусно подогревают на огне и добавляют мощности газовой конфорке. «Скажи им всем, Дьявол!» — но почему при этом отчаянии он не мог даже открыть рот с мыслью об этом? Почему сейчас его мысли, нет, он сам чувствовал себя дефектным? Расписанным изделием, с которым неаккуратно обратились, и оно треснуло, как фарфор. Но кто же знал, что ваза всё это время была заполнена доверху? — Вы, верно, забываете, с кем говорите, Тодороки Энджи. — он сам не знал откуда в нём появилось столько злобы, — И это то, что справедливость означает для вас? Извольте. — почему он смеялся так, словно ему сказали отборную шутку, и почему так манерно взмахнул рукой, отмахиваясь от сказанной чуши, даже не пытаясь скрыть то, как он к ней относится, — Вы никогда не могли смириться с тем, что кто-то может иметь такой же социальный вес, как вы, мистер Тодороки. Кто-то, кто изначально о такой власти не смел даже и мечтать. Но перестаньте пытаться принизить мой статус. Видит Дьявол, ещё хоть одно такое слово, и я действительно забуду о нашем договоре о неразглашении. Или вы думаете, что я на такое не пойду? — но ему нравилось ощущать этот праведный гнев, и словно под его наркотическим дурманом — он сладко улыбнулся. Но его глаза были столь же холодны, как воды Северного Ледовитого океана. — …Прошу прощения. — тихо проговорили ему губами, и отвели взгляд, — Но где гарантии? — резво спрашивая и ожидая ответ, который беззвучно промолвили одними лишь губами, скучающе отрезая всякую надежду: — Думаете, что имеете право их просить? «Ты боишься правды. Знаешь ведь, что я закопаю всю вашу семью, а не только твоего дражайшего сыночка.» — тело, его собственное тело холодело так быстро, будто он голым лёг на сухую, притрушенную снегом траву, где его медленно покидали силы. Его подбили пулей в бок, так что он мёртв не был… но можно ли в таком случае считать его живым? — Чудно. — улыбнулся омега растянуто, и никто бы не поверил в эту улыбку, если бы у них было время её рассмотреть, — Слушайте меня внимательно. Все присутствующие здесь сейчас члены Великой Семёрки приглашаются на разбирательство. Те, кто отсутствуют — могут пропустить его так же, как и седьмой член совета. Встретимся на месте. — он говорил это так, словно обращался к обычной публике, коей всех присутствующих и считал, ведь лишь немногие из молчавших были ему близки, — А вы, господа, надеюсь, засняли сей чудный вечер со всех ракурсов. Он получился весьма интересным. — и его рабочая улыбка не относилась к камерам, которые тут же ослепили его вспышками, как только он обратился к ним. Его улыбка будет в утренних новостях. Он умирал, но так отчаянно пытался сделать вид, что нет, что все ему поверили. Это было нетрудно. Холодный пот был списан большинством на нервное предвкушение, мокрые глаза — на слёзы радости, а дрожь во всём теле, наверняка, на эйфорию от победы. Люди верят в то, что видят. Но, когда он обернулся, чтобы уйти, на его плечо легла тяжёлая рука, и пронзительный взгляд впился в него, словно мужчина понимал, что вся эта сила была получена титановыми усилиями. Бакуго ничего ему не сказал, и руку вскоре тоже опустил, но… …Мидория ощутил, что этим жестом ему передали собственных сил. И едва ли отвернулся от вспышек, деловая улыбка растворилась на его лице, как сахар в молочном чае. «Сейчас бы выпить молочного улуна…» Великой Семёрке понадобится время, чтобы собраться. Тодороки, скорее всего, решат выяснять отношения прямо на месте и начнут пререкаться друг с другом, Тенья уже звонит своей оставшейся дома с ребёнком и парой няней жене, говоря, что он «вынужденно задержится». Киришима же напряжённо написывает огромные сообщения недавно уехавшему Каминари, и в итоге не выдерживает и тоже звонит ему, дозваниваясь лишь со второго раза. Тошинори Яги… ах, да, Тошинори. Тот всё никак не мог найти себе места и постоянно косился на него, но так и не подошёл, даже когда белые туфли громкими следами вышли из зала, услышав, как вслед за ним спешат привычные мужские туфли. Привычные жёсткие шаги альф. Все, кто работает в этой сфере — ходят практически одинаково. Все, кроме… этих женских каблуков, которые к нему приближаются. «Мисс Ашидо?» — думает брюнет и оборачивается, действительно натыкаясь на смущённую женщину, которая чувствует себя неловко под взглядами всех тех, кто встретил её, как незваного гостя в их небольшой группке по интересам. Они как школьный клуб. Алкоголиков, трудоголиков и страдающих бессонницей. Зато много зарабатывают — это да. «Толк бы от них был. Власть решает больше, чем деньги. За них без власти купишь только то, что тебе предложат.» — а не то, что ты сам захочешь купить. Сегодня была прекрасная демонстрация этой истины. — Мидория, а что делать с ней? — тихо спросил у него Камута, который нагнулся к его уху, морщась на эту женщину, словно на что-то горькое. И если так подумать… В самом деле пахло прогорклой сакурой в конец её цветения. «Феромоны?» — у Мидории не было моральных сил её успокаивать. Он сам был на взводе, а потому махнул рукой и начал массировать свои виски, жестом головы говоря ей идти за ним. — Как можно быстрее помочь уехать отсюда после того, как она выложит всё, как на духу. — даже не снижая тон, проговаривал он, — Причём лучше уехать из города. А, может, и того дальше. — и ему было отчасти плевать, что она это слышит. Он пытается помочь, как и было обещано. А уж как он выражается при этом — какая, к Дьяволу, разница? Он в любом случае больше не в состоянии лучше подбирать слова. Ему ещё ей допрос устраивать на пониженных тонах, так что хоть сейчас нужно выплеснуть часть эмоций. — Ты уверен, что нужно заходить так далеко? — и Тецу, очевидно, уже прикинул, кто будет если что помогать в организации всего этого мероприятия, а потому поник и взвыл, — Они же не якудза в конце концов. Что они ей сделают? — потому что, как и все они, просто по-человечески хотел спать. И его мало волновали чужие совершённые ошибки и безопасность. Мидорию тоже не волновали. Он мог бы облегчить себе задачу и просто выкинуть девушку, как только она всё рассказала бы, и с ней разобрались бы даже без его вмешательства. А через неделю Токио и вовсе забыл бы, кто такая Ашидо Мина. Но он ведь дал обещание. И, ступая по тёмному коридору в отдалённую комнатушку, где им не помешают — он заранее нащупывал во внутреннем кармане пиджака успокоительное, чтобы выпить его самому и на всякий случай дать девушке. Выброс её феромонов на почве эмоций был бы лишним в их разговоре. И недавно купленные успокоительные быстро пригодились, так что это была рентабельная покупка на чужие деньги. Точнее они всё ещё были мужскими, но почему-то после «того дня» начали считаться «семейным бюджетом». А ведь они даже не семья. — …Тецу, ты слишком недооцениваешь мощь их семьи, не думаешь? — шаркающие ноги быстро подошли к светлой двери, наверняка пустующей, и Тецу, взяв у персонала ключи от неё, открыл деревяную перегородку перед бледным лицом, которое тут же исказилось в усталости, — Я разыскал тебя, неизвестного никому кроме меня человека, находясь в тюрьме. — и не проходя внутрь, первым он пропустил девушку, дав ей успокоительное, а после закрыл за ней двери, говоря, чтобы она «успокоилась», — И ты думаешь, что они не смогут сделать того же с популярной актрисой? Они растопчут её, дабы та не стала им в будущем угрозой. — и снизил тон в полушёпот, дабы его всё же полностью не услышала обсуждаемая актриса прямо за стенкой от них. Это было бы уже некрасиво. — Да и меня… — а после продолжил, облокотившись на эту перегородку спиной и хмыкнув, — В юности меня не тронули только потому, что за моей спиной был весьма знаменитый отец. Так бы моё самолюбие давно привило меня бы к… тюрьме, к примеру, — и, пожав плечами, едва подавил невесёлый смешок, так и застывший на губах, — Такие, как Тодороки, — и он не имел в виду только их, — очень не любят, когда кто-то начинает посягать на их удобные кресла. Потому что знают, что тот, кто рискнёт это сделать, вероятнее, умнее их. Их ум заточен на сохранение власти. Камута вдохнул. — Ты будешь говорить с ней сейчас? — Пока все соберутся… — плечи понурились, и Мидория запрокинул голову вверх, не отходя от поверхности двери, как бы «перегораживая» всем остальным путь в комнату, как в старые-злые времена, — Да. Сейчас. Время ещё не позднее, мы даже сможем успеть к утру. — и при взгляде на окно, которое располагалось прямо напротив, Изуку застыл. Надо же. Шёл проливной дождь. Брюнет смотрел на этот вид за окном, в котором капли разбивали монотонность стекол и пустого тусклого коридора, где они стояли, и тихо, убаюкивающе стучали, вторя ряби на асфальтных лужах. Он видел также, как Бакуго нервно косится на него, словно проверяя его состояние, но при этом не останавливает от необходимых действий, которые должен сделать именно он. Никто более не имеет на это никаких прав. И, возможно, именно из-за этой возрастающей тяжёлой усталости на плечах — так смыкало веки? Они наливались свинцом, когда он заслушивался в дождь, как если бы последний пел ему неизвестную и такую родную вместе с этим колыбельную. Играя с огнями города, как с размытыми дворниками по асфальту, и кружа их, как мобиль над детской люлькой. Было в этом дожде что-то успокаивающее и знакомое. Мидория сам не смог бы это объяснить, но при взгляде на капли его больше не моросило от холода даже под тремя одеялами, как раньше, он не ворчал на них, как в прошлом, и не кривился в омерзении. Быть может, он полюбил этот холодный дождь за окном? Потому что, возможно, холодным был не только дождь. Вся улица была ему холодна и чужда. Словно не он прожил на этих улицах всю свою жизнь. «Это когда-то закончится? Я уже ничего не хочу.» — К утру…? — но после этого вопроса перед ним вновь предстало обычное стекло, — Ох, чёрт, мне нужна сигарета в таком случае. Малахиты уловили, как его друг достаёт свои излюбленные дешёвые сигареты из кармана и хочет отойти вместе с ними в сторону, кивая ему. Мидория махнул ему рукой, мол, иди, и невольно отметил, что его отец в такой ситуации тоже, наверное, закурил бы. Брюнет и сам не отказался бы сейчас от сигареты. Его отец любил курить в таких ситуациях, приговаривая, что это помогает снять стресс, и говорил он эти слова обычно в тот момент, когда стряхивал с окурка пепел и тяжело вздыхал, через силу пытаясь улыбнуться ему. Призрачный силуэт тронули иглы воспоминаний, и губы дрогнули в тёплой улыбке. Мидория добавил вслед уходящему телохранителю что-то вроде «кури недалеко только» и ему отсалютовали ладонью, а потом поднял глаза к алым, которые неприлично долго ждали его внимания к себе. Они переживали о нём, и он прочитал по губам, как мужчина, нависающий над ним, беззвучно проговорил ему и вынудил читать себя по ним: — Мне пойти с тобой? — Катцуки стоял спиной к вдохнувшему табак Камуте, который отвернулся от них и облокотился на оконную раму, кажется, пребывая в каких-то своих тоскливых мыслях. И мужчина предпринял попытку сделать шаг вперёд, чтобы осуществить задуманное, но омега даже не думал принимать его предложение. Это не тот случай, когда помощь его… альфы могла бы ему помочь. Нет, он будет там только лишним. С Ашидо ему будет проще поговорить одному. А потому он настойчиво улыбнулся и протянул: — А Бакуго… — омега остановил мужчину, выставив руку поперёк его торса и улыбчиво договорил, — составит тебе компанию. — Pourquoi? «Почему?» — твёрдо спросил мужчина, и брюнет увидел в его глазах чистую и неподдельную озадаченность. Да, по этим светлым молящим бровям было видно, что те изрядно перенервничали за него в сегодняшнюю ночь. И он польщён. В самом деле польщён. Но это беспокойство ещё может ему понадобиться, и уж точно не против беззащитной и разбитой сейчас девушки-омеги за дверью, которая не может места себе найти от переживания, и наверняка успокоительное из-за её нервов только начало действовать. Изуку резко схватил мужскую руку, задирая рукав, чтобы посмотреть на надетые наручные часы. Те, что он ему подарил. Бакуго носил их, не снимая. Прошло целых восемь минут. Ему было пора идти. А потому он пригладил колючую мужскую скулу и улыбнулся, понимающе выдыхая и спокойно объясняя, и Бакуго видел в этих вроде бы обычных рассудительных раскосых глазах — направленное к нему тепло. Возможно… любовь? Была ли это любовь? Не поверхностная влюблённость, которую он знал, в которой ему признались, а именно любовь? — …Tu es son ex, Bakugou. Je ne veux tout simplement pas compliquer les choses. «Ты её бывший, Бакуго. Я просто не хочу усложнять.» — и мужчина мог бы подумать, что это было проявление ревности, но он знал этого человека достаточно давно, чтобы не уверить в эту глупость. Кажется, брюнет и вовсе никогда не ревновал его к кому-то. «Безоговорочно во мне уверен или…?» — ему не хотелось продолжать и вторить своим прокажённым мыслям, — «Нет, он просто мне доверяет.» Потому что до этой минуты все решения, которые принимал его принц, были если и не полностью верными, то по крайней мере не делали хуже. Хотя, если говорить откровенно, мужчина считал, что они были поразительно точны в своей предусмотрительности. Как, к примеру, с Ашидо Миной. Мужчина может себе представить, что было бы с обществом, если бы все знали, что они с его принцем встречаются, а после увидели бы, как его бывшая пытается «соперничать» с его возлюбленным. Для жёлтой прессы это были бы горячие заголовки, телевидение разрывалось бы от просьб дать интервью, а интернет ещё полгода горланил бы об этом в твитах и различных «разоблачениях». Одно решение брюнета не дало случиться этому мракобесию. И Бакуго теперь склонен безоговорочно прислушиваться к человеку, который имеет в разы больший опыт в этих интригах, чем он сам. Потому что его принц был невероятным человеком. Он жил в змеином логове и научился в нём выживать. Он ведь королевская кобра. — Я понял. Хорошо. Если что, я за дверью. — Изуку кивнул ему, а после напрягся, когда ему вручили в руки записывающее устройство и кратко объяснили, склонившись к уху, как какой-нибудь агент из детективного фильма, — Тебе будут нужны доказательства вашего разговора. Возьми мой. — Я планировал воспользоваться своим, но спасибо за предусмотрительность. — с лёгкой расслабленностью в голосе улыбнулся Изуку и посмотрел в глаза своему парню, который словно Микки Маус подмигнул ему, и, по-воровски оглянувшись из стороны в сторону — поцеловал его в щёку. И на возмущённый взгляд и не сказанное «Бакуго!» просто игриво пожал плечами, вновь произнося одними губами «я рядом». И из-за этих невинных слов Мидория на секунду задержался в коридоре, чтобы рассмотреть сказавшего ему это человека и, замявшись, попросить того найти Таками Кейго за то время, что он будет разговаривать с Ашидо, и обратиться к тому за предоставление доказательств насчёт одного очень важного момента, который может стать хорошим подспорьем в этом деле и сократить время ненужных переговоров как минимум вдвое: — Так он видел Двумордого с этой…? — по-птичьи наклонив голову набок, Катцуки понимающе кивнул, когда ему ответили согласием, но вместе с этим понимал, что если сейчас уйдёт, то не сможет «быть рядом», как обещал, а потому на прощание произнёс, — Если что обязательно звони, и я тут же примчусь, понял? — Она мне ничего не сделает. — и ему с вымученной улыбкой ответили, махая головой. — Никто не признается в том, что умышленно хочет сделать плохое. — вздёрнул бровь мужчина и поправил волнистые пряди у лица, вторя, — А худшее зло и вовсе делают «случайно», — будто говоря этим действием ему «не быть доверчивым дураком». — Я понял. Буду аккуратным. — но он и не собирался им быть. И когда альфа ушёл, брюнет выдохнул и, закрыв глаза, глубоко вдохнул воздух, чувствуя, как тот наполняет каждую клеточку его лёгких и незатейливо вселяет в него какую-никакую жизнь. Сил было немного, и Мидория развернулся лицом к двери, постучав в неё, говоря тем самым, что намеревается войти. На случай, если женщина сидела и плакала, и не хотела, чтобы кто-либо видел её слёзы. Он судил по себе, ведь именно он был тем, кто научил Эмили и Шинсо по-особому стучаться в его двери, и настоятельно попросил не игнорировать его просьбу. Изначально у этих двоих была плохая привычка просто заходить к нему, когда они захотят. Такое поведение вселяло лично в него тревогу, а потому, лишь когда ему робко ответили «войдите» — он зашёл внутрь комнаты. В ней было значительно теплее, чем в коридоре. А ведь странно. Должно было быть наоборот.