Мираж моих воспоминаний

Я, как Луна, растворяюсь в тихой и волнистой ряби.

Дождешься ли ты меня следующей ночью, дорогой?

И тогда, я обещаю, что каждая из твоих царапин

омоется моей любящей волной.

Дороги были практически пустыми. Одинокие машины разъезжали по ровным, размеченным, но всё ещё влажным полосам, а дождь почти стих — превращаясь из проливного в какой-то невесомый, грибной, неуклюже стучащий по шлему. Бакуго смог даже своего рода насладиться этой капельной мелодией, позволяя омеге первому заехать на подземную парковку их жилого комплекса и делая то же самое сразу после него. Он проехал чуть дальше привычной автомобильной стоянки — туда, где заканчивался свет, проникающий в подземку с внутреннего входа. Золотистые волосы дрогнули на свету, и Бакуго невольно замер под объективом солнца. Вчерашнее вечернее небо над Токио было похоже на разлитую ртуть — тяжелое, металлическое, пронизанное отсветами неоновых вывесок, но сейчас небо озарял напалмовый восход. Не зря их страну называют Обителью Восходящего Солнца — одни только перьевые облака разводили акварельное небо, стучащее где-то по асфальту мелким дождём, так, словно кто-то умело развёл на мокром листе алые и синеватые оттенки, решив приукрасить обычный двор росписью витражной капеллы Сент-Шапель. Мужчина потянулся за зонтом в общей зоне и уже снял шлем, чтобы это сделать, но, с глотком свежего воздуха, лицо машинально повернулось в сторону — чтобы дождаться силуэт своего сонного принца. Тот, умудрившись запутаться в собственных ногах, всё ещё настойчиво пытался делать вид, что полон сил, хотя, будь его воля — он бы прямо на асфальте и уснул. — Ты… — и эта вялая походка выдавала всё его мирское желание, — Прежде всего, я хотел поблагодарить тебя. — удивил он, когда доверительно встал рядом и посмотрел вслед за ним на вуаль шедшего дождя. Из темноты парковки небо слепило глаза, но Бакуго больше не смотрел на него — его взор споткнулся о замолчавшего рядом возлюбленного, которого покрыла рассветная, розовая эмаль, вынудив того сощурить глаза и утопить их в ресницах, никак не отреагировав на смятённое: — За что? — завершённое в мыслях простым: «За что тут благодарить?» — на которое ему, будто прочитав мысли, сразу ответили, глядя себе под ноги и уныло усмехнувшись: — За то, что ты принял решения, которые были необходимы тогда, когда я принять их был не способен. — подошва белых туфель ударила по гладкому асфальту, а руки сжались перед собой в кулак. — Мне это очень помогло, так что спасибо. И теперь… ты понимаешь меня чуть лучше, да? То, о чём я говорил тебе тогда вечером. Говорилось им это от чистого сердца. Нельзя было сказать, что Бакуго раньше не заступался за него — конечно, нет. Брюнет помнил каждый раз, когда это происходило, будь то «Голубая Лагуна» или ресторан. Такие моменты запоминаются им очень отчётливо, однако вчерашний вечер, плавно перешедший в сегодняшнее утро — был слегка иного кроя. Более тонкого и витиеватого. Сложного и заковыристого, и, быть откровенным, Мидория до последнего полагал, что максимум, который он может ждать от Бакуго — тот будет хвостиком ходить за ним на случай, если произойдёт что-то непоправимо плохое. И омега бы не потребовал большего, зная, что в таком деле личные отношения уходят на второй, если не на третий план. Но мужчина попросту превзошёл все ожидания, которые на него с лёгкой руки были скинуты. Мужские руки, будто смяли их и сожгли у него на глазах, тихо процеживая: «Что за вздор?» И это… лечило. Врачевало пробитое сердце ровными стежками и, вторя его пульсу, помогало биться в ритме, поддерживающем жизнь. Возможно, есть заслуга Бакуго в том, что он смог выстоять и сделать, по сути, самый маловероятный исход из возможных. Ему благоволила Госпожа Удача, и, видит Дьявол, в этом точно есть заслуга этого удивлённого альфы, который насупился на его слова, словно он сказал что-то странное. Он сделал то, что для него до этого не делал никто более. Даже он сам. Бакуго защитил его. В который раз, если так подумать? — Разве я мог поступить по-другому? Это ведь — и альфа уже был готов вслух возмутиться на такую слишком признательную благодарность, как вдруг замолк, будто что-то осознав. — …Мой принц. Послушай меня. — и, аккуратно продолжая, мужчина услышал, как не поднимая своей головы, ему отвечают: — Да? — Ты не виноват. — Я знаю. — и равнодушно кивают, чересчур быстро соглашаясь с его словами, словно те прокрутились в тёмной голове уже слишком неприличное количество раз, чтобы вызывать хотя бы какие-нибудь эмоции. Только вот так незабвенно исчезнуть они просто не могли. Как жемчужины, живущие в огромной раковине — они долгое время формировались в ней, пока не стали отполированными убеждениями, в которые омега самоотверженно верил, даже на секунду не сомневаясь в их праведности. И сейчас его слова, звучащие так уверенно, но безлико — заставляли рассматривать тихую фигуру, разворачиваясь к ней полубоком, чтобы повториться и действительно помочь понять мысль о том, что его вины — уж тем более его вины — здесь отродясь быть не могло. Он мог пробовать говорить себе и шептать на ухо, что «стоило стараться лучше», стоило предугадать или каким-то невозможным образом остановить желание другого человека, но Бакуго не позволит ему зарыться в это «я должен» вновь. Ведь здесь больше не было слов о долге. Он блестяще справился. Он справился даже с тем, с чем сам Бакуго не был уверен, что смог бы справиться, будь он на его месте. И если бы мужчина смог провести нить с каким-либо божеством, которое он знал из мифов, то вспомнил бы именно Фемиду, которая сегодня, несмотря ни на что, благородно надела повязку на глаза и праведно рассудила всех поодиночке. Беспристрастно. Потому что была слепа. Но при этом эта маска на глазах была насквозь промокшая — её горькими, солёными слезами. — Ты не виноват. — и пусть те слёзы уже высохли на этом озадаченном лице, которое развернули к нему. — Я знаю…? — Бакуго видел их и подошёл ближе, повторяясь на потерянный излом брови и усмешку: — Ты не виноват. — делая это мягко, но настойчиво. Словно эти три слова были не просто утешением, а щитом, который он поднимал над мягкой макушкой, чтобы защитить от тех невзгод, что лавиной снизошли на поникшую голову. — Я знаю…! — которая прикрикнула на него и практически пригвоздила к месту быстро заморгавшим взглядом. Грудь в белом одеянии тяжело вздымалась, растягивая корсет, и альфа видел, как в уголках глаз вновь образовалась соль. На кого этот человек так злился? На кого, на самом деле, была чуть приподнята эта рука — инстинктивно захотевшая замахнуться, но мгновенно ослабшая в полудвижении, словно испугалась сама себя? И пусть её тут же спрятали за спину и виновато опустили голову, искренне прошептав «прости» — это не скрыло ровным счётом ничего. Это не провело черту. Это стёрло уже существующую её поверхностными мазками ластика. Мидория осёкся и плотно стиснул зубы, мгновенно рассматривая свою ладонь, сжавшуюся в кулак, а после посмотрел на него — на того, чьей реакции стоило бы ожидать. Но Бакуго… он даже не напрягся, когда увидел, как белая ладонь захотела ударить его. И если бы омега не остановил себя, тот, скорее всего, и не сопротивлялся бы. Глубоко внутри он знал — он был так спокоен именно потому, что был уверен — его возлюбленный никогда в жизни не сделает ему больно просто так. Как человек, смотрящий на него глазами, полными сожаления, мог его ударить? Такой испуганный и смущённый? «Не нужно, я понимаю». — и Бакуго хотелось только одного. — Mon prince… — просто обнять этого маленького змея, застывшего перед ним в янтаре. Мужчина ведь всегда, сколько себя помнил, обожал этих существ. И неважно, опасны ли те были или одомашненные спали в террариумах. Его сердце от чего-то полюбило их ещё до того, как полюбило змеиного принца. Возможно, судьбой было предначертано, чтобы он, прислонив к своей груди эту величественную королевскую особу, прошептал, утыкаясь в ночные волосы: — Ты не виноват. — …Я знаю. — чтобы после услышать, как в ответ начинают тихо скулить, словно раненый зверь. Словно тот, кто сдержал оборону и защитил всё, что был обязан, и, в конце концов, на личном поприще бесстыдно проиграл — израненный вернулся в логово. Его принц… считал сегодняшний день своим поражением, несмотря на всеобщее ликование по поводу его победы. Он был разбит в тот момент на такое огромное количество осколков, что все вокруг только восторгались тем, как красиво те отсвечивали. Да, отсвечивали… его слезами. Но те высохли едва ли не сразу, как их тяжёлые головы дотронулись до подушек. И если начать описывать то утро, которое подняло сонную пару только после полудня — то описать его можно было бы угрюмыми лицами и оправданно уставшими телами. Лениво налитое кофе. Без особой радости выгулянный Йору. Ибо от услуг Мономы, которому в радость было выгуливать вместе со своим Таймсом добермана, они щедро отказались — по крайней мере в те дни, когда могли сделать это самостоятельно. И пусть Мидория поначалу предлагал, конечно, всё вернуть на круги своя, но Бакуго наотрез условился, что уж вечером он может прогуляться со своим четырёхлапым дружком сам. Да и утром — тоже. Так вот: теперь мужчина так не думает. Ибо, пришедший с холодной улицы в дутом пуховике, единственное, чего он желал — это научить этого шерстяного принца выходить гулять без охраны. Хотя, справедливости ради, благодаря этому маленькому хитрецу он смог устроить себе вынужденную пробежку. А держать себя в форме стоило усилий, учитывая, что работа занимала больше времени, чем раньше, и на стабильные тренировки в домашнем спортзале его уже не хватало. Да и возможности не было. Мидория обладал только своими гантельками. Иногда мужчина заставал его за тренировкой, но тот, как только замечал, что его рассекретили, обычно быстро заканчивал — словно стеснялся. А жаль, подумал Бакуго, показывая язык четырёхлапику. Ведь он бы с удовольствием понаблюдал за Мидорией со стороны, когда тот занимается. Йору же даже не взглянул на раздражённый взгляд, брошенный на него, и быстро побежал с коридора, с едва вытертыми от грязи лапами, в гостиную, где по телевизору вещали вчерашнее вечернее происшествие и то, что этого обиженного ублюдка всё-таки выгнали с поста исполнительного директора, оставив, по словам СМИ, беднягу — как дворового пса — на улице. «Там ему и место» — сказал бы Бакуго вслух, но вместо этого просто подошёл к брюнету со спины, пока тот сидел в кресле и неторопливо выпивал молочный улун. — Наконец он получил то, что заслужил, — проговорил он, целуя волнистую макушку, которая согласно кивнула, и, наверняка, Мидория не сдержался и улыбнулся. Его улыбку, к слову, тоже успели запечатлеть раз десять за минувшую ночь. — Была б моя воля, я бы лишил этого идиота права наследования, — наполовину опустевшая чашка была поставлена на столик около кресла, и вместо неё брюнет взял печенье, которое Бакуго испёк на завтрак. — Но пока у него нет ребёнка, который смог бы унаследовать этот статус вместо него, Тодороки Энджи никогда в жизни не объявит, что его сын лишён своих привилегий — и он пожал плечами, продолжая смотреть новостной выпуск, где, ожидаемо, смогли обыграть его слова так, будто это он — какой-то серый кардинал, и всё произошедшее было его хитроумным планом. «Из него выйдет ужасный Глава семьи» — стрельнула мысль и закрутилась в его волнистых волосах. — Это правда, — и её будто прочитали, поддерживающе потирая плечи и кладя подбородок прямо ему на голову. — Но странно ожидать ребёнка от едва поженившейся пары. У них медовый месяц хоть был? Не думаю. Что за свадьба без медового месяца? — и омега почувствовал, как мужские плечи приподнялись, мол: «бред какой-то». Он фыркнул, решая не рассказывать, насколько плевать всем было в договорных браках на «медовые месяцы» — те скорее существовали только для отвлечения публики, чтобы о паре говорили побольше. Мир, не граничащий с миром Бакуго. Но даже так альфа смог просто перешагнуть все препятствия между ними, словно огромные базальтовые стены были просто заборчиком — и ждал, пока ему откроют калитку. Хотя мог бы зайти сам. Но мужчина обладал терпением, чтобы дождаться, когда это произойдёт само собой — не подгоняя его и никак не бурча, мол, «он тратит на него слишком много времени или денег». Такие мысли скорее преследовали его. Но этот «странный Бакуго» оказался человеком, с которым теперь он с нежностью просыпается в одной кровати. И если так подумать… он был бы не против, если бы их отношения продлились как можно дольше. Возможно, как однажды упомянул мужчина, они вполне смогли бы стать… «Супругами…?» — Изуку окаменел и удивлённо посмотрел на свисающие и приобнимающие его тёплые руки, а затем, прикрыв глаза, вспомнил, что уже слишком долго молчит. И к тому же — слишком много думает. — Они уже достаточно лет были помолвлены, — он попытался отвлечься на тему их диалога. — Проблема тут скорее в том, что Тодороки Шото вполне себе понимает, что с ним захотят сделать, как только у него родится сын или дочь… хотя правильнее будет сказать — наследник, — и обычно у омеги получалось сказать это в разы быстрее, чем сейчас. — Жаль, что кроме понимания он больше ничего не может предпринять. Только оттягивать этот момент, как можно дольше. Когда мысль о свадьбе пронзила его насквозь и дополнилась невольно мелькнувшим в голове: «И, возможно, Тодороки так думал о детях всегда.» — она неконтролируемо закончилась, — «А Бакуго, интересно, как относится к ним?» И эта мысль стукнула его осознанием о том, что… …он думает о том, чтобы когда-нибудь познакомить этого мужчину с самым любимым своим человеком. С Акиро. И голова едва ли смогла переключиться, когда ему задали простой вопрос, вынуждая посмотреть на телевизионный экран, который он всё это время не слушал, продолжая сидеть в объятиях в кресле с замершим выражением лица. Оно смотрело в экран, но не слышало и не видело ничего из того, что там показывали. — Тебе нравится результат, который получился? — там сейчас показывали фотографию Мины Ашидо, говоря, что та исчезла. Конечно, заголовки утрировали. Но он мог лишь вздохнуть на них и попытаться вытрясти из головы эти деликатные мысли, растворяя и запивая их гулкими глотками молочного чая. — …Честно говоря, я не знаю, — он смотрел, как Тодороки Энджи приносит ему «искренние извинения», и ощущение было, словно он слушает белый шум. — Чувствую себя отвратительно, но в то же время — словно груз с плеч сняли. Что теперь дальше будет… лучше бы я мог об этом не думать. — откровенно ответив, Мидория расслабился в горячих руках и незаметно для мужчины улыбнулся, тепло добавляя: — И насчёт свидания… Ты не против, если сегодня мы просто посидим дома? Я… устал. — и, обернувшись, посмотрел с улыбкой в рубины, раздумывая, что бы он мог предложить вместо этого. И ведь придумал, прижавшись щекой к свитеру, который пах мёдом и… его запахом. Человеческим запахом. Тем, что исходил от самого тела. Это был не парфюм и не феромоны, не душистое масло и даже не гель для душа — вовсе нет. Это было нечто мягкое и бархатное, как органза, переливающаяся меж пальцев. И в какой-то момент этого запаха Мидории стало недостаточно. Настолько недостаточно, что ради того, чтобы ощутить его ближе его разум впервые вспыхнул совершенно новой для него идеей. — Ты читаешь мои мысли. Я тоже хотел это предложить, — послышался мягкий смех, сопровождаемый ещё одним невинным поцелуем в волосы. — Думаю, мы оба слишком устали для фильма в машине. Его можно и дома посмотреть. Какая милая всё-таки привычка — целовать его волосы. Со временем они перестали обращать внимание на новости, которые продолжали крутить по телевизору, повторяя одно и то же. Бакуго уже откровенно раздражало разглядывать каменное лицо этого ублюдка, которого СМИ то и дело облизывали с ног до головы, переживая, как же теперь он будет зарабатывать, чтобы прокормить свою новоиспечённую «семью». Не хватало разве что плачущего смайлика в поддержку. Пф… Бакуго был не уверен, что у того вообще имелась такая опция, как «зарабатывание денег для семьи». У него стойкое ощущение, что этот павлин спускает все деньги исключительно на себя и лишь для вида изредка делает подарки жене. Иначе как объяснить, что она на всех светских мероприятиях появляется в одном и том же ювелирном комплекте — его свадебном подарке, как выяснилось позже? Старые украшения, по словам Мидории, ей «не пристало» больше носить на публике после замужества. — Это подрывает авторитет мужа. Якобы он не может позволить себе «украсить» свою пару, — просто пояснил омега, тихо печатая что-то в ноутбуке, пока Бакуго пытался отыскать хоть один вменяемый бизнес-канал, не показывающий этих болезненных телепузиков. «Какой у этого идиота может быть авторитет?» — бурлило внутри него, и он даже начал жалеть ту женщину, что вышла замуж за такого идиота. У него ведь ни рожи, ни кожи. — Блядский случай…! — Все новости про Тодороки? — без особого интереса спросил Мидория и понимающе вздохнул. Кажется, он ожидал, что будет именно так. Нет. Он знал, что так и будет. Удивился бы скорее, если бы все безоговорочно встали на его сторону и выжатыми слёзными личиками закидали семью Тодороки камнями. Как минимум потому, что для широкой публики эта семья — уважаемая строительная компания, которой руководят вежливые и учтивые люди. В этот образ верили безусловно. Так что неудивительно, что теперь именно его — холодного и расчётливого — посчитали главным антагонистом. Конечно, пару добрых слов о нём сказать могли бы. Хотя, скорее, потому, что плохого бы не вспомнили. Он слишком хорошо контролировал себя, чтобы не создать себе примерный, «удобный» образ. Это было нетрудно — он действительно не причинял вреда без причины. Эта репутация, возможно, и спасла его от ярлыка «обманщика» или «выскочки». Но в то же время позволила людям легко назвать его «подлецом». Это ведь бизнес. Слабое место найдётся у каждого. — Они неадекватные, — процедил Катцуки, негодуя, и бросая взгляды на омегу. — Какого чёрта кто-то вообще защищает этого «папиного сынка»? А то, что тебя задели и унизили — пара слов, мол, «жаль, конечно, но это не повод. Полстраны в таких условиях выросло». — а после передразнил ведущего писклявым голоском, закатив глаза, и с гневом добавил: — Конченные уроды, блядь. — Жалели бы, если бы я не осмелился убрать с должности одного из самых видных представителей нашего поколения, — спокойно отозвался омега, не считая нужным злиться, — Тогда бы плакались, рассуждали о морали и философствовали. А сейчас боятся. И не только они. — ведь он уже давно привык к жизни под прицелом. Со временем перестаёшь реагировать на такие вещи, — Увидели в чём-то привычном — нечто несвойственное. — и потому махнул рукой в сторону телевизора, словно отмахиваясь от очередного репортажа. — Хотя всё же, некоторые вспоминают, с какой обходительностью я отнёсся к их свадьбе. Даже отказался от белого цвета, хотя тогда был в трауре. Специально для них. «Не зря я тогда сделал им одолжение», — с ухмылкой подумал брюнет, с остервенением снова забивая что-то в ноутбуке. «Как легко ты об этом говоришь…» — Бакуго, сидя в ещё тёплом после него кресле, нахмурился, глядя на омегу, и переключил телевизор с новостей на музыкальный канал. Заиграла скрипка. Мидория невольно даже внимал её звучанию, словно пытаясь уловить, знает он мелодию или нет, и, видимо, ответив на этот вопрос у себя в голове — парень снова упёрся взором в экран монитора, демонстративно расслабленно восседая на диване. И, возможно, он думал, что этим сможет обмануть Бакуго и сказать меж фраз: мол, «Видишь? Меня это абсолютно не волнует. Я смирен.» Но на деле всё равно минутой ранее слишком внимательно прислушивался к новостям. Пусть и украдкой, но ловил отдельные фразы, будто прикалывая их внутрь себя невидимой булавкой. Он именно что размышлял над ними. Не отмахивался, не игнорировал, а вдумывался в каждый произнесённый ведущими факт. Так же, как и Бакуго, желающий сказать, что не вслушивался в новости — всё же слушал их с непривычной внимательностью. Из-за того, что эти стервятники растрепали немало подробностей из повседневной жизни его принца, особенно того периода, который сам Мидория счёл бы, наверное, неважным или неинтересным. А мужчине было интересно. Узнать, что в первые годы университета тот почти не носил пиджаков, предпочитая рубашки с подвязанными слишком «по-бунтарски» галстуками, что по вечерам его часто замечали на набережной — юного, но уставшего до ссунувшихся плеч. Даже фотографии прикрепили — с какого-то Инстаграм-аккаунта. Мелочи. Но важные. Потому что такая доступность личной жизни не могла не задевать омегу. Особенно сейчас. Они ведь даже не сфотографировались до сих пор. До сих пор его абонент с принцем без лица последнего. Возможно на почве этого ему было интересно узнать ещё кое-что. — …Могу я спросить кое-что? — «Спрашивай?» — …Почему ты помог тогда ей? Даже если она просто выполняла договорённость — она замешана в этом и не понесла никакой ответственности. — этот вопрос был ожидаемым, но Мидория всё же считал, что они его не затронут. Потому что вся эта ситуация косвенно связана и с личной жизнью Бакуго, в которую брюнет осознанно решил не лезть, но при таком раскладе этот принцип сохранить не удастся. Мидория медленно взглянул в сосредоточенный взгляд, скосив глаза на большую руку, сжавшую подлокотник. Мужчина нервничал, и потому пришлось задать не тот вопрос, который хотелось: — Тобой движет простое любопытство или это связано с твоими прошлыми взаимоотношениями с ней? — и увидеть, как турмалины возгораются, глядя на него, сперва удивляясь, а после смиренно выдыхая с улыбкой на лице, — Я заметил, что ты относишься к ней… враждебно? Вы плохо расстались? — и Мидория так же отложил ноутбук в сторону, когда заметил в этой улыбке следы отвращения. Бакуго молчал с минуту, и омега уже был готов свести диалог в иное русло, раз эта тема настолько неприятна, но тут ему безрадостно ответили, не поднимая глаз и особо не желая показывать ничего, кроме равнодушного смирения. Только вот в нём так отчётливо прорастала ненависть, что её нельзя было просто скосить и оставить гнить в земле. — …Она изменила мне. — И Мидория понял это, когда услышал о какой именно причине говорил мужчина, повторивший то, что покачнувшийся брюнет точно не мог ожидать, — Дважды. «Что…?» — и это заставило прикипеть к хмыкнувшему альфе глазами, виновато опуская их за то, что он спросил такое практически в лоб. Но, быть откровенным, кажется Бакуго желал поделиться с ним тем, чем, судя по поникшему голосу, ни с кем ранее не хотел это обсуждать. Даже за шотом виски. Обсуждать свои раны — значит признавать, что они — твоё больное место. И не только в бизнесе это закономерное правило может привести к разрушительным последствиям. И они оба знали это. Но при всей шероховатости их толстокожести, Мидория до сих пор помнил их тогдашний разговор в родительском доме Бакуго и та откровенность до сих пор греет ему сердце. Приятно было знать, что альфа ему доверяет. Так уж вышло, что в их отношениях его прошлое играет более весомую роль из-за обстоятельств, но в моменты, когда его… возлюбленный делится чем-то сокровенным, брюнету кажется что нет ничего ценнее этих маленьких тайн, на вес дороже золота. И в этом… возможно он старомоден. — Один раз я её простил, она сказала, что это была ошибка и её «фактически принудили», но второй… — омега смотрел в спокойную лаву, которая укрылась пеленой пепла и всколыхнулась усмешкой, — Я застукал их прямо на месте, в чёртовом туалете бара, куда мы пришли вместе. Тогда я и порвал с ней окончательно. А потом она пыталась доказать, что трахалась тогда ради карьеры. — и он мог представить, как тяжело Бакуго пережил это. Так уж вышло, что они были в этом схожи. «Знал бы я это раньше, то помог бы ей?» — задался вопросом кто-то внутри, щекотливо тыкая в его сердце пальцем. Ответ был понятен с самого начала. Ещё задолго до того, как всё случилось. Конечно, он бы помог. Потому что у каждого преступления есть своя цена. И завышать её из личной обиды — значит плевать на справедливость. «Да, отец?» — …Мне жаль, что так вышло. Это объясняет, почему ты так к ней относишься. — а потому зелёные глаза скрасились сочувствием, и Мидория привстал с места, чтобы, подойдя к блондину, обнять его и тихо прошептать: — Но теперь вы вряд ли когда-либо встретитесь снова, так что я, похоже, помог двум людям сразу. — и кратко рассмеяться. Простой смешок просто вырвался из груди и замолк, как погасший бенгальский огонёк. Он его понимал. Через эти крепкие объятия, когда он склонился над сильным телом, он хотел, чтобы оно доверило ему свою слабость. Ответная дрожь рук, с отчаянием впившаяся в его спину пальцами, оказалась самым сердечным признанием, которому омега, поджав губы, поддался, сжимая крепче. Время стало незаметным для них двоих. Единственное, что напоминало о его течении — собственное занемевшее тело, которое брюнет упорно игнорировал. Но минуты такой тишины оказалось достаточно: Бакуго сам встал, обняв его крепче, чтобы затёкшие мышцы стали покалывать, как от иглоукалывания. «Он вновь читает мои мысли?» — это было невозможно, но иногда Мидория верил в то, что их взаимопонимание было столь велико, что это вполне можно было назвать телепатией. — «Как по-глупому приятно… Не хочу, чтобы когда-то это заканчивалось.» Он стоял, вжавшись в высокую фигуру, и не мог видеть медного лица, нахмуренного в раздумье. Образ из прошлого за столько времени успел померкнуть, и Бакуго, сжав веки, прогонял его из головы, как въедливый сигаретный дым. Плечи опустились, едва ли мужчина вдохнул пьяную вишню, окутавшую его с ног до головы — Бакуго знал, что она была извинением и попыткой его утешить. Рука провела пальцами по вороньим волосам, и он, склонив голову в эти родные волны, сжато спросил, размеренно шепча эти слова человеку, который, он уверен, его услышал: — И всё же почему ты ей помог, никак не наказав…? — тогда он промолчал, но сейчас его молчание было ни к чему. — Я считаю, что не обязательно наказывать людей своими руками, чтобы за что-то отомстить, — слова звучали тихо, прямо за его спиной, прежде чем Мидория вдохнул родной запах, — Да и тот поступок, который она совершила… — и медленно склонил голову на его плечо, мягко дыша в шею, — За него ведь взял ответственность «заказчик», верно? Знал бы он, как такой жест подстёгивает на ответную ласку. Без слов, она отразилась в движении: пальцы сильнее сжали талию, сминая лёгкую домашнюю футболку, настолько длинную, что она спадала до самых бёдер. Конечно, ведь это была его футболка — плавно перекочевавшая в вишнёвые ладони. Вторая же ладонь огладила веснушчатое лицо, и Бакуго несдержанно поцеловал его, твёрдо подмечая: — Она соучастница. — и, чувствуя, как его спину слегка ущипнули, расслабленно отвечая: — Ошибаешься. Она жертва. Была бы соучастницей — то так бы просто не пошла на моё предложение. — Бакуго прищёлкнул языком на такой довод, и его ущипнули ещё раз, продолжая, — Это правда. Отсидев в тюрьме столько лет, я повидал много омег, которые сидели там не от хорошей жизни. Кто-то убил мужа, защищая ребёнка, кто-то работал проституткой, чтобы расплатиться с долгами, а кто-то крал деньги ради того, чтобы выбраться из нищеты. Все они вряд ли бы делали это, если бы у них была возможность поступить иначе. — но даже после этого короткого монолога мужчина лишь отвёл глаза в сторону, недовольно думая: «Или они просто выбрали лёгкий путь. Но даже если так — не слишком ли ты доверился той, кого видел второй раз в жизни?» — и если бы Мидория взглянул ему в лицо в этот момент — увидел бы, как на скулах напряглись желваки. — При этом ты, считай, поверил ей на слово. Она складно умеет говорить. Да и те видео мало что показывали, но… — но даже не видя выражения этого лица, Мидория с лёгкостью мог распознать в голосе стойкое разочарование от несправедливости и щепотку чего-то ещё, — Честно, я удивлён, как ты добился того, что Тодороки Энджи согласился на такие условия. — ох, возможно ли, что это было восхищение? — Что ж, план мог дать трещину. Я ведь придумал его за несколько минут и просто рискнул, как последний дурак, — что вызвало смущённую улыбку, словно кто-то нежно погладил его душу, — Но в таком деле выигрывает всегда тот, кому поверят больше. Ты же знаешь. — без слов и с пожиманием плеч подразумевая этим простое: «Помнишь же, ради чьего сына я сел в тюрьму?». — Я бы смог посадить Тодороки Шото, даже если бы тот никоим образом не был причастен к делу. Когда-то я говорил, что судовую систему в нашей стране нужно менять. И я до сих пор думаю так же. — Но Бакуго никогда не забывал этого с того самого момента, как узнал. Как о таком можно было забыть? Его гневное рычание выдало его даже быстрее, чем он бы смог плотно сомкнуть губы и попытаться сделать вид, что смог отпустить и понять ситуацию, связанную с этим всем. Подумать только — пять лет. Как говорил когда-то его принц — это маленькая жизнь. Тем более, когда тебе всего двадцать. И одно дело, когда ты сам совершил преступление или ошибку, за которую справедливо расплачиваешься по счетам, зная, что, как только выйдешь, будешь вновь чист и безгрешен. Пусть общество и продолжит относиться с подозрением — по крайней мере, ты сам будешь знать, что ты никому ничего не должен. Но совершенно другое — когда ты сделал кому-то несусветное одолжение, которого тот не заслуживал, и заплатил тем, что нельзя было просто заработать. Заплатил временем. Мидория считал себя глупым, а Бакуго, чёрт вас всех дери, считал его просто доверчивым… в те годы — уж точно. Думая, что эта свадьба «навсегда», брюнет и поступил так опрометчиво. И будет стыдиться этого решения, наверное, до самой старости. Хотя стыдиться должен был тот, кто подорвал доверие своим предательством. А вчера окончательно забил гвоздь в крышку своего гроба. — Да, в том выпуске, за который тебе потом предъявила эта женщина. — но сейчас мужчина выдохнул, не желая поднимать такую тему. — Ах, да. Обложка. Помню. Но… — и даже не задумался о том, что сказал, пока у него искренне не спросили, — Ты читал моё интервью? Мы ведь тогда даже не были толком знакомы. — отстранившись и посмотрев в алые заблестевшие глаза и неловко сжатые губы. — …Мне было интересно узнать, что ты за человек. — смиренно вздохнувшие, сдаваясь, что их поймали на горячем, а после — с любопытствующей иронией в голосе спросили, подстрекая смущаться ещё пуще: — И как? Узнал? — Всё ещё нет. — но на пронзительный прищуренный карминовый взгляд узкие плечи ошеломлённо опустились, — Но я стараюсь. И уже сам Мидория отвёл глаза.

***

Ночь всегда давала ощущение, что весь мир в его власти пока не наступит рассвет. В такое время, если бы всё пошло по первоначальному плану, они бы уже сидели в машине и смотрели фильм, тихо отпивая кофе, чувствуя его жар глубоко внутри. И, возможно, не только от кофе. Однако Мидории нёс в себе другое предложение. И теперь, обернувшись украдкой, он посмотрел на ничего не подозревающего блондина, который, порезав лосося, тихонько ел его под звук фильма, идущего с ноутбука. Бакуго предложил скрасить вечер хотя бы так, и омега, конечно, не стал отказываться — но и шанс предложить что-то от себя тоже не упустил. Может быть, ему просто хотелось отплатить за доброту? Было бы в его духе. Но сейчас он знал: желание, которое он держит в руках, как синицу, прорастает из чистого стремления — просто побыть рядом с этим человеком. — У меня в голову закралась идея, как мы можем провести остаток вечера. Интересно послушать? — присев рядом на диван, он посмотрел на экран, чувствуя, как на нём заострили взгляд, — Как насчёт того, чтобы принять вместе душ? А потом закашлялись так, будто рыба не в то горло попала. А ведь в этот момент Бакуго даже не ел её. — Принять вместе душ…? — зато глядя в упор, перепросили, словно услышать что-то подобное от него было сродни метеориту упавшему с неба. — Или ванну. — спокойно пожал плечами омега, — Ванну, наверное, будет удобнее. Душ у нас небольшой, — и скосил глаза в сторону коридора, где за дверью скрывалась предложенная комната. Блондин недоверчиво посмотрел в ту же сторону, а затем, поставив фильм на паузу, склонил голову набок, рассматривая задумчиво-расслабленный силуэт перед собой, как восковую фигуру, которая внезапно, без чьей-либо помощи начала плавится. Или всё-таки кто-то помог ей поджечь фитиль? Это, быть может, был он? Мог ли он натолкнуть на такие мысли, которые раньше бы ни за что не появились в этом человеке по отношению к нему. Принимать ванну вместе… Да он бы скорее вышел на улицу и облил себя из ведра ледяной водой, чем пошёл на это. Но вот он — смотрит на него честно, спокойно, и говорит об этом так, будто не догадывается, как это звучит. Как приглашение. Не просто понежиться в воде. «Или он это и имеет в виду?» — хотелось бы уточнить. Потому что те слова, которыми маневрировала его любовь обычно были слишком размыты, нарочно и акварельной кистью, — «Это же не просто «благодарность» за оказанную «помощь», верно?» — Надеюсь, ты не думаешь принимать её в халате? — и Катцуки невольно зарылся в мыслях, словно в ворохе опавших листьев: Бакуго давно заметил, как ощетинившись реагирует брюнет на оказание ему какой-либо помощи. С первого дня заметил, и сложно было забыть те давние дни, когда он сам только привыкал к этому обществу, в котором сейчас себя ощущает более или менее своим. Он старается не походить на них даже взглядом, но порой мужчина замечает, как перенимает повадки тех, от кого раньше брезгливо морщился, как от надрыва на коже или тухлого запаха изо рта. Окружение не могло на нём не отразиться. Он ведь не ходит со щитом и в мундире и не отражает атаки лестью встречным ударом клинка. Но при этом… отношение к омегам в этом обществе, которое не слишком отличалось от более приземлённого мира за его пределами — было более обходительным? Точнее, не так. Омеги были словно призовые кубки. Чем краше, богаче и более отполирован у тебя кубок, тем выше награда за честь сжимать такую красоту в руках. Да, зачастую всё сводилось к красоте. Изредка можно было подметить что-то ещё — настолько выдающееся в особе, которую выбирали по ровному ряду зубов, как породистую лошадь. И разве брюнет… не должен был за все свои года привыкнуть, что, как минимум, на его сторону всегда кто-то становится, когда извне пытаются осквернить «Священный Грааль»? Что его в таком случае просто неразумно оставлять один на один с- Но да. Его же растили не как «кубок». Не как награду, и не как финальный приз. Он играл роль победителя. Слишком гордого, чтобы забирать свои победные кубки и коллекционировать их. «Хотя я бы посмотрел на гарем из альф, которые лизали бы его туфли. Как изящно потом бы я уделал всех этих воздыхателей своим появлением. И в итоге лишь я был бы его.» — заслонив улыбку кулаком, Бакуго прокашлялся, почти сдержав ухмылку. — Кто принимает ванну в халате? — и услышав, как на него отмахнулись, мол, «Что за бредни ты несёшь?», он не удержался от серьёзного уточнения: — Ты…? — с приподнятой бровью. Видя, что Мидория не особо доволен такой прямотой. — …Скажи честно, ты сейчас вспоминаешь все те случаи, когда я просто вёл себя прилично? — и пнул его кулаком в плечо, пожав плечами и честно подметив: — В отличие от тебя, к слову. — Я был верх приличия. — Расхаживал предо мной сперва в одних плавках, потом просто в полотенце. — и тут уже ответить было нечего. Даже если это было бесстыдство и всё в таком духе, Бакуго ни на секунду не жалел, что тогда решил таким способом обезоружить брюнета. Его принц скромен, аристократично скромен для того, кто мог бы соблазнить его, а потому роль «любовника» исполнил он сам. Ради Дьявола, если бы ему понадобилось вытанцовывать танцы павлина ради того, чтобы омега на него обернулся, то он бы станцевал. Распушил бы лучшие перья, чтобы их окрас поразил омегу до глубины души, и поэтому такой мелкий упрёк звучал комично и скорее был укором тому, что мужчина на постоянной основе подрывал спокойствие и размеренность жизни того, кого сейчас ласково называет Своим Принцем. — Сейчас повышаем градус до неглиже? — но теперь это спокойствие было не так-то просто разрушить. Оно адаптировалось к его лаве, и, кажется, начинало управлять её течением. — Можешь надевать плавки, я не против. — и потому так спокойно реагировало на то, от чего раньше бы смущалось, как спелая вишня. Выработался иммунитет. Но каким бы стойким он не был, к чему бы не успел привыкнуть — в его словах всё равно проскакивает то, от чего сдвигаются тонкие плечи, и от чего ноги стремительно желают сделать пару шагов назад. Сейчас вальяжно раскинувшись около него на диване — Мидория простодушно смотрел на него, изредка кидая взгляды на поставленный на паузу фильм, усмехаясь кадру, на котором замерли актёры. Казалось, и в реальности всё застыло на паузе. До тех пор, пока ноутбук не был отложен в сторону, а руки Бакуго не потянули его ближе. Пахнувший как вишнёвые бабушкины закатки — омега невольно навевал воспоминания. Бакуго помнил, как любил намазывать такой джем на горбушку хлеба. Он был несоизмеримо вкусным. — А что ты будешь делать, если на простом принятии ванны эта ночь не закончится? — и развернувшись к омеге, он медленно нагнулся к шее, с ленивой уверенностью коснувшись губами линии шеи, чуть ниже уха. — …Завтра воскресенье так что… — и вот оно. Вот это очаровательное смущение в голосе ускользнувшем практически в шёпот. — Это согласие? — Я бы сказал призыв к действию. — его губы продолжили свой путь, чуть ниже, вдоль ключицы, отпрянув лишь тогда, когда его молчаливо отстранили, смотря прямо в глаза, — Или ты думал, что только ты испытываешь влечение? — игриво стукнув подушечкой пальца по носу. И на этом вся «смелость» испарилась, как лёд над открытым пламенем. Мидория вскочил и быстро упорхнул в соседнюю комнату, сопровождая его взглядом — долгим, улыбчивым, до самых кончиков пальцев. Бакуго не сдержал собственной улыбки и, усмехнувшись, проводил его взглядом, как тень скрылась за дверным проёмом. — Учти, что я запомнил твои слова. — с этими словами он полностью выключил ноутбук, чтобы нагнать своего принца… и помочь организовать им эту ночь. Если быть откровенным, для Бакуго не было особой разницы, где именно они насладятся своей любовью. Но раз таково было желание его Принца — кто он такой, чтобы противиться ему? Поэтому мужчина без лишних пререканий помог с чисткой ванны, нахождением ароматических свечей, которые, по словам брюнета, были когда-то подарены ему Очако или Денки и просто стояли запечатанные из-за ненадобности. Так же объяснились и разнообразные бомбочки для ванны, и пена с ароматом сандалового дерева, которую настоятельно решили использовать, уже в который раз предпочитая именно этот запах, если честно. Бакуго же отправили из ванной в спальню, где как раз и стоял запечатанный флакон с жидкостью. С точными координатами вроде «Внизу, возле туалетного столика», альфа быстро нашёл его — в пыльной тумбе, за дверцами которой флакон стоял рядом с большой картонной коробкой, явно часто используемой, судя по заломам на её поверхности. Но сейчас это не бросалось в глаза настолько, чтобы заострять на этом внимание. Главное внимание притягивал его принц — в обрамлении подожжённых свечей.