Мираж моих воспоминаний

            Если верить тишине, то поймёшь заранее исход.

На войне, как на войне, и я просто сделал ход.

Не вините меня, нет. Не я причина ваших непогод.

Вы просто ждёте закат там, где встречается восход.

Сумасшествием было то, как всё завернулось за один вечер. В одну единственную ночь. Молчание же было тем, что кротко встретило его с опущенной головой — прямо у порога в главный зал совета, где все встали со своих мест, приветствуя его такими же молчаливыми и сонными кивками головы. Поднялся и Тодороки Энджи, не глядя ему в глаза, приглашая сесть за стол первым, звуча непривычно сжато и тихо — виновато. Совсем на него не похоже, к слову. Мидория заметил это не первым, но промолчал. Подёргивание пуговиц, пощипывание собственных волос, хотя раньше те мужчину никогда не волновали, и, о да, постоянная просьба налить ему воды у тех, кто сверхурочно остался и обслуживал их стол по первому зазвонившему колокольчику. Хорошо, что за дополнительную плату. Но брюнет отчётливо понимал, что что-то определённо произошло между этими двумя, из-за чего один вышел и стал винить его во всех смертных грехах и, упрекая, злорадствовать, а второй смиренно опустил голову, едва ли не берясь за неё руками и весьма показательно распространяя едва уловимый, словно в край испорченный имбирный запах. Мидория тяжело уселся в своё «змеиное» кресло, и называть его именно так уже не казалось напыщенной речью. Они решили подождать того, кто совершенно не намерен был возвращаться и поставил их перед фактом своим уходом. И пока над их протянутым столом висело всего две лампы, а остальной свет не зажигался во избежание «вампирских возгласов» — все медленно начинали понимать, что «судебный ответчик» попросту сбежал. Разумеется, Тодороки Энджи оттягивал до последнего время, оправдывался и просил ещё подождать, думал, что сынок вернётся, но тот его оставил. И по прошествии времени мужчина медленно и сам стал это осознавать. — Нам точно стоит его ждать? — Мидория демонстративно выдохнул и начал стучать ногтем по столу, увидев, как голубые глаза с треском уставились на него. Тодороки-старший промолчал на вполне резонный вопрос, устало потирая переносицу. Он в конце концов сдался и дал добро на начало обсуждения, наконец тяжело оседая в кресло. Начало этой баллады фееричным делать не было ни сил, ни желания, а потому омега просто молча кивнул и включил запись разговора с Ашидо, останавливаясь на некоторых репликах и кратко давая комментарии по поводу них. Всё ясно склонялось к мысли о том, что именно Тодороки-младший был инициатором всей этой идеи: он добыл материалы и подговорил модель посотрудничать с ним за приличную сумму гонорара, которая тоже была озвучена позже на записи. Мидория знатно постарался, чтобы Ашидо раскрыла её — перед этим сняв и сломав всю прослушку и микрогарнитуру, ведь девушка до последнего не хотела делиться такой информацией. — То есть, вам было предложено денежное вознаграждение? И о какой сумме идёт речь? — послышался его размеренный голос на записи, и все присутствующие взгляды прикипели к маленькому устройству. — Я получила только часть денег, — где, сглотнув, закончили и, казалось, затеребили край какой-то ткани, — Там… было около десяти тысяч. — Десяти тысяч долларов? — …Да. — или полтора миллиона иен просто за то, чтобы окунуть его в грязь. Недурно? Да, весьма. Для кого-то это — полугодичный заработок. И ведь это была только часть обещанных денег. Они слушали этот разговор дальше, и с каждыми новыми деталями Мидория видел, как устало, осунувшись, хмурится тревожное лицо. В конце концов, Тодороки Энджи просто закрыл глаза рукой, видимо, понимая, что в этот раз его сынок не просто поиграл в хитренького вора, которого плохие полицейские взяли за хвост, — а в того, кто не только сохранил у себя личную информацию о семье другого человека и использовал её во вред, но вдобавок к этому подкупил популярную модель, ничего ей при этом не объясняя, и нацелился на Главу семьи, последним действием буквально закопав все возможные пути к тому, чтобы по-человечески договориться. Брюнет видел, что мистер Тодороки первоначально действительно надеялся на то, что они смогут как-то сгладить углы и выйти с малыми потерями, но теперь в этих тлеющих океанических радужках в полной мере прорастало понимание всей безысходности сложившейся ситуации. Мидория отвёл глаза от сей душераздирающей картины. Сонная элита, сидящая дальше от них — тоже была внимательна, хоть изредка всё же и позволяла себе зевнуть. Человек же сидящий напротив и вовсе кидал на него соболезнующие взгляды, на что Мидория хотел бы хмыкнуть, если бы только этот «кто-то» не был Тошинори Яги. — Вы ничего не знали о содержании той флешки, которую вам дали? Даже базовую информацию? — но всё внимание сейчас было приковано к рыжему мужчине, просто терпеливо ожидая, когда он поднимет белый флаг в этой партизанской войне. «Ему придётся просто идти на уступки, если он не хочет, чтобы его сын сел в тюрьму.» — Он не дал мне посмотреть. Тодороки Шото сказал, — о да, это Мидория упомянул, чтобы девушка почаще вспоминала это имя в своих рассказах, чтобы нельзя было сказать, что запись могла быть «о ком угодно», — что я узнаю о содержании уже на деле, и флешка попала в мои руки в машине, с ней я доехала ко главному входу сегодняшней вечеринки, где ко мне подсел лично Тодороки Шото. — А после он дал вам прослушивающие устройства и гарнитуру для связи? — в ответ послышалось твёрдое «да», и Мидория плеснул ладонями, да так, что запись немного пошла помехами, — Прям шпион, подготовленная стратегия. Умышленное преступление. — и тогда он специально сделал акцент на последнем. На том, что это было хорошо продуманное преступление, а не внезапная импровизация. После ещё нескольких незначительных моментов запись закончилась и после прослушивания её, омега невзначай и кратко выдвинул свои требования, и Тодороки Энджи, конечно, попытался ещё раз исправить ситуацию и сказать о том, что, возможно, девушка в состоянии аффекта слегка приукрасила, но брюнет предвидел такую реакцию. Конечно предвидел. Ведь он видел документы своего отца, вытащенные из сейфа, куда тот записывал свои разговоры с лучшими адвокатами, намереваясь вытащить его из судебных тяжб. Не вытащил, хоть и пытался. Но Тодороки Энджи он пока даст возможность «спасти сыночка». Другой ценой. Остались мелочи. В ход пошли записи с камер видеонаблюдения кафе, услужливо перекинутые Кейго сперва на телефон Бакуго, а затем и на его. А на тех снимках, сделанных уже сегодняшним вечером, отчётливо было видно, как Тодороки Шото садится в незнакомый лимузин, явно не принадлежащий семье Тодороки, а затем выходит из него, воровато оглядываясь. Камера заснимает силуэт женской фигуры в тени салона. И уж точно не Тодороки Момо. Его жены. Платье было не того цвета. Всего лишь платье. «Папарацци» не щадят никого. — Вы следили за моим сыном…? — а мысли отца семейства были читаемы по глазам. «Здесь скандал на скандале» — так он думал. И он был прав. Скандал с ним, или с семьёй Яойорозу, которая захотела бы спросить, что их зять делает с омегой на неофициальной встрече в кафе. — Были основания, как видите. — но его мысли не волновали Мидорию. Омега лишь пожал плечами, сдерживая порыв зевнуть. Как бы он ни хотел храбриться, глубокая ночь убаюкивала его, а весь стресс, который он испытал, запитый после успокоительным, только усиливал желание просто встать и уйти. Но омега лишь забрал с центра стола все доказательства и осторожно поместил их в свою барсетку, поднимая на нахмуренного Тодороки Энджи глаза, зная, что тому не нужно объяснять, какие последствия может повлечь такой сумасшедший поступок. Тот прекрасно помнил, у кого за спиной лучшая юридическая компания Токио. И к ней в довесок — достаточно много скопленной обиды, чтобы изрядно постараться достичь поставленной цели — «посадить», если будет нужно. Глава против Главы — это всегда кровопролитная стратегия, особенно если оба чего-то стоят. Такого исхода Глава семьи Тодороки боялся больше всего. А потому, когда он, выдохнув, спросил, что он хочет за то, чтобы не подавать заявление в суд, Мидория усмехнулся и откинулся на кресло, долго рассматривая морщины на унылом лице. Он помнил время, когда их ещё не было, а он сам был ребёнком. Но сейчас главе семейства Тодороки уже пятьдесят восемь лет. На целых пять больше, чем его покойному отцу. Тому ведь теперь всегда будет пятьдесят три. «Не сейчас.» — брюнет едва заметно нахмурил брови. — Отстраните его, как исполнительного директора. И не предлагайте другую должность в вашей компании. — и ожидаемо первой реакцией на такую неслыханную просьбу, было резкое «нет», — Мне кажется, почти тридцатилетний возраст — замечательное время, чтобы начать зарабатывать самостоятельно. Вы так не думаете? В любом случае, это — одно из моих условий. — которое постепенно сменилось задумчивостью, а от неё брюнет отвернулся, пожимая плечами и монотонно проговаривая, — Если вы не согласны с ним, то я просто подам заявление в суд и разбираться мы будем с этой ситуацией уже там. Не мне же вам объяснять, что ваш «любимый сын» нарушил 230 статью Уголовного кодекса? И это только если вспоминать сегодняшние вскрытые скелеты, — заканчивая острым напоминанием, что торговаться никто не будет. Потому что цена за такое оскорбление его семьи, его покойного отца — не снизится. Ох, Дьявол, это он ещё мало потребовал! Он предложил огромную скидку, но уж точно не ради Шото Тодороки. Ради другой, которая в перспективе ещё придёт к нему — он уверен. За этим разворотом событий наблюдал мужчина, который молчал всё заседание, ведь знал, что в такой ситуации он просто выступает свидетелем, как и все остальные. Гарантом безопасности, чтобы условия сделки после без проблем были выполнены в полном объёме, но… Сейчас Бакуго просто наблюдал, как обычно чёрные волосы его принца, будто были подпалены ядовитым зелёным пламенем. Как тот, захватывал их неоновыми искрами, светился между утончённой шеей и расправленными плечами, и как потом свет, рассеивающийся от люстры, вынуждал тень на глазах падать так, что было видно само очертание черепа. Словно сам Дьявол сидел с ними за одним столом, и вертел пистолет в руках, как игрушку, шутливо наставляя его прямо на мужской висок. Говорящий при этом таким безжизненным голосом, что если бы сама смерть имела способность произносить последние приговоры — то наверняка говорила бы именно так. Таким сейчас был его принц. Его личный Люцифер. Тот кто встречал вместе с ними первые проблески утренней зари. — И ещё кое-что, — добавил Мидория, складывая руки в замок и заставляя поседевшего старика напрячься, — Акции семьи Яойорозу тоже под вопросом. Не думаю, что теперь я вообще захочу их продать вам. — и всё-таки несдержанно зевая, тут же прикрывая рот. Это было от усталости, но многие, должно быть, подумали, что от скуки. — О чём вы…? — Ну же. — переубеждать ошеломлённое лицо не хотелось, и Мидория просто подтолкнул его к раздумьям, — Тридцать процентов. Таинственный покупатель. Или вы думали, что кто-то кроме меня может это сделать? — Вы… — которые быстро запустили механизм, поднявший мужчину с места, и ошеломлённо уставившегося на него, — Вы…? — Ситуация усложняется, не правда ли? — и Мидория поднялся вслед за ним, говоря, — Так что, ваш ответ, мистер Тодороки? Отсрочка закончилась — пора платить по счетам.

Брюнет видел, как мужчина поражённо застыл, и, замявшись, выпрямился, не спеша ему отвечать. Тени на этом лице отобразили болезненное согласие и безысходность, с которыми потом к нему подняли глаза, едва заметно вздрагивая на подвывающий ветер и рёв грома, который сквозь стекло подталкивал к неизбежному решению. Никто не хотел войны. Она была ни к чему в такое время. Но Мидория даже не пытался протянуть первым руку, чтобы пожать другую, он просто ждал, когда на этот шаг решится тот, кто никогда первым её не протягивал. Но переменный ветер любит менять свой курс. И годы берут своё, несмотря на желания Тодороки Энджи подольше оставаться в строю. Но как бы он ни опирался, его эпоха мало-помалу стремится к закату, и теперь именно он был тем, кто предложил ему этот жест первым, опуская плечи. А брюнет не злопамятный. Он с удовольствием пожал эту руку, радуясь, что не чувствовал её нервный холод, через траурную перчатку.

***

Эфемерное рукопожатие ощущалось даже в тот момент, когда он уже покинул заседание совета «Великой семёрки» и, как и некоторые из её участников, шёл в сторону выхода из здания, чтобы наконец уехать домой, когда на улице уже начало светать. По своей щедрости, он отпустил Тецу пораньше, чем ушёл сам, когда увидел, что тот уже откровенно начинает клевать носом и не реагирует на своё имя с первого раза. Держать телохранителя в таком состоянии рядом было равносильно тому, чтобы в принципе его не иметь. И Камута, он уверен, был ему благодарен. «Уже… утро.» — омега застыл пред восходом, словно разведённым красным сплавом, когда тот обжёг его лицо. Бледное, к слову. И пока его лицо купалось в окислах этого металла, скрываясь от обжигающих капель дождя, омега услышал, как сзади к нему подошли и тронули за плечо, приветственно кивая головой. Таками Кейго. Мидория не мог не поблагодарить за сотрудничество человека, который явно был рад такому раскладу событий не меньше него, до конца не веря, что они смогли «прогнуть» некогда титановую компанию «Nightmare». Таками несдержанно улыбался, потирая глаза от закисшей усталости, но с удовольствием делясь с ним своим мнением, прикрывая зевок рукой: — Это был прекрасный план, господин Мидория. Не жалею, что когда-то я выбрал вас. — Мужчина ободряюще улыбнулся, кивая и, похоже, действительно думая, что весь этот перформанс был продуман заранее. — Когда вы начали аплодировать, я был в полнейшем восторге, знаете? А ведь даже сам в какой-то момент поверил в это всё. — оттого его слова ощущались такими холодными, пусть и сказанными с теплом и от чистого сердца. — …Я польщён, — но брюнет не мог произнести вслух, что этого плана изначально даже не существовало. — Это было весьма неплохо, согласен. Но, честно говоря, мне жаль, что пришлось вас всех так задержать. Надеюсь, вы выспитесь дома. Хорошей дороги. — И что план был выдуман из ряда факторов, за то маленькое время, что у него было. Он просто поступал по совести. Это был не план, а импровизация, но зачем кому-то об этом говорить? С этими мыслями он покинул человека и поспешно спустился по мокрым ступенькам вниз, минуя дождевые капли, и свернул к ряду машин, стоящему вдали, на которых свежий и мокрый солнечный свет вуально растекался так, что глаза резало от бликов. А, возможно, их резало от чего-то другого. Ему было сложно это сказать. Плечи почти затряслись, но его воли хватило, чтобы подойти к машине ровным силуэтом, хотя он так и не смог в неё сесть. Хотя стоило бы, ведь с каждой минутой его волосы намокали всё больше. Брюнет сам бы не смог объяснить, почему ему так захотелось пригладить изумрудную эмаль своего автомобиля ладонью. Благодаря перчаткам рука не соскользнула, а лишь вжалась в поверхность, опираясь на неё, и сдерживаясь, чтобы не ударить. Тишину парковки разорвал тяжёлый вздох, растянуто закончившийся тихим бормотанием. Никто не смог бы его разобрать, даже если бы стоял поблизости, но закончилось оно слабым «Достало». «И это так на меня непохоже, если честно.» — Мидория развернулся, и возле его авто стоял узнаваемый мотоцикл, владельца которого он пока не видел поблизости. Конечно, он ведь оставил его позади специально. «Я даже не подозревал, что он использует ту, с которой я виделся только один раз в жизни. Уже два.» — брюнет хмыкнул, слегка ударив пальцем по авто перед тем, как осознать, что сегодняшний день для всех действительно выглядит так… Да, будто он готовился к нему заранее. Все эти доказательства, переговоры, его выступление у всех на виду и актёрская игра — всё выглядело по-фальшивому правдоподобно. Но ведь он просто поставил на граммофон давно записанную виниловую пластинку, чтобы — да — та должным образом сыграла записанную на себе песню. Сыграла лучше, чем когда-либо. Выцарапанная дорожка создала прекрасную звуковую волну, в реальность которой поверила публика. И пусть в тот момент он добровольно облокотился на прутья этой клетки, пытаясь убедить себя, что ему нравилась её безопасность и предначертанность, но на самом деле он лишь потуже защёлкнул этим вечером замок. Эта клетка когда-то увидит, как прахом рассыплется его скелет внутри неё. «Что бы сказал отец, если бы увидел всё это? Наверное, промолчал бы и закурил.» — рука щёлкнула дверцей авто, и Мидория сел за руль, выдыхая, когда его ладони ощутили знакомую баранку и огладили её пальцами, прощупывая хорошо натянутую кожу. Он едва обошёл журналистов, которые хотели вывести его на пару слов, и только сейчас, когда он очутился в сравнительной безопасности в своей машине, — омега запрокинул голову на кресло. Медленно завёл автомобиль. Выждал сцепление. Включил дворники. И уставился в одну точку. Нет. Не просто уставился. Он ощущал, как глаза стало резать больнее. И спросить в чём причина — ему было не у кого. Да и не было нужды уличать причину этих падающих капель, которые стекали по его скулам, пока он смотрел на крышу своего авто и просто молчал. Он проходил подобные сцены десятки или сотни раз и здесь уже не было ничего такого, просто… ему было обидно. Улавливая запах мокрой земли через окно, брюнет медленно начать осознавать, что с последствиями такой феерии ему придётся справляться самому. Ведь, по сути, в эту ночь он дискредитировал своего бывшего жениха и уж завтра весь Токио заговорит об этом именно в этом ключе. Мидория вздохнул. Он должен был ехать прямо сейчас, если хочет иметь время, но… — Я должен хоть записку ему оставить, верно? — было бы лишним, если бы их опять заметили вместе, ведь на собрание «Великой Семёрки» они и так пришли едва ли не под ручку, — Или просто в мессенджере написать? — и это стоило учитывать, как… удар по его внимательности, наверное? Мужчина говорил, что все уже наверняка догадались, что он ухаживает за ним и оказывает знаки внимания, но в то же время они точно не знают и не должны в ближайшее время узнать, что на эти знаки внимания отвечают взаимностью. Жизнь слишком непредсказуема, чтобы вот так вскрывать такие карты. Тем более, когда по ним тарабанил дождь. Мидория посмотрел на сырую погоду за тонированным окном своего авто и решил, что сообщение будет надёжнее. Так он подумал, точнее его рациональная часть, но другая, ранее неизведанная ему сторона шептала: «Записка… будет более личной.» — и в следующий же миг из его рабочего блокнота был вырван тетрадный лист, где ровным почерком написали свои планы, извиняясь, что он оставил альфу одного и уехал без него. Ручка поставила жирную точку, и омега задумался над тем, как ему следует подписать эту «студенческую» записку. Подписывать просто фамилией, как бы он сделал в любом ином случае, в этом — было попросту опасно. Текст был слишком личным и если кто-то другой случайно обнаружит её, а после прочитает инициалы отправителя, то сразу же сложит «2+2» и узнает то, о чём знать не должен. Но если же он действительно подпишет простым «М. И.», то пусть Бакуго, вероятно, и догадается, но всё же такой метод разрушит всё личное содержание момента, сводя его скорее к рабочему. Выбор сужался с каждой секундой раздумий. Именно поэтому, в итоге, закинутой на топливной бак и чуть прихлопнутой его крышкой, была простая бумажка с подписью «Твой принц». И оставивший её принц точно, как золушка сбежал после бала, давя по газам и уезжая куда-то подальше от этого леденящего душу места, сворачивая по тонким дорогам и автострадам, которые несли его точно, как крылья орла, напоминая какой свободой он хотел обладать всё это время, и на что её променял в погоне за чем-то кроме растущих километров на спидометре. И когда его глаза перестали распознавать вывески магазинов, ведь те сливались в одну светящуюся неоновую полосу — Мидория мельком посмотрел на телефон. Долго. Пока рука не дёрнулась, решая позвонить на знакомый ему наизусть ним номер. Доселе он никогда не любил набирать его, и всячески избегал этого, думая, что голос, которым ему отвечали, на самом деле, не хотел обмолвиться с ним даже парой фраз. Но теперь, когда он был уверен в том, что ему точно никто не ответит — дрожащими пальцами он с небывалой лёгкостью нажал на абонент, слушая длинные гудки и разбиваемые дождём, тихие слова после: — …«The number is unavailable at the moment, please send an SMS or try calling back later.»— потому что эти гудки никогда больше не смогут дойти до того, кто постоянно поправляя его — больше не носит этот телефон во внутреннем кармане пиджака. И смогут звучать лишь многоточием в а капелле дождливого тёмного салона автомобиля, ощущаться в нём, как протяжный крик. Тихий, беззвучный, но живой. И Мидория, тихо слушая эти гудки, уверенно держал руль, чувствуя, как пальцы начинают сжимать его крепче. Прямо у светофора, остановившись, брюнет зажмурился, делая это насильственно, отчаянно, и чувствуя что ему, словно прострелили лёгкие. Он задержал дыхание и понадеялся, наивно понадеялся, что когда он откроет глаза, те не будут влажными. Он ошибался. — …Сможешь мне ответить на один вопрос? Пока идут гудки, м? — зная, что «нет», но омега всё равно продолжил, — Неужели всё действительно было… напрасно? — но от собственного осознания этого голос сошёл в полушёпот, скомканный виной, — Прости меня. Я старался. Я правда сделал всё, что мог. — и пусть извинятся он был не должен, но что-то заставило его произнести вслух эти слова, пока гудок окончательно не сбросился. — Я облажался, пап. Он знал, что ему не перезвонят. Этот номер теперь никому не принадлежит. Только мёртвому телефону. Может и к лучшему. Он сохранил за собой эту симкарту, так что теперь она его, но… Для него она всегда останется отцовской. Он будет звонить. Иногда. Ему звонили другие. Друзья, некоторые наверняка хотели обговорить произошедшее, Хитоши, который, видимо, уже узнал обо всём из прямого эфира и тоже хотел спросить «как он», и даже Хори-Сан, извиняющийся после сброшенного звонка в сообщениях, и написывая в них что-то вроде «Я видел новости, мне очень жаль. Мы справимся с этим. Держитесь». Ему звонили все, но не звонила она. Как и тогда с Испании. Тогда она тоже набирала только в случаях, когда хотела попросить у него денег. И на самом деле он не знал, почему только сейчас подобное отношение, с которым он мирился раньше, ощущалось ударом под дых с такой силой, что в волю было сломать ему этим ударом несколько рёбер. Жаль, те всё ещё были целыми. И жаль, что красный светофор, размазанный дождём всё ещё останавливал его от нажатия на педаль газа. У него ещё есть о ком… Нет. У него ещё есть те, кто о нём беспокоятся. И сейчас, сидя в тёмном салоне, тускло освещаемом жёлтой подсветкой — брюнет обнял себя руками, нежно поглаживая себя пальцами и стараясь глубоко дышать. Он представил, будто его обнимает кто-то другой, не он сам. А кто-то… кто-то другой. На светофоре мигал красный, а в автомобиле было душно, и потому Мидория немного приоткрыл окно, сразу же чувствуя, как скрипучий сквозняк огладил его лицо. В собственных объятиях было всё так же холодно, но немного теплее, чем без них. Он проехал уже несколько кварталов и даже не предполагал, что его выставленную в окно руку, которой он ловил дождевые капли, в следующую секунду потревожат.

***

Бакуго видел, как его возлюбленный быстрым шагом спешил покинуть едва распустившийся совет, но он сам не смог так же быстро нагнать его, а вместо этого остался, чтобы обсудить с другими свидетелями то, что только что произошло. И, к тому же, на всякий случай, подслушать поняли ли они тогда слова Брайна о тюремном заключении или нет. Хватило короткого разговора, чтобы Бакуго сделал вывод о том, что они так глубоко даже не задумались. Он уже было закатил глаза, почти успев развернутся на пятках, чтобы последовать за своим принцем, как вдруг в их кучку молодёжи неловко вклинился Тошинори Яги, с которым тут же все уважительно поздоровались не иначе, как с «господином Тошинори». Что не говори, но субординация у воспитанных людей здесь железная. Двумордый ублюдок не в счёт, он явно из племени аборигенов. Причём вымерших, как семья Габсбургов. Тоже, кстати, «великая» династия. — Не хотел перебивать вас, однако вы знаете Камуту Тецу? — спросил у них неловко улыбающийся мужчина, и ему было явно неудобно тревожить «молодых» своим интересом, — Он работает на мистера Мидорию, как я понял. — однако задаваемый ним вопрос оказался, очевидно более важным, чем стеснительность. — Ох, да… — кивнул тут же Дерьмоволосый, уведомляя, — Это его личный телохранитель. — Крайне вдумчивый молодой человек! — восторженно засмеялся мужчина и одобрительно закивал, мечтательно прикрывая глаза и опуская их после вниз с какой-то внезапной тоской, — Мистер Мидория определённо имеет талант находить самородки. — но эта черта растворилась, как туман на рассвете, когда Тошинори, стоящий в их небольшом полукруге, несдержанно зевнул, кивая головой на расцветающее небо, — А вы, господа, не намерены ехать домой? Уже светает. После его слов в окно посмотрели и все остальные, невольно застывая перед фактом того, насколько быстро уже успело подняться солнце. Бакуго встревоженно откинул манжет рубашки и всмотрелся в свои наручные часы, отмечая там четыре часа утра. В такое время, обычно на улице ещё темно и непрозорливая ночь даже не думает уступать утру, но сейчас он уже видел как потихоньку, чистой желтой акварелью освещается горизонт далёких синих бетонных зданий. Его друзья, судя по всему, тоже не ожидали, что задержались на такое длительное количество времени и если Иида разочарованно выдохнул, встревоженно вопрошая себе под нос «как там Очако с ребёнком…?», то Киришима нервно всматривался в экран телефона, хмурясь, как Бакуго увидел, на несколько пропущенных. Наверняка звонил Пикачу, ибо кому ещё этот ходячий Ералаш нужен? — Да, на самом деле, пора уже… — который, очевидно, не стал перезванивать во время, когда его блондинчик уже вовсю дрыхнет без памяти. И, честно, следить за встревоженными мордами у Катцуки не было особой тяги. Вместо этого он решил посмотреть на человека, который по-доброму улыбнулся на такую озабоченность и встревоженность молодёжи, тихо вздыхая и поджимая губы в памяти о ком-то таком же родном, но ушедшем достаточно давно, чтобы стать прекрасным и незабываемым воспоминанием. Ажиотаж осознания медленно спал, но Бакуго наблюдал за тем, как улыбка господина Тошинори сменилась провожающим тень низкой фигуры скорбным взглядом. Не реагировать на такую провокацию и способность оставаться спокойным, несмотря на такое проявленное неуважение, как думал Тошинори, было совершенно иным уровнем зрелости. В конце концов, если твой путь проходит через ад, то сделай вид, что он принадлежит тебе, не правда ли? Мидория в действительности сделал невозможное. И это заслуживало уважения. — Меня больше поразил исход. — с улыбкой проговорил Яги, и замечая, что его не особо внимательно слушают, сошёл на задумчивый шёпот, потирая пальцами подбородок, пока Бакуго, демонстративно смотря на экран блокировки своего телефона, слушал, что мужчина говорит, — Уж не знаю, что за тайны у старика Энджи с бывшим женихом своего сына, но то, что он смог прогнуть его согласиться на такие требования означает, что мистер Мидория хранит в своей памяти какие-то страшные секреты этой семьи. — и косо взглянув на входную дверь, Тошинори поспешил ретироваться и быстро попрощался со всеми. — Но что-то я заговорился. Рядом с молодыми у меня всегда развязывается язык, будто сам молодею. Эх, где мои двадцать… — как-то по-старчески маша рукой им на прощание, — Ладно, хорошей дороги вам, господа. И поздравляю вас, мистер Тенья, с недавним пополнением в семье. Желаю вашему сыну быть здоровым и счастливым. И на это стушевавшийся очкарик закивал скромное «спасибо», провожая медленную походку уходящего мужчины взглядом. Бакуго не стал провожать. И едва ли он ушёл, все к ряду попрощались друг с другом, теперь уже не имея особого желания обсуждать то, что хотели изначально. Бакуго показалось, что одной этой фразы, сказанной Тошинори, хватило, чтобы отбить всякое желание продолжать сплетничать. Они разбрелись по разным дорогам, расставаясь во дворе, после чего Бакуго облегчённо вдохнул свежего воздуха, быстрым шагом желая добраться до любимой изумрудной машины. И надо было видеть, как поражённо опустились мужские плечи, когда мужчина не увидел ту на парковочном месте. И рядом стоял только его мотоцикл, к которому Бакуго озадаченно подошёл, сразу же вытаскивая из кармана телефон, чтобы проверить тот на непрочитанные сообщения, в которых его бы предупредили о таком внезапном уезде первым. Но перед тем, как он зашёл в мессенджер — малиновые радужки уловили несвойственную бумажку, прикреплённую к топливному баку. — Это что ещё такое? — первой реакцией было выбросить очередной ширпотреб, где ему обычно оставляли номера с сердечками, но аккуратность сложенной записки выдавала её… необычную и довольно знакомую педантичность. Он не прогадал, когда там оказался текст, начирканный быстро и в спешке, но явно выверенными буквами, которые он уже запомнил наизусть. И тихое «Твой принц» и неуклюжее сердечко в конце подтвердили адресата, как и французское окончание после долгих извинений и мнений о том, что ему нужно поехать одному, чтобы побыть наедине с собой. «Je t'embrasse». Такими были последние слова. «Целую тебя…?». — и это был первый раз, когда его принц использовал эти слова в ответ. Так что это однозначно выбивало из колеи. Как минимум потому, что с такими словами не просят оставить в покое, чтобы подумать. И это наталкивало на мысль о том, что на самом деле эту записку оставили как раз таки ради того, чтобы он был уверен, что за её отправителем следует поехать. Катцуки огладил бумагу пальцами. — Одному? Хорошо. — сердце смягчилось, но встревоженные глаза смотрели в сторону выезда, нервно теребя тетрадный листок, который после был запрятан во внутренний карман, — Не буду мешать и просто в безопасности довезу тебя до нашего дома. — и оставлен там на память. Возможно, ему стоит начать называть его кем-то в честь Золушки? А то в последнее время такие побеги зачастили. Впрочем, Бакуго может объяснить себе почему — и именно поэтому он, не звоня и не печатая сообщение своему принцу, просто надевает шлем и жмёт на газ. И, честно говоря, он понятия не имел, какой именно дорогой может поехать его возлюбленный, но за то время, что он привык вести его машину и наблюдать за тем, как тот сам аккуратно поворачивает руль, — Бакуго привык к одному и тому же маршруту, по которому, по словам его же принца, меньше всего пробок. Пусть сейчас их и не было, но брюнет редко меняет без повода такие устоявшиеся традиции. Откровенно говоря, он не меняет их никогда, предпочитая ездить по будничной дороге в любое время дня и ночи. Поэтому примерно мужчина понимал, где может находиться изумрудная Ламборгини, которая хочешь не хочешь, но будет выделяться на дороге среди однообразных чёрных и серых подержанных авто. Дорога встретила его холодом и блеском мокрого асфальта, который, отражая огни просыпающегося города, создавал впечатление, словно Токио тихо плакал. И Бакуго мчался по этому привычному маршруту, гадая, где его принц мог свернуть, если вообще свернул. Слушая рёв собственного мотора, мужчина чувствовал, как скорость росла, как пронизывающий ветер бил в стекло шлема, стекая по нему мелкими незаметными дорожками, и этим только сильнее заставляя сжимать руль. В такую погоду Кацуки ни за что бы не рискнул ехать на мотоцикле, если бы это решение зависело только от него, но… пока это касается и этой извечной «Золушки», он может потерпеть противный дождь, лоснящийся по его одежде и заставляющий ту мокнуть. «Если бы он хотел быть один, он бы сказал об этом иначе.» — мысли тревожились, как запертые птицы в клетке, когда блондин в который раз начал перебирать в голове строки записки. Французское «Je t'embrasse» звучало слишком нежно для окончательного отказа. Это был зов, который, возможно, даже сам брюнет был не в силах осознать, скорее делая это подсознательно, но Бакуго его услышал весьма чётко. Это не в первый раз, когда он наблюдает за такой ситуацией — бегство, замкнутость, желание спрятаться в собственной раковине, — и каждый раз Бакуго ведь находил его. И неважно где, главнее было то, что всегда в такие моменты уединения его одинокий лебедёнок сидел где-то в тишине с мокрыми глазами и взъерошив перья, встречая его внезапное появление. Поворот, ещё один. Глаза жадно бегают по дороге, и мужчина каждый раз разочарованно щёлкает языком, когда не видит на автостраде измоченного изумрудного силуэта… «Где он…?!» Сердце сжалось и неосознанно блондин сглотнул, когда, щурясь, всё-таки заприметил знакомые номера. Вот он. «Догнал.» Знакомый автомобиль стоял перед светофором и тронулся на зелёный, как только мужчина увидел его, и Бакуго, прибавив скорости, помчал следом за ним, аккуратно оставаясь на хвосте, чтобы Мидория не смог разглядеть его в зеркалах заднего вида. И у него получалось. В планах было просто довезти брюнета до дома, проследив, чтобы тот не влез ни во что по пути и спокойно доехал до подземной парковки как можно быстрее. Ему в любом случае нужно поспать, а он, не выспавшийся и сонный, самостоятельно уселся за руль, и мало того что уехал сам, так ещё и явно в подавленном состоянии хочет самостоятельно доехать до их дома. Разве Бакуго мог позволить этому случиться? Конечно нет. Однако и заметить себя по своей же неосторожности мужчина бы не позволил. Ведь в таком случае он бы прослыл человеком, который не смог выполнить простую незаурядную просьбу. И потому бордовый корпус мотоцикла филигранно маневрировал меж редкими машинами, скрываясь за ними так, чтобы владелец зелёного авто его не приметил, но чтобы при этом сам он мог с лёгкостью найти этот малахитовый каркас перед собой. Но когда Бакуго увидел, как белая рука, обтянутая кожей, была небрежно выставлена в приоткрытое окно, словно ловила меж пальцев дождевые капли, — он решил подъехать поближе, ожидая, что брюнет вскоре спрячет её обратно. Но тот не стал. И потому мужчина мог наблюдать, как крупные холодные капли стекают по закрытым, блестящим рукам и струйкой разбиваются об асфальт. «Спрячь руку. Холодно же. И это опасно, дурачина.» — однако, как бы ворчливо Бакуго ни пытался донести свои мысли волнами к Мидории, тот, разумеется, не мог их прочитать. И к тому же совершенно не собирался прятать руку. Очередной светофор. И изумрудная машина обыденно останавливается у пешеходного перехода, ожидая зелёный, как и мотоцикл останавливается около её окна, ожидая, когда её водитель обратит внимание на обыденного любителя водить что-то «порискованнее». Но Мидория даже не думал обратить на него внимание, ведь он «рядовой участник дорожного движения», что вынудило мужчину хмыкнуть и приоткрыть визор, озадаченно покачивая головой и делая манёвр на сближение. Теперь он имел возможность прикоснуться к этой безответственной руке и аккуратно направить вовнутрь салона настолько, насколько он смог это сделать сидя на мотоцикле. Та крупно вздрогнула, явно не ожидая, что кто-то захочет схватить её средь мокрой автострады с абсолютно незнакомыми автомобилями вокруг. — Мой принц. Будь аккуратнее. — И Бакуго специально заранее поднял лицевой щиток, чтобы ошеломлённый взгляд мог по глазам и клочкам светлых волос понять, кто к нему посмел обратиться. — …Я говорил, что хочу побыть один, — именно посмел, при учёте с каким пожухлым раздражением Мидория сказал ему это и вновь посмотрел вперёд — сквозь лобовое стекло. Однако даже так мужчина успел приметить то, что, возможно, бы не захотели, чтобы он увидел. Малахитовые радужки были спокойны, как стоячая вода средь гор, но ресницы… Ресницы были мокрыми. Это всегда были ресницы. Они выдавали его тоску, которую он успел скрыть до того, как их глаза встретились. Но его иссохшие слёзы, застывшие на щеках в виде дорожек, были настолько солёными, что высохли, как волнистые, затянувшиеся шрамы. Нижнее веко было испачкано чем-то чёрным, а некогда ровные подведённые глаза обрели драматичные очертания. Бакуго свёл брови и тоже посмотрел вперёд, проверяя светофор. Они стояли на точке, где всегда быстрое движение, и оттого время ожидания здесь было значительно дольше, чем на обычных перекрёстках. В моменты, когда мужчина ехал утром, — он ненавидел это место, но сейчас оно выигрывало ему драгоценное время. Потому что чувствовалось, что в таком паршивом настроении его принц не станет церемониться с ним и продолжать олицетворять «белый лотос», поддерживая миролюбивую светскую беседу. Мужчине это было и не нужно. — И поэтому оставил мне записку, написав в ней что «целуешь меня»? — А потому, когда Бакуго вновь глянул на водителя, тот лишь повёл плечом. — Ты ведь сам знал, что я всё равно поеду за тобой. Тем более после такого написанного содержания. — Очевидно, что брюнет не хотел говорить на эту тему сейчас и, нетерпеливо застучав пальцем по рулю, резко посмотрел на него, оглядывая с головы до пят, посаженных на подножках, и поднял бровь. Озадаченно и с явным скепсисом вопрошая, стремясь пропитать неконтролируемой иронией все слова, которые вылетали из его рта и отбрасывались мужской рукой сразу же. Кацуки лишь тяжело вздохнул, слегка щуря веки от усталости, которая не могла не отбить его колоколом, если он не спал уже более двадцати часов. И поэтому вопрос брюнета был весьма вдумчивым и логичным, когда тот стрельнул глазами: — Ты точно можешь водить мотоцикл? — Не учитывая, что такой же вопрос можно спросить и у него. — Ты всю ночь не спал. — Ведь он не спал столько же, если не больше. — А ты автомобиль? — И потому поджал губы на ответный вопрос, поднимая тонированное стекло автомобиля между ними и давя по газам сразу же, как мигнул зелёный свет. Он всегда так делал. Избегал, если наступить на его змеиный хвост. Шипел. Но вместе с тем Бакуго заметил, что на его мокрую одежду обеспокоенно скривились, фыркая себе под нос и причитая, что он похож на «стебель чертополоха под дождём». Мокрый и всё такой же колюче непокорный, да? — Давай возвращаться домой, мой принц.