Мираж моих воспоминаний

Слышишь, как меч вонзают? Это новый рыцарь убил старого дракона.

Народ играется, и сам ты знаешь цену, которую платишь ради трона.

Головой напряжённо покачаешь, испугавшись разрушения эшелона

Ничто не вечно, и даже короли меняются. Неизменна лишь корона.

Раздражение сжимало его горло всё туже с каждым шагом, как он приближался к закрытой двери собрания, где, он знал — не было ещё никого. И когда мужчина зашёл, то убедился в этом. Это могло выиграть им время, чтобы немного поговорить начистоту о том безобразии, которое Шото так не вовремя учинил перед глазами у всех. Им ещё повезло, что СМИ засняли только эти кадры и что разговор не зашёл о более деликатных темах, ибо, если бы такое попало в сеть, то ими бы и вовсе заинтересовался Верховный суд. Благодаря Мидории с его сагой о «справедливости» их дело могло быстро дойти до высшей инстанции, и тогда бы вся их семья оказалась под угрозой! А этот мелкий идиот стоит перед ним с таким спокойным лицом, словно не понимает такого простого развития событий! «Если бы Мидория прямо там раскрыл все карты, то поветрием они бы разнеслись сперва по Токио, а после и по всей Японии, как эпидемия чумы.» — мужчина склонил голову к столешнице, на которую опёрся руками, и вздохнул, — «Мы подписали договор о неразглашении, но… нас обоих упекли бы в тюрьму раньше, чем Мидория начал бы возмещать «убытки» нашей семье.» — а после резко поднял глаза на сына, который заранее додумался выпроводить свою жену из этой суматохи, и та уже была на пути к их дому. И то, скорее всего, она просто надоела ему своим нытьём, «а что же будет с тобой дальше?». Впечатлительная женщина, когда дело касается её мужа. Что уж тут поделать. Характер. — Как собираешься в этот раз раскапывать себя? — Тодороки долго вглядывался в спокойные сыновьи глаза, прежде чем начать, — Я уже откровенно устал спасать тебя из выгребной ямы. — и процедить эти слова крайне выразительно, чтобы нарушить эту маску спокойствия на мнимо безразличном лице, которую криво старались примерить на себя, словно брали с кого-то пример. Но от спокойствия там было одно лишь слово. — Это твоя обязанность, как Главы семьи. — и сейчас этот щенок имел наглость так показательно размеренно чем-то упрекать ему и говорить, что он обязан защищать его? «Кто тебя только научил этому?» — только вот, он прекратил быть ему чем-либо обязанным ещё тогда, когда этот юноша стал совершеннолетним и съехал из семейного дома. — Я отвечаю за её благополучие, Шото. — его трясло от злости, которая растекалась в сердце точно такими же молниями, как и те, что были за окном, — Которое ты подрываешь уже не первый раз! Тебе не хватило того урока, что ты так отчаянно хочешь сесть в тюрьму?! — и, не выдержав, мужчина стукнул кулаком по столу и оттолкнулся от него руками, прищёлкивая языком и прикрывая глаза перед тем, как отвернуться от сына, стоящего перед ним с заведёнными за спину руками. — Я напоминаю, что это изначально была твоя идея. — всё, что сейчас было надето на этом ребёнке — он заработал благодаря семье. Шото ни дня в своей беспечной жизни не проработал где-либо, кроме их семейного бизнеса. Если он обвалится, то эта дворняга окажется вместе с женой на холодной улице и будет грызть локти, потому что чёрта с два его примут в какую-нибудь хорошую компанию с такими посредственными умениями. Там хватает нормальных профессионалов из среднего класса. А этого умника выпрут и быстро вернут с небес на землю, показывая, где на самом деле его место. Энджи смотрел на то, как мокнут за открытым окном улицы, как раздражающе стучит дождь, капая ему на нервы мелкими нотами, словно играя на порванных струнах, которые вот-вот, и перестанут издавать хоть какой-нибудь звук. Всё, что сейчас… нет, даже то, что было надето на этом идиоте, было куплено не за его собственные заработанные деньги, а за те, которые ему, по сути, подарили за правдоподобное деланье вида, что он работает. Потому что, когда Шото брался хотя бы за какую-либо работу, то всегда получалось что-то вроде этого. Никогда его инициатива не была чем-то исключительно хорошим. Иногда Тодороки-старшему казалось, что этот сорванец делает это специально, чтобы насолить ему, но… …старческая рука провела ладонью по замёрзшему окну, поглаживая ледяное стекло, которое отрезвило его и заставило, наконец, произнести вслух: — С этой идеей ты согласился. Но я даже подумать не мог, что ты решишь распространять личные видеозаписи семьи Мидория и выставлять их на всеобщее обозрение перед приглашёнными заранее СМИ! И специально ведь это сделал, а я ещё удивился, почему ты так заинтересовался приглашением журналистов! — и стиснуть зубы, чтобы потом ударить по стеклу так, что затряслась оконная рама, — Мало того, ты мне и слова не сказал о своих планах… Это статья, ты это понимаешь?! — и резко развернуться к удивлённому сыну, в три широких шага подходя к нему и беря его за грудки, — Знаешь, на сколько тебя можно упечь за решётку за такие действия? Три года! — а после остервенело напомнить ему, сколько было работы проделано в прошлый раз и сколько денег уплачено, чтобы его тупая голова не была разбита каким-нибудь зеком на нарах. Но Тодороки Шото… нет, просто Шото. Этот глупец смотрел на него так, словно не понимал этой простой истины, сказанной между строк и буквально всунутой ему в уши. Словно любые сказанные сейчас слова не имели никакого веса и воспринимались, как надоевшая в край виниловая пластинка в проигрывателе, которую напротив стоящий человек слушал лишь по причине того, что ничего другого у него попросту не было, а выключить не мог потому, что единственным способом выключить этот граммофон было разломать его в щепки, бросив в стену. И у него попросту рука не поднималась это сделать, хотя желание безусловно было. Спокойное лицо, обладающее такими противоречивыми глазами — исказилось в злобе, нахмурилось, а ноздри тяжело задышали, пока стиснутая челюсть процедила прямо в отцовское лицо, чётко выговаривая каждое слово: — Ты будешь меня обвинять в том, о чём сам же и попросил? Именно ты сказал мне разрушить репутацию семьи Мидория! — и Энджи почувствовал, как молодые руки взяли его за воротник в ответ и тряхнули, да так, что Тодороки на секунду не узнал в этом крикливом человеке собственного сына, — Ты был тем, кто настоятельно приказывал мне ускориться, и ты был тем человеком, который ни разу даже не поинтересовался, как я буду осуществлять данное мне тобой задание! И ты винишь меня? Опять?! — он молча слушал того, кто надломленным голосом кричал ему эти слова, глазами мечтая сжечь его и превратить в пепел, — Почему всегда я остаюсь виноватым?! Почему лишь я один — сплошная чёрная полоса в твоей жизни, ублюдок?! — «Тодороки Шото!» прокричал мужской хрипловатый голос, намереваясь остановить это безобразие, а потому Энджи вцепился в сыновьи руки, но чужая речь не замолкала, — Ты был тем, кто так воспитал меня! Так какого чёрта теперь тебе не нравится то дерьмо из сучьей глины, которое ты вылепил?! И на секунду, всего на секунду эти слова вызвали у него полнейший шок. Этой секунды хватило. Энджи так и замер с протянутыми руками, ошарашенно смотря на ребёнка перед собой и чувствуя, как по его спине прошёлся холодок, ощутимо прощупывая каждый позвонок, словно желая выкрутить его — один за другим. Слова Шото эхом раздались в его голове, и он неверяще глянул на того, кто отчаянно говорил ему такие вещи, не зная, что на самом деле он относился к нему в разы мягче, чем к нему самому относились, когда он был в его возрасте. Сколько всего сошло с этих молодых рук — не счесть. А то, что он хочет привить ему дисциплину и хоть какие-то нормы приличия. Так разве это не правильно? Он единственный наследник. Это было предопределено с самого начала. И ему пора было бы уже смириться со своей участью, а не ныть, как малое обиженное дитя. — Ты уже не в том возрасте, чтобы во всех своих бедах винить меня, щенок. — поэтому Энджи посчитал, что этот спор ни к чему не приведёт, — Пора учиться самостоятельности. Что ты будешь делать, когда станешь Главой семьи? — он отряхнул с себя чужие руки, и хлопковая ткань рубашки неприятно отпечаталась на пальцах, — Тоже будешь оправдываться, что тебя родители так воспитали? В суде так же защебечешь?! — в то время, как мужчина осёкся от осознания, что, возможно, ничего путного с этого юнца уже не выйдет. И, возможно, не только Шото был в этом виноват. — Так, может, тогда стоило отправить меня в тюрьму? — как винить ему своего ребёнка, который кричал ему в лицо с фырканьем и поджатыми губами, усмехаясь каждому ответному «хватит», сказанному со вздохом, — Избавиться от такого несамостоятельного бельма на глазу, которое всегда в твоих блядских глазах было хуже, чем… Да, блять, хуже, чем кто-либо! — а после отполированные туфли остервенело заскрипели по половицам, расхаживая по комнате и жестикулируя руками, — Хоть раз ты сказал мне, что гордишься мной? Одни упрёки-упрёки-упрёки! Я живу в твоём чёртовом мире, а тебе всё мало и мало! Я дважды согласился жениться на тех, кого ты мне выбрал! Я работаю там, где ты хочешь! Живу так, как ты хочешь! — и лишь после всех этих слов резко остановились, посмотрев на него в упор и, наклоняя голову, горько улыбнулись, взмолившись бровями, — И ты всегда мною недоволен. Может, проблема не во мне…? «Может быть, пора признать, что ты тоже был виноват? Извиниться?» — но, быть честным, на последнее Шото не надеялся уже много лет. Его папаша никогда не извинялся и всегда оставлял за собой последнее слово. Это была словно битва, в которую играть уже было особо не интересно, ведь ты заранее знаешь победителя. Не было сил на понимание, чтобы перестать жалеть того, кто никогда не жалел его и просил от него большего, чем он мог бы дать. Даже сейчас, на фоне изредка вспахиваемой от молнии улицы, отец выглядел высокой тенью, и он вновь, да, вновь терялся в его тени. Свет в зале не горел, и Тодороки-младший был отчасти рад тому, что не видел эти глаза, вновь полнеющие гневом и разочарованием. Иногда хотелось тряпкой их завязать. Лишь бы не видеть. Лишь бы не думать о них. Только вот эти глаза сейчас смотрели на него с жалостью и сожалением, и, Энджи сказал бы, хорошо, что его сын их не видел. Не поверил бы. — …Может, тогда сейчас ты сам встанешь перед Мидорией и попробуешь разгрести весь тот мусор, который за собой оставил? — выдохнув, хмыкнул Энджи и развёл руками, явно уставая спорить в который раз об одном и том же, — Извиниться, пойти на все условия, которые он предложит, и, поверь мне, он потребует, чтобы ты на них пошёл. Хоть раз почувствуешь, как много проблем ты создаёшь своей гордыней? — и прямо сейчас мужчина умылся своими сухими руками, утягивая лицо вниз. Они стали такими мозолистыми и грубыми. — Я? Гордый? — мужчина понять не мог, почему в брошенных ему словах, так росла обида, обугливаясь напряжёнными желваками, — Может, ещё скажешь мне, от кого у меня такая черта и кто учил меня тому, что «обычные люди» нам не ровня? — А ты глотал каждое слово, принимая его за чистую монету? Не умел думать и анализировать? — разводя руками, он плотно стиснул зубы, договаривая, — Фильтровать, что тебе говорят, может быть? — Я тебе верил! — надрывный голос вспыхнул, как спичка, из-за чего Энджи сразу замолк, слушая, как этот же голос оседает тихим, сжатым отголоском, в чём-то уже смирившимся с тяжёлым вздохом, — …Ты мой отец. Разве мог я подумать, что в твоих словах нет ни капли любви ко мне, и всё это очередная ловушка? — смиряясь, что его не услышат даже с опущенной вниз головой. Его и слышать-то, наверное, не хотели. «Любви… Чего я вообще хочу от него добиться? Он никогда меня не слушал.» — Не надо говорить, что я не люблю тебя…! — сжав кулаки, Тодороки-старший покачал головой и сделал шаг вперёд, резко остановившись, когда на него, не поднимая головы, кинули такое простое: — А разве любишь? — и колючее, как промёрзший лёд, — Разве ты когда-нибудь любил меня так же, как Хизаши Мидория любил своего сына? Он сделал для него невозможное, а ты? — как снег, который бил ему в лицо тихо и едва заметно, но попадал в глаза и ослеплял, будто настоящая снежная буря, — Хотя бы когда-то…? — брови невольно поползли вверх, когда он увидел, как его сын вытирает рукавом собственное лицо и гулким широким шагом пропадает из зала. Он был уверен, что тот вернётся, но почему-то всё равно проводил его взглядом, поджимая губы от внезапной горькости на языке. Руки быстро сжались за спиной, и он одним движением отвернулся к окну, в этот раз не пытаясь разглядеть тихую неприятную погоду или тоскливый Токио за окном, который почему-то плакал сегодня, как малое дитя. Плакал, как малое…? Тодороки ошеломлённо раскрыл глаза и… сгорбился, быстро ставя пальцы во внутренние уголки глаз, чувствуя, как непроизвольно задрожали тонкие губы, как от собачьего холода. Да, возможно, он не всегда был прав. Но никогда в жизни он не говорил, что не любит его. Энджи посмотрел вверх. Звёзды. Их не было видно за замершими тучами. Прям как тогда. Он вновь видел, как держит в руках новорождённого маленького сына и ласкового нарекает его именем «Шото», пока где-то в глубине палаты улыбается измученная Рей. Вновь вспоминал, как и в тот день шёл дождь, и, прислонившись к стеклу лбом, тихо прошептал бесшумным каплям: — В отличие от Хизаши… Я вытащил своего сына из тюрьмы. — потому что кроме них его больше уже никто не слышал. И он бы никому кроме них этого не сказал.

***

Глициния — была непривычным выбором для селективного женского парфюма. Так подумал Тецу, когда шёл неподалёку от поникшей заплаканной девушки, которая семенила за Мидорией в сторону выхода из этого адского здания. Но этот запах удивительно точно описывал общее настроение всей их молчаливой процессии, которая остановилась лишь в главном холле — у самого выхода — ожидая всех тех, кому Мидория уже лично раздал указания. Люди должны были приехать и забрать эту женщину, и Тецу был рад, что его в этом участвовать не заставили. Вместо этого он молча стоял рядом, сдерживая свою тягу вновь прикурить на досуге, ибо свой лимит сигарет на сегодня он выкурил в ожидании «универсального усталого психолога с многолетним стажем» и «скандальной деликатной пациентки», причём те не сказали ни слова о том разговоре, который возник между ними, а когда альфа напрямую спросил об этом, то брюнет и вовсе ему ответил, что это — «врачебная тайна». И, выразительно посмотрев на него, закрыл тему. Спрашивать больше не хотелось. Они стояли в едва освещённом коридоре, который выходил стеклянными дверями на улицу, и смотрели, как за стёклами бушует погода, внимая в такт громким часам, висящим на высокой стене около проходной арки, через которую они недавно прошли. Молчание незримой нитью соединило их тихим тактом часов, и средь него были слышны лишь жалостливые вздохи обладательницы розовых волос, которая встала прямо около Мидории и почти вжалась в него, словно ища поддержку в этом бледном и усталом человеке, который умудрялся спокойно пояснять ей, что «всё будет хорошо». Один лишь Дьявол знает, как он это делал. Камута был не уверен в том, верит ли сам Мидория в свои слова о каком-то «мифическом» спасении этой персоны, если он сам был не способен на то, чтобы спасти самого себя из этого ада. Но это было так похоже на него, если честно. Однако нельзя было не заметить, как эти двое сдружились, хотя, точнее будет сказать — нашли общий язык за то время, что провели вместе в какой-то уютной комнатушке на отшибе коридора, куда не пустили ни его, ни Бакуго, а ведь на последнего Тецу сделал приличную ставку. Но методы Мидории никогда не менялись за те пять лет в тюрьме и вряд ли поменяются уже на воле. Возможно, они жили в нём всегда? Что-то, что давило на сердце так отчаянно, что брюнет уже попросту привык к этому давлению и научился превращать его в инструмент спасения кого-то вокруг себя. Потому что однажды он спасти не успел. В тот день он снимал ту женщину с петли. Тецу прекрасно видел, как сейчас именно оно проживает в Мидории, что напряжённо стоял по струнке смирно и постоянно смотрел на входную дверь или в свой телефон. Ждал. И дождался тех, кто были его «спасителями» от этой плаксивой особы. Из глаз которой слёзы так и не покатились. Однако стойко прервались медленным кивком головы и несколькими шагами в сторону от девушки, к которой обратились: — Они уже приехали, мисс Ашидо. — а после размеренно и неторопливо дополнились монотонной речью и лёгкими жестами, после короткого ответа на звонок с сообщением, «где они сейчас», — Вас заберут мои люди и сопроводят до самого вылета. Сообщите им адрес, соберите вещи и поезжайте в аэропорт. В Тайвань или Китай, не важно. Главное — быстрее и сегодня. Купите рейс на ближайшее время. — Мидория вздохнул и повернул голову к янтарным радужкам, видя в них обеспокоенность и тревогу, возрастающую, как звукоряд Шепарда. Кажется, она действительно ему доверяла, — Не недооценивайте Тодороки и бегите, пока у вас есть ноги, чтобы бежать. Могу лишь пожелать вам удачи. Однако помните, с этого дня вы больше не скандальная модель, не публичная личность и даже не Ашидо Мина. — и он встал прямо перед ней, чтобы настойчиво вбить в голову мысль о том, что со светской жизнью должно быть покончено, если она, конечно, хочет спокойно дожить до старости. Но он делал это с такими тоскливыми глазами, — Вы начнёте свою новую жизнь, подальше отсюда, и, я уверен, наверстаете всё то, что упустили. И постарайтесь сделать так, чтобы папарацци не смогли узнать, где вы. Не мне вам объяснять, насколько сильно люди любят покопаться в чужой жизни, верно? — и, возможно, поэтому на его улыбку, которую он постарался из себя вывернуть, посмотрели с тоскливой усмешкой, хмыкнув, будто раскусив её лживость. — Ох, публика — это то, что я люблю и ненавижу одновременно. Именно поэтому у меня так хорошо получается с ней работать. — и краткий ответный, такой же неискренний смех лишь подтвердил его мысли, — …И простите меня. — тут же выдернув из них, как из чана тёплой воды на зимнюю стужу, — Честно, простите. Я не знала, что на этих видео. Мне жаль. — показывая распахнутым от удивления глазам то, как эта девушка поклонилась ему, сгибаясь вдвое, — И спасибо вам большое. Будто он сделал великое дело. Отчасти так и было. Он безвозмездно спас её, и мало того — теперь помогает обрубить концы и сбежать, хотя именно она была причиной всей этой суматохи, которая ещё успеет повлечь за собой последствия. Так что это, если не благодетель, за которую стоит благодарить? Почему тогда он так удивлён такой закономерной реакции и чувствует себя так горько и счастливо одновременно, когда просто слышит её? Настолько не привык, что ему говорят «спасибо»? Настолько, что даже такая мелочь кажется ему чуждой? Мидория застыл перед этой фразой и не знал, как на это будет правильнее всего отреагировать. Он действительно редко получал слова благодарности за свои действия и привык просто уходить восвояси после проявленной учтивости, а тут его будто вынуждают что-то ответить, смотря на него таким обязанным взглядом. Вот только ему от неё было ничего не нужно, кроме информации, которую она уже дала. Он просто выполняет обещание, ни больше, ни меньше. Но почему тогда он чувствует себя так паршиво? — …Теперь мы в расчёте, верно? — руки сами потянулись, чтобы поднять поклон девушки, и та растерянно встала на месте, смотря ему в глаза. В глаза, темнее грозовых джунглей. — Что…? — Когда-то я занял вашу обложку в журнале, теперь вы забрали мою «обложку». — пожимая плечами, он кивнул с улыбкой, но на самом деле смешно ему сейчас не было, — Мы квиты, мисс Ашидо. — он боялся не меньше её. — Это совершенно разные вещи, — боялся возвращаться в место, где он за глаза уже стал персоной нон-грата, — Какая-то обложка и такое… — ведь он знает, что ему там будут не рады и, скорее всего, попробуют снова замять конфликт, будто ничего такого не случилось. Публики ведь больше нет. Не перед кем и дальше строить из себя хороших людей. А значит, спектакль только начинается, увертюра подошла к концу, и теперь произойдёт главное действие сценария, в который его без спроса записали. И если бы он говорил откровенно, то он тоже хочет сейчас сбежать, как она. Уехать домой, собрать самые необходимые вещи, взять несколько сотен долларов наличными и сбежать через ближайший аэропорт, садясь на первый рейс вне зависимости от того, куда тот летит. Серьёзно. Он бы не выбирал и смирился бы с любой случайностью. Но… …он не предоставит себе такой великодушной возможности. К себе он всегда был чуточку нечестен. Да… Это и было причиной того, почему ему было так паршиво. И вот почему он, взяв её за руки, кивнул и обречённо прикрыл глаза, чтобы они не раскрыли его нутро той, кто сейчас видит в нём силу и помощь. Он и так показал сегодня достаточно ненужной слабости. Но как бы его губы ни пытались насильно заставить улыбнуться, те так и норовили поджаться в обиде, а потому он вновь придал себе привычный выученный вид безмятежного равнодушия. Более тёплого, чем обычно, но такого же печального, как всегда. Мидория сделал всё, чтобы влезть в свою охладевшую кожу, которая успела сесть, став ему не по размеру. — Для меня они одинаковы. — прошептал он, — Вас уже ждут. — и, кивнув своим зашедшим подчинённым, отпустил чужие руки, немного горюя, что через перчатки он не сможет попрощаться как следует с их теплом, — …Живите счастливо. — потому что, скорее всего, они больше никогда не увидятся. «Возможно, я ей самую малость завидую…» Сопровождать глазами свою мечту, находящуюся в чужих руках, оказалось до горечи сладко. И он не знал, куда деть себя от этого чувства, которое заставляло его стоять на перекрёстке и слушать, как вокруг уезжают машины. Мидория наблюдал, как девушка с надеждой отворачивается назад и кивает зашедшим мужчинам, слышал, как она снова и снова произносит ему слова благодарности и в итоге прощается со всеми тремя, снимает каблуки и уходит по скользкой плитке почти голыми ногами. Так бесшумно, так знакомо. Прямо к стеклянной двери, через которую виднелась тонированная машина, подъехавшая прямо ко входу. Его помощники обыденно склонили перед ним головы, поприветствовав простым «господин Мидория», к которому он постепенно, с какой бы горечью он это не признавал — начал привыкать. И он кивнул им в беззвучном приветствии, и смотрел, как уже на выходе девушка вновь разворачивается к нему и произносит: — Храни вас дева Мария, господин Мидория. — вызывая у него лишь лёгкое покалывание в груди этими словами и задумчивую пелену, опустившуюся на веки после этих слов. Его отец тоже вместо Господа всегда упоминал деву Марию. Могла ли зависть быть настолько коварной, чтобы суметь когтями в этот момент прорубить ему сердце такими простыми словами? Он глубоко вдохнул, стараясь запереть её, как можно дальше, но каждый вдох отбивался неугасаемым пульсом, который подсказывал ему очевидное, несмотря на всё его нежелание это признавать. Мидория поднял свою руку к лицу и сжал ладонь, ощущая странную пустоту. Будто он отдал дубликат ключа от огромной клетки той, кто, едва ли получив его — тут же сумела упорхнуть, а он, ведомый непонятной проклятой силой, зашёл обратно в этот вольер и закрыл его за собой, вновь стоя там, словно запертый. И в такой радостный вроде бы момент, когда он наконец помог вылететь другой птице, не обломав при этом ей оба крыла, Мидория вдруг понял… что всё это время у него был ключ от этой клетки. И он добровольно им не воспользовался. Хотя мог ведь. Казалось, на первый взгляд, что мог. — Тоскливо это всё, тоскливо… — тихо произнёс омега тишине вестибюля с некой иронией, провожая глазами уезжающий пикап, и отвернулся от него, заканчивая равнодушным жестом руки, говорящим идти за ним, — Ещё и дождь. Хотел бы я сейчас прогуляться под ним. «Он бы позволил мне испытать то, что я действительно чувствую». Брюнет мог поклясться, что надолго запомнит этот странный и интересный парфюм с ароматом глицинии. Ведь та удивительно точно означала «возрождение и дружбу». И Мидория фыркнул, зная, что даже без этих знаний Ашидо Мина точно запомнит их встречу на всю свою жизнь. Он сам вряд ли сможет её забыть. Забыть, пока он уходит в сторону тускло освещаемой лестницы, пока его руки, скрещенные за спиной в замок, едва заметно дрожат, а губы, которые он наконец смог плотно сжать, чтобы никто не увидел — были напряжены до побеления, и их уголки едва заметно дёрнулись, на мгновение выпустив ту боль, которую он всеми силами старался держать внутри. Внутри него разверзлась зияющая пустота, похожая на холодную пропасть, и она, как ледяная вода, отяжеляла дыхание и заставляла мышцы ныть от напряжения. Грудная клетка сжималась, пока каждый его шаг наверх стоил ему неимоверных усилий, которые он должным образом скрывал, не позволяя даже шумному дыханию выдать свою мотающуюся душу. — Может… мне сходить за вином? — и у него не было сил сыграть сейчас своё привычное спокойствие на этот неловко заданный вопрос, которым пытались хоть как-то сгладить всю образовавшуюся ситуацию. — Не нужно. Мне нужно говорить с ними хотя бы немного отрезвевшим, чтобы я смог донести то, что я хочу. — но это ему не помогло бы, как бы признательно он на это ни ответил, — Но спасибо. — ведь злость уже просочилась сквозь эту ледяную маску, едва не отморозившую ему лицо. И сквозь неё наконец-то в полной мере он мог открыть свои глаза. По краям коридора всё начало темнеть, и Мидория смотрел, как по его длинным бокам затемняются тени, замутняя и его фигуру в своём сумраке. Его шаги не были теперь столь обыденно беззвучны. Ничто в них не напоминало о той незаметности, которой его походка всегда незатейливо выделялась среди прочих. В эту ночь каждый его шаг ощущался громко и отчётливо, но ровно до той минуты, как взгляд ненароком не нащупал висящее на стене зеркало, которое в полный рост рассматривало его в профиль и демонстрировало ему весь его образ. Даже не одежду, нет. Ни украшения, ни туфли, а что-то, что он почувствовал в себе, увидел, как дымящийся вулкан вот-вот начнёт извергаться лавой, мечтая потопить этой убийственной жидкостью всех, до кого только сможет дотянуться. И Мидория невольно остановился перед этим образом. Он нечасто мог наблюдать за своей злостью. Да что там, он настолько редко её показывал, что даже для самого себя она выглядела как-то по-странному неестественной на его лице. В его жестах или же манере голоса. В его спокойной душе, тихой прибойной гавани, где обычно даже волн не заметно — сейчас был настоящий шторм. Он видел это в своих глазах. Чувствовал на кончиках самих ногтей и, что более страшно… знал, что она никуда сама по себе в этот раз не уйдёт. Не сможет. — Учитывая, как этот старый дед с тобой разговаривал, я не думаю, что он вообще воспринимает эту ситуацию всерьёз. — и когда Мидория услышал, как с ним заговорили начистоту, даже не шелохнулся, так и продолжая рассматривать себя, — Думаю, он захочет замять всё это, как и хотел изначально. — сейчас, с этой злостью в глазах, он кого-то себе напоминал. Только вот кого — вспомнить так и не мог. — Давай не будем говорить об этом здесь, хорошо? Здесь повсюду камеры, Тецу. — брюнет попытался выдохнуть, чтобы его обычно миролюбиво держащиеся брови перестали хмуриться, но те не подчинялись его воле, — И мы уже увидели, сколько проблем заснятые этими камерами записи могут за собой повлечь, если обнаружатся обществом. — ему повезло, что он, в сумме со своей злостью, был по-скотски уставшим, а потому имел возможность этой усталостью снести мелочные признаки своего лёгкого желания взять, да перестрелять тут всех к Дьяволу. — Реакцией этого общества было только удивление и молчаливое переваривание всей этой ситуации. Всё. — в отражении Мидория мог видеть, как Камута пожал плечами так, словно в произошедшем не было ничего такого, и, возможно, так и было, — Ничего особо не показали, если я буду говорить честно — и переживать тебе тоже не о чем. — если бы не одно маленькое «но», которое следовало бы учитывать, — Так что ты не думаешь, что- — Нет, не думаю, — и именно из-за него высокий тон настойчиво прервал мужчину и усмехнулся, ведь для сохранения этой «ситуации», как выразился Тецу, у него ушла вся его жизнь, — Не думаю, Тецу. — и он повернулся к своему телохранителю, отвлёкшись от рассматривания себя, — То, что сегодня было показано здесь — никогда не должен был увидеть свет. Потому что да, все догадывались о «не идеальных» отношениях моих родителей, но… «Но никто и никогда не должен был узнать ничего из того, что знал я.» — но он не смог как ни в чём не бывало продолжить свой ответ, потому что обсуждать такое он не любил больше всего. Это как ковыряться гниющей палкой в неаккуратно зашитой глубокой ране и удивиться, когда та тоже загниёт. — Но? — переспросил его друг и тоже ненавязчиво посмотрел в зеркало, рассматривая там, судя по выражению лица, свои мимические морщины, — Что они сделают? Ни-че-го. — и делал это так естественно, что Мидория даже поверил в беззаботность этого мнения, по крайней мере до того момента, как телохранитель не вздохнул и не посмотрел на него с сожалением, — Это просто прошлое, и от него не зависит твоё будущее. А они — просто конченные ублюдки. Мы всегда с тобой знали, что никакой справедливости в этом мире нет. Камута в какой-то степени понимал его, но никак иначе не смог бы выразить своё понимание, и сделал это, как сумел. И Мидория ценил его намерения, однако сейчас… в нём не осталось сил, чтобы как следует вежливо поблагодарить за поддержку в свой адрес и улыбнуться. И поэтому он просто решил похлопать друга по плечу и выдохнуть, словно желая хотя бы этим вздохом стрясти с себя половину того напряжения, которое съедало его изнутри. Но оно нарастало вопреки его навязчивым мыслям, что ему стоит успокоиться, и его принятым заранее таблеткам успокоительного, которые пусть и расслабили его тело, но оставили разум всё в таком же напряжении. Алкоголь успокаивает на более долгое время. Определённо. Но чтобы всё-таки не пристраститься к вину, ему стоит закончить этот разговор прямо сейчас. И начал он твёрдо, с расстановкой и строгими паузами, оттачивая каждое слово наждачкой: — От этого прошлого зависит сегодняшняя репутация моей семьи, где я сейчас являюсь Главой. И здесь уже речь не про справедливость. — но закончил он вымученно, вновь возвращаясь к зеркалу, чтобы на этот раз поправить свой корсет, — Давай сменим тему. — и застрять, всматриваясь в мимолётно кинутый на него карминовый взгляд и тихо произнесённое: —Il est là. «Он здесь.» — на которое брюнет сразу же повернул голову в сторону приближающихся к ним шагов. — Diable. «Дьявол.» Он не хотел видеться с этим подобием человека так скоро. Но вот он видит, как к их компании настойчиво приближаются, минуя зашторенные окна и преломлённый свет мрачного этажа, где никто не ходит уже долгое время. Время было столь позднее, что обычные работники давно уже закрыли смену, а те, кто остался, преследовали какие-то свои цели. Чего только не видели стены, подобные этим. И разъярённые шаги, и тяжёлое гневное дыхание, и даже сжимающиеся и разжимающиеся кулаки, которые явно не планировали разговаривать с ним, как подобает. И он не хотел. Сил бы не хватило. И потому он поступит как последний трус с золотой ложкой во рту. Прикроется без малейшего стыда своей короной, которая ранее ничего для него не значила, и смотрел сквозь неё, видя, как мир через неё обрубался золотым кругом. Кругом, который стал незначительным препятствием для того, чьи грубые шаги остановились около него, делая вид, что они не боятся этого золотистого ореола. — И что ты попросишь за то, что тебя оскорбили? На что хватит наглости? — сморщился и фыркнул на него Шото, выказывающий тем самым крайнюю степень раздражения и к тому же решающий, что у него было достаточно полномочий, чтобы обращаться к нему на «ты». На самом же деле он не имел права разговаривать с ним в таком тоне, не то что так фамильярничать. Что ж… Мидория не желал даже отвечать на такую провокацию, однако, прежде чем он принял решение молча проигнорировать эту сошку — его безликое лицо обрело очертания и выдало его со всей подноготной яростных мыслей. Те зашевелились, как лоснящиеся чешуйки на змеиной коже, медленно ползя вперёд. Непроницаемые глаза похолодели и потемнели на несколько тонов, прежде чем омега вздёрнул бровь на то чувство неописуемого раздражения, что по лоскутку оголяло его нервы. Корона в руках словно треснула, и окружённый идеальным кругом свет — распался на два полушария, в которых он выбирал разные варианты событий. От порыва гнева до спокойной осады. От желания скрутить шею до слов о том, какое же человек напротив ничтожество. Эти две нити боролись внутри него, связывались, спутывались в клубок, надрывались, и в конце концов осталась лишь одна, обвив его горло, указала на объект повышенного пульса. Мидория вскинул голову. Да, это были всё те же глаза. Море и лёд. И всё те же волосы — пламя и снег. Всё те же спрятанные где-то вдалеке, за карикатурой уверенности — страх и настороженность. Парень перед ним был запуганным облезлым львёнком, только-только увидевшим свет из-под лапы матери. Но почему-то он предполагал, что уже является бывалым львом и может выступать против тех, кто когда-то был с ним на одной стороне. Интересно даже, когда же за это он планирует перед ним извиняться? Ему опять ждать пять лет? Или в этот раз они обойдутся меньшим количеством времени? — Вам ли не всё равно, если продавать вас будет ваш же отец? — во всяком случае, он не настолько старомоден, чтобы упрекать в этой фамильярности такого глупца, и вместо долгих лекций о том, что так поступать не нужно — Мидория просто пропустил эту детскую попытку взъерошить себе перья, чтобы казаться больше. Но, как бы он ни старался делать перед ним вид того, кого следует бояться — брюнет не будет тем человеком, который и в этот раз всё спустит ему с рук или более того — возьмёт на себя его ответственность. Чаша весов преклонилась в его сторону, и Изуку просто ждал, когда переполненный песок в ней начнёт раздражать проигравшего. Тодороки не любил проигрывать, но никогда не осознавал при этом и цену победе. Поэтому, когда омега развернулся к нему всем телом, а Шото попытался сделать к нему последние три широких шага — Тецу тут же преградил этому человеку путь, заслоняя при этом рукой своего друга и своего спокойного господина. Тот знал, что Камуте можно было доверять. Как и тому, кто предупредительно встал с другой стороны от него, чуть ближе к Тодороки, чем, возможно, следовало бы. Бакуго. Это было ничто иное, как предупреждение. И на него Мидория покосился с плохо скрываемым удивлением. Предупреждение, которое Тодороки решил полностью проигнорировать, продолжая гнуть свою линию и усмехаться собственным словам: — Знай своё место, Мидория. Не слишком ли много ты себе начал позволять, получив свой статус? — парень слушал эту речь спокойно, глаза на мгновение стали даже стеклянными, чему Бакуго, знавший его состояние до этой роковой встречи, не обрадовался, — Собрание Великой семёрки из-за такой мелочи? Ты ведёшь себя как будто- — но позволять выслушивать это дерьмо и дальше блондин бы ему точно не позволил. Его возлюбленный уже наслушался. «Хватит, блять.» — Будто что? — а потому оборвал нарастающую претензию и сделал шаг ещё ближе, словно без слов намекая о том, чтобы тот заткнулся, пока ему не помогли это сделать, как тогда, в туалете ну уж очень напыщенного ресторанчика, — Ты чего разглагольствовать начал, м? Какого хера ты вообще с ним так разговариваешь? Мало было? — и, судя по глазам, этот Двумордый ублюдок тоже прекрасно запомнил результат их тогдашней встречи. Иначе он так ошарашенно не смотрел бы на него и не сместил бы так насторожено весь спектр своего внимания на того, кого до этого момента даже не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Насколько же сильна была его злость на ни в чём не повинного брюнета, если этот придурок решил вцепиться ему в ногу, как только завидел в коридоре? Бакуго давненько заприметил то, как сильно этот идиот любил перекладывать на чужие плечи свои заботы и при этом продолжать горланить во всё горло, что все свои заслуги он получил благодаря личному упорному труду. Но сейчас, когда вина этого человека была так очевидна, когда сам Бакуго знал, о чём в том вшивом ресторане этот ублюдок просил его принца — продолжать играть глупца было просто унизительно. Тем более перед ним, ведь теперь этот трус был вынужден общаться с ним. И мужчина знал, что этому ублюдку больше ничего и не оставалось, раз он продолжал идти на это, так ещё и пытаясь всячески продемонстрировать своё бесстрашие этими неловко расправленными плечами и надменным взглядом на него снизу вверх. Потому что он… Да, он был выше. А этот ублюдок… Бакуго повернулся назад — к брюнету, который внимательно следил за ними и оглядывался по углам, пытаясь уловить взглядом записывающие устройства. …Всё было ясно, как день. Этот женатый ублюдок боялся ударить лицом перед тем, кого только что пытался осадить. Как если бы он понимал, что направляет гнев не на того, но ему было проще смириться со своей глупостью, чем направить эти эмоции на настоящего виновника. Ибо кто был виноват? Он сам. — Ты ведь не думаешь, что я не повторю тот случай? — но шёпот, произнесённый в стороне от его лица, немного отрезвил и заставил вспомнить, что в грязь лицом он упал за сегодня уже достаточное количество раз, чтобы за этой грязью его не смогли даже узнать. — Ударишь меня здесь? — однако, вопреки всему, сейчас этот человек верил в свою безнаказанность, — Ну так давай. Давай, ударь. — ведь они были под камерами, и Бакуго даже при большом желании не смог бы начать драку прямо здесь. При его принце. Если бы того не было рядом, альфу уж точно не остановило бы это маленькое всевидящее око в углу комнаты, которое мигало красным индикатором из тени и записывало каждое движение. Этот идиот уже блевал бы кровью, и если в прошлый раз он ограничился ударом в живот, то в этот со всем удовольствием поправил бы это косое лицо. Сломанный нос и фингал под глазом даже сделали бы этого смазливого сосунка больше похожим на мужчину. И Бакуго был готов выступить добровольцем на роль того, кто демонстративно оставит после себя хоть какие-то признаки того, что этот ублюдок может постоять за себя, не прикрываясь всратой папочкиной фамилией. Хотя скорее всего это было бы просто одностороннее избиение. «Какого блядского Дьявола ты осмелился открыть на него рот, тварь последняя?» — и рука практически дёрнулась, чтобы замахнуться для правого хука, но как только Бакуго подумал об этом, на его плечо легла мягкая рука. Его пробрало. Так его останавливали. Как тогда — в Голубой Лагуне в Исландии. Намекали лёгким движением, что драки нужно избежать в любом случае, и, видит чёрт, несмотря на своё остервенелое желание ещё больше разукрасить эту разноцветную морду, чем это сделала природа — мужчина опустил плечи, как бы сигнализируя о том, что он спокоен и уж точно первым замахиваться не будет. Ну, может быть, потом. Где-то в переулке и закутке этого здания. Но точно не перед своим возлюбленным. Тот не должен видеть насилие от него к кому-либо опять, даже если при этом всю жизнь имел честь наблюдать за такими драками. И даже если в таких случаях Мидория всегда начинал говорить таким прохладным и покалывающим тоном, подходя чуть ближе и вызывая тем самым желание заслонить его спиной. Бакуго сдержался, чтобы этого не сделать, но обеспокоенно глянул на низкую фигуру рядом, крепко сжимая свои кулаки, не позволяя себе лишнего шага. Которая даже самую малость не испытывала страха. И даже феромоны перестали отдавать кислым. О нет. Теперь они хотели расправы. Но только такой, за которую, очевидно, нельзя было привлечь к ответственности, или Тодороки-младший думал, что только он умеет её избегать? Но ведь Бакуго знает свою королевскую кобру, которая мельком кивнула ему. «Он так уверен в своих силах?» — или же дело было в другом, — «…Он так уверен во мне?» — Знаете, я придумал, что потребую у вашего отца за такое невежество. Вы подали мне чудную идею. И насчёт того, что вы сказали… — и тот, кто сейчас театрально развёл руками, брызнул от смеха себе в кулак, обречённо выдохнув, — Смешно. Действительно смешно, как вы ненавидите тот факт, что я добился большего, чем вы. Потому что вашей власти не хватит, чтобы с собственным отцом организовать встречу, не то чтобы созвать совет. — Ты- — Вы, мистер Тодороки. — поправил его Мидория, встречаясь с такими эмоциональными сейчас глазами, которые натурально раздражали, — С каких это пор вы начали забывать протокол, который так старательно учили? И мало того, обращаться к человеку выше вас по статусу так непочтительно? Не думаете, что сейчас силы явно не на вашей стороне, чтобы вы могли так задирать нос? Омега растянуто улыбнулся, но в этой улыбке не было того тепла, которое он пытался подарить недавно Ашидо — лишь холодное презрение, как у скульптуры, выточенной изо льда. Его взгляд скользнул мимо Тодороки, словно мимо надоедливой тени, и вместо этой фигуры направился вдоль длинного коридора. После его слов такая лечебная тишина заполнила это помещение, будто кто-то сорвал последние ноты с пианино и оставил после себя только дребезжащий стук одинокой клавиши. Что случится, когда последняя вибрация прекратит существовать? Он так не хотел этого знать. Пусть для него всегда играет пианино. Чтобы он не ощущал летающие вокруг него осколки от разбитого стекла, что проникали меж его волос, прорезали одежду, кожу, лицо и даже руки. Мидория, стоящий средь этого смерча, как свеча, догорающая свой цикл — смотрел прямо. Губы плотно сжались, но лицо не выразило ничего, кроме гримасы боли, что щёлкнула ему челюстью и указала на человека, который тоже смотрел прямо на него. Хотелось прямо сейчас вцепиться ему в горло и разорвать гортань до основания, сломать рёбра и вывернуть их наружу, а голову разбить до такой степени, чтобы он медленно умирал в агонии на этом дорогом паркете, захлёбываясь в крови и понимая, что скорая к нему не успеет. Хотелось выломать обе ноги наизнанку и к Дьяволу исполосовать тело, чтобы его даже опознать не могли. Он видел, как это делают. Знал, как это сделать. И мог просто махнуть рукой, но… «Я не буду садиться в тюрьму из-за тебя во второй раз.» После… лоб разгладился, брови изломились и насели вниз — на пылающие глаза, когда он сделал шаг вперёд и увидел, как Шото почти сделал шаг назад. — Обо мне тревожиться зазря не нужно. Единственный, кто сейчас в сложном положении — это ты. — и, похоже, альфа и не планировал прислушиваться к чужому напоминанию и продолжал вести себя, как дикарь, которого на минутку выпустили из клетки погулять, — Твой неприступный ореол вскоре просто исчезнет. Каково это, а? Знать, что завтра все новости, интернет… Вся жёлтая пресса будет говорить о тебе не как о «Исключительном золотом сыне» и «Примерном наследнике», а как об обычной жертве домашнего насилия? — Не знаю. Вы расскажете мне об этом. — и коль весь мир ему льстит, позволяя так с ним обращаться, то законами этого же мира Мидория напомнит их разницу, — Вы ведь ничем от меня не отличаетесь. Вы тоже жертва. — пожмёт плечами и пригвоздит крепкой хваткой за плечо к полу, — И, по-моему, альфу общество застыдит намного быстрее за это, чем омегу, как вы сказали. Мы ведь такие слабые, правда? — улыбнётся так, как не улыбался уже давно, — Предвзятость управляет людьми, но на ней строится репутация, так что я больше не жалуюсь. В отличии от вас. — и отпустит, фыркнув, будто с его стороны это были просто ничего не значащие слова, — Но время поджимает, и нам пора. Вы же не хотите заставить Великую Семёрку нас ждать? Так он делал, когда был Третьим. Так он им стал. Краем глаза Мидория увидел, как на это слова усмехнулся мужчина, стоящий сбоку и старательно пытающийся не показывать то, что всё это время он только то и делал, что кидал на него взгляды. Брюнет же услужливо сделал вид, что не заметил откровенной поддержки и согласия с его словами со стороны Бакуго. И когда он обошёл этот застывший силуэт и намеревался уйти, вслед его окрикнули, думая, что он остановится, чтобы выслушать очередную порцию длинной обиженной речи, но он даже не обернулся, продолжая уходить всё дальше от того, кто с поражённой злостью хлопнул в ладоши с такой силой, что их хлопок ощущался выстрелом, пронёсшимся вдоль длинных стен. Это были те эмоции, которые Тодороки не имел права проявлять перед ним. Злость, обида или, быть может, ненависть…? Брюнет не знал, но зато о них позже узнает бедная и наверняка напуганная Момо, уже, скорее всего, отосланная домой. У этого человека была плохая привычка жаловаться своим пассиям на плохую жизнь. — Удивительно, настолько Вы пытаетесь сделать вид, будто вам плевать на весь город, который узнал о том, что вы так старательно прятали не один десяток лет. — а потому, когда он услышал, как альфа акцентно подчеркнул своё к нему обращение, удивился, когда после этих ядовитых слов из-за спины услышал и тихо произнесённое будто совершенно другим человеком, — Так что, будешь играть эту роль до последнего? — словно вот этому Тодороки было очень любопытно услышать ответ на заданный вопрос. «Роль»? А зачем ему ломать построенный им самим образ, если сам мир, затаив дыхание, наблюдает за его «Гамлетом» и с упоением слушает все его молчаливые монологи? Почему бы не позволить этому спектаклю продолжиться, просто прервавшись на антракт в виде этого человека, который так долго мечтал и мечтает, Мидория уверен, быть главным героем в этой пьесе? Героем, победившим злодея с серой моралью. Наверняка он думает, что главную роль у него забрал именно он, но нет. Не он тот человек, кто играет в свете главного прожектора и зачитывает заготовленный текст. Он тот, кто раздаёт эти реплики. Режиссёр — более подходящая под это роль. Тот, кто всегда за кулисами сцены, но знает абсолютно всё, что случилось и случится на ней. Просто отсиживается в тени, пока театральные акты сменяют друг друга. А зрители, в тишине смотревшие задуманный сюжет, ждут развязки с приоткрытыми ртами — ждут решающий монолог. Катарсис. Ответ. Ответ, который Мидория не даст ни им, ни ему. В сценарии он не прописан. И его пробивающие удаляющиеся шаги звучали мерно, как удары часов, отсчитывающих время до следующей сцены. Ему следует быть к ней готовым. Потому что даже такой, как Тодороки Шото, должен знать, что у зрителей на пусть даже самых дешёвых местах в театре — есть право освистывать, когда спектакль не оправдывает ожиданий. Они судьи спектакля. Не режиссёр и уж тем более не актёры. И только зрителям судить представление.