Мираж моих воспоминаний

Ты же знал, что ночь не унесёт мои стеклянные чувства?

Но с тобой, я уверен, мы изопьём их, напевая сопрано.

И умирать, живя, своего рода тоже, любимый, искусство.

Ведь мне так уже много… Но так ещё рано.

Свечи были расставлены по углам ванны и подожжены, наполняя небольшое пространство тёплым и каким-то уютным запахом, напоминающим те редкие дни, когда Бакуго проводил свои вечера в компании дедушки и бабушки. Это было странное сравнение, но именно таким тихим спокойствием отдавала намыленная объёмами пены ёмкость, освещаемая теперь только приглушённым цветом свеч, вместе с тихим рокотом воды. Медленно насыщаясь шипением, она быстро обросла не только облаками пены, из которой вволю можно было строить настоящие воздушные замки, но и голубым оттенком, словно Голубой лагуны. Это навевало воспоминания о минувших днях, когда он смотрел на брюнета и даже не был уверен в том, ответит ли тот ему взаимностью. Он просто желал его, как желал и сейчас. Глаза невольно заскользили по силуэту, который продолжал до идеализма переставлять вещи, а затем ушёл в спальню, чтобы переодеться первым. И на вопрос, почему он не может сделать это прямо здесь — вздёрнул бровь, словно было сказано нечто глупое в меньшей мере. Мидория красноречиво провёл по его плечу рукой, говоря, что «он может переодеться после него» — и вышел из комнаты, возвращаясь обратно… в халате. «С ума сойти.» — это почти было произнесено вслух Бакуго, когда он уже был готов указать на этот ироничный факт словами, однако запнулся. Бесстыдно запнулся, иной раз подойдя к зеркалу и вскользь заметив абсолютно голую линию бедра, выглядывающую из-под разреза чёрного атласа. «У него нет настолько короткого белья. Так что…» — альфа сглотнул, невольно загуляв взглядом по всей фигуре, подвязанной поясом. — «Он обнажён.» И, на самом деле, он сам был бы не против снять с этих бёдер это бельё, если бы потребовалось. Вырез на груди так же бесстыдно демонстрировал всю красоту аристократичной, мягкой кожи, которую намазывали чем-то кокосовым, легко массажируя видимые участки. И от этого было невозможно оторваться. Бакуго, глупо стоящий посреди ванной комнаты — просто наблюдал за тем, как его возлюбленный расчёсывает волосы пальцами, смазанными в чём-то муссовом, и как после этого эти угольные волны очерняют линию ключиц. Видел через зеркало, как вишнёвые губы смакуют его кокосовый бальзам для губ, извиняясь за это невпопад, и, поворачиваясь к нему, спрашивают разрешения тогда, когда уже притронулись губами к этому несчастному стику. Как теперь им пользоваться, не думая при этом об этих сладострастных губах, к которым он питает такое гулкое желание? И почему его голос неосознанно смягчился, когда он подошёл к неловко стоящему с его кокосовой помадкой брюнету, кивая на почти наполненную ванну и аккуратно поддевая пальцами набухшую пену, которая сразу же испарилась на воздухе, превратившись в простой мыльный раствор? — Как насчёт лепестков роз? — незамысловато предложил он этим несвойственным ему ласковым голосом, и на его вопрос сразу категорично отказали. — Я не хочу уничтожать тот букет, что ты купил недавно, даже для этого потрясающего свидания, — сказал Мидория, проследив за тем, как новую взятую в руки пену нежно кладут ему на тыльную сторону руки, чему альфа и сам улыбнулся. И пока брюнет с улыбкой думал, что со стороны Бакуго это было непринуждённо мило — Бакуго думал, что этим жестом он сможет остановить себя от импульса взять омегу прямо здесь. На блядской тумбе. — Я всегда могу подарить тебе новые, — и чтобы этого не сделать, блондин с усилием и аккуратно присел на белый эмалированный край, смотря на своего принца снизу вверх, — Незачем их беречь. Мы не так часто устраиваем что-то подобное. — И всё же, — но, конечно, тот не понимал, как сильно сейчас натянуты чужие струны, готовые порваться в любой момент, стоит только дать им возможность, — Вода как раз тёплая, можно заходить. — не слышал, как они истончились до невозможности, и лишь обыденно спрашивал: — Ты идёшь переодеваться? Мне тебя подождать? И продолжал стоять около зеркала, явно обводя предвзятым взглядом всё ещё полностью одетого альфу, нетерпеливо вздыхая. И последнему было понятно такое поведение. Конечно, брюнет ведь разделся, а он — бесстыжий — ещё нет. Да, он бесстыжий. Ведь как ещё можно было назвать человека, который с минуту смотрел на подпиливающего ногти возлюбленного, который упорно игнорировал то, что он наблюдал за ним чуть дольше, чем требовалось для простого ответа? Но как же блядски соблазнительно он там стоял. Точёное мерцание подпитывало эти изумрудные зеницы, пока бёдрами омега упирался в столешницу раковины, сосредоточенно выпиливая себе форму ногтей, иногда прерываясь на то, чтобы обвести его с ног до головы взглядом с немым вопросом: «Чего он ждёт?» И мужчина не мог сказать точно, насколько все эти слова и жесты были случайны или нарочно игривы. Порой ему и вовсе казалось, что только он здесь видит тройное дно в гектаре вишнёвого сада. Однако… этот змеиный зрачок, расширившийся, когда он начал снимать с себя футболку, возможно, всё же означал, что всё это — было нарочно. Слишком уж мастерски выглядел весь этот построенный сценарий. Слишком уж мягко остановилась эта железная маленькая пилочка, когда мужчина встал с места, полностью оголяя свой торс и складывая вещь на сушилку для полотенец. Только в этот момент омега что-то осознал и непроизвольно вздрогнул плечами, мгновенно отводя взгляд от него, отворачиваясь в профиль. — Ты будешь раздеваться прямо здесь…? — вслед за ним и его халат чуть развернулся, обнажая ещё больше кожи, блестящей от кокосового масла. И видит Дьявол — мужчина почти смог удержаться, чтобы не рассмотреть этот блеск. — А почему нет? — но когда он пожал плечами, то увидел вместо любимого лица лишь спину. — И почему же ты отвернулся, мой принц? — Я просто даю тебе личное пространство. Поторопись. — что ж, это вызвало усмешку. В особенности, когда выражение этого лица можно было прекрасно наблюдать через зеркальную гладь. Прикосновение — даже этого Бакуго не позволил себе, хотя этот человек стоял спиной к нему и сам лично был бы не против, если бы он посмел всё-таки дотронуться. Но растягивание этого мембранного удовольствия было нужнее, чем утоление тактильного голода. Кто-то внутри него тихо шелестел этим самым чёрным халатом, томно перебирал его в складки и сжимал базальтовую ткань меж пальцев, как если бы та ощущалась чёрным песком на берегу Исландии. И поэтому, быстро избавившись от остатков ткани на себе — альфа сделал шаг вперёд, и ещё раз, до тех пор, пока не упёрся пальцами ног в чужие пятки, чувствуя — нет, пропитываясь — распахнутой вишнёвой ягодой. Его так встречали? Если это так, то он — самый счастливый мужчина на всём белом свете. — Можешь у меня его забрать. Я сейчас совершенно не против. — выдохнул Бакуго, и, прежде чем он успел ответить что-то ещё, услышал тихое рычание, которое обезоружило его окончательно. Под растянутые звуки трескающегося фитиля и приглушённое журчание воды — слова были бы излишни. И потому единственно верным ответом на это было такое же рычание. Которое было глубже, ниже, и более долгим и размеренным тембром пронеслось прямо над бледным ухом. Мужчина позволил себе коснуться кончиком носа нежной зоны за покрасневшими ушами, затем скользнуть ближе к основанию шеи и вдохнуть свежий ягодный запах с его плеч. Эти же плечи дрогнули, как от лёгкого электрического заряда. Брюнет затаил дыхание, когда чужие руки скользнули вдоль воротника халата, намереваясь поддеть его пальцами, дабы помочь снять ткань, распуская пояс. Но он первым решил осуществить это, скидывая ткань со своих плеч так, чтобы она упала на изгибы локтей. Не спеша при этом снимать её полностью, так и оставляя свисать угольной сборкой. «Это не просто принятие ванны. Надеюсь, ты поймёшь… поймёшь это.» — жаль, что омега не мог видеть то, как этот жест пронзил что-то глубоко между рёбер того, кто смотрел на него из-за спины. Если бы видел, то осознал бы, что мужчина уже давно всё понял. — Nous allons d'abord plonger dans l'eau, mon cher. «Для начала мы погрузимся в воду, мой дорогой». — и как бы брюнет не старался шутливо пытаться разбавить замолчавшую атмосферу, — Sinon, quelque chose me dit que tous nos efforts s’arrêteront ici. Et nous aurons besoin de la baignoire pour autre chose. «Иначе, что-то мне подсказывает, что все наши старания закончатся прямо тут. И ванна нам уже понадобится для другого.» — он не находил в себе сил развернуться к мужчине лицом, пока тот не проронил ни слова в ответ. И не мог понять, почему тот молчал. Почему? Потому что Бакуго смотрел только на доверчиво оголённую спину. Молочную, гладкую спину, с едва выделяющимися хребтами и подкаченными в меру мышцами, которые выглядели до умопомрачения завлекающими — совершить какой-то непростительный поступок. Но если точнее, то рубины поднялись по этому позвоночнику к затылку — на молочный и никем не тронутый участок шеи, который ему показали во всей красе, не скрывая ни одеждой, ни даже волосами. А обычно именно чем-то из этого Мидория закрывал сокровенное место для метки, когда собирался на работу или светское мероприятие. Никогда он не ходил с оголённой шеей. Никогда не показывал её кому-либо. Для него это было чем-то вульгарным. Сейчас же волосы были демонстративно нежно убраны рукою вбок — Бакуго боялся даже пошевелиться, чтобы не разрушить такой момент каким-то шелестом. Прямо перед ним — неловко подставив загривок под турмалиновые озёра, всколыхнувшиеся, когда осторожно замерли пред неуверенным «Я тебе доверяю», сказанным между строк. И на касание руки брюнет не отстранился, а наоборот — едва заметно склонил голову, позволяя продолжить. И это рубало на части. Заставляло вспомнить тот театр, который, казалось бы, не должен был запомниться ничем, кроме французской музыки и твёрдого понимания, с чего всё началось. Но он запомнился тем, что именно тогда блондин озабоченно проверил наличие метки у того, кого, как он сейчас понимает, сразу начал осторожно рассматривать как… кого-то значимого. Тогда он, конечно, не думал, что звёзды смогут сойтись вот так. Он вообще стал смотреть на звёзды лишь тогда, когда человек перед ним обратил его внимание на то, как ярко светят эти сжигающие самих себя светила. Светят, чтобы однажды вспыхнуть и навечно забыться на небосводе. Люди, правда, всё равно успеют запечатлеть их на звёздных картах. Чтобы даже тогда, когда они погаснут — их свет захватывал дух новых поколений. Как Мидория Изуку. — Tu es comme une étoile, mon amo— «Ты, словно звезда, моя любо—» — Бакуго запнулся, но чуткий слух уловил заминку, и мужчина увидел, как озадаченно дёрнулся утончённый силуэт, — …mon prince. «мой принц.» — и потому мгновенно исправился, испуганно заканчивая, чтобы после прислониться губами к загривку, чувствуя, как тот покрывается мурашками, — Ma Lune… Ma seule lune. «Моя Луна… Моя единственная луна.» Словно в той далёкой сказке, когда они впервые поцеловались. — Alors tu es… mon Soleil? «Тогда ты… моё Солнце?» — и, кажется, омега тоже прекрасно её помнил, и потому полушутливо спросил, разбавляя градус чем-то с горечью сладким, — Peux-tu m'éclairer sur demain? «Осветишь мне завтрашний день?» — и повернул голову к нему, но так, что видны были лишь очертания привычного лица. Поначалу были видны только они. Но, поправив упавшие на глаза волнистые волосы, Бакуго готов поклясться, что в тот момент, когда эти глаза, обернувшись на него, прикрылись в искренней улыбке — у него сердце ухнуло в груди. Затряслось из самой глубины мелочной душонки, которая смотрела через свою призму на неловко скошенный взор, в конце концов уставленный прямо на него. Эта просьба была… о чём-то большем, чем просто быть рядом. О чём-то более масштабном, весомом. И ему дали право выбора — ответить, задавая именно вопрос, а не просто подчёркивая утверждением свои мысли. Брюнет всегда давал другим право того, чего у него никогда не было. И в эту ночь это право было предложено ему. Так сможет ли он верно им распорядиться? — …Si tu me le permets, j'illuminerai chacun de tes levers de soleil. «…Если ты мне позволишь, то я освещу каждый твой рассвет.» — и эти же зрачки расширились, словно услышали то, что хотели, и по-змеиному сузились опять. Всё происходящее после — было как в тумане. И нет, дело было не в паре, исходящем от горячей воды, и не в том, что свечи, которые потихоньку жгли сами себя — копотью аромата дурманили рассудок, будто ладан. Мужчина в полной мере понял это, когда фарфоровое тело перед его взором, уже не скованное тканью, быстро погрузилось в воду. Именно в эту же секунду, когда эти хитрые зеницы глянули на него из-под ресниц, он осознал всю хитрость того, почему в ванну было добавлено столько пены. Та умело скрывала чужое оголённое тело и, растекаясь по нему, служила тщательно обдуманным щитом. Перед ним никто и не думал находиться обнажённым и соблазнять чем-то вроде пресловутой «бесстыдной пошлости». Ему это пообещали лишь между строк, но вслух это «обещание» произнесено не было, а значит, с брюнета взятки гладки, ведь так? И эта гладь не позволит себе пойти рябью. «Так вот, что ты задумал…» — между тем сам Бакуго без малейшего стеснения погрузился в воду. Во благо удобству, в другом конце ванны. Хотя, была бы она хоть немного шире, то он тут же пристроился бы около своего принца. И, честно говоря, тому бы просто некуда было деваться. Отражение тёплых свечей задрожало в изумрудных радужках, когда те внимательно проследили за тем, как он усаживается в горячую воду, а после, когда их поймали — увильнули, и не повернулись ровно до тех пор, пока пена не скрыла всю нижнюю часть его тела, превращая во что-то «более-менее пристойное». Однако, как бы они ни отворачивались и ни пытались погрузиться взглядом под воду — лёгкая теснота меж их телами не позволяла этого сделать. И, конечно же, брюнет на это не жаловался. Даже бровью не повёл. Сам ведь предложил. Холодные икры соприкасались с его собственными, и Бакуго имел честь наблюдать за тем, как этот маленький факт раз за разом ставил его принца в неловкое положение. Но тот даже не думал сбегать. Да и вряд ли бы сбежал из прозрачных пут воды, которые постоянно норовили проступить сквозь плотную ванильную пену, ставя брюнета в щекотливое положение. Ведь теперь он уж точно не мог скрыть себя чёрным халатом — тот остался лежать на стиральной машинке. И вопреки собственной инициативе, этот факт омегу несомненно смущал. Да, беспристрастный вид всё ещё сидел маской, но даже с ним это смущение без ограничений прорастало по всему оголённому телу. Это было такой преступной роскошью. Роскошью настолько, что Бакуго упивался ею, рассматривая каждый участок по нескольку раз. «Я даже дыхание затаил… ха.» — взять хотя бы угольные пряди намокших волос, прилипшие ко лбу. Именно в них растекался вишнёвый цвет, ниспадая по краям и утопая в сандаловой пене. Раскинутые по бортам ванны бледные руки выглядели как лозы, что своим плетением создали спокойный лик перед ним, что так и подставлял малиновым радужкам образ оглаженных ключиц и линии груди, скрытой проклятой пеной, но… Быть честным — Бакуго согласился на такое свидание не для того, чтобы его раздеть. Да, возможно, ему бы хотелось большего откровения, но за столько времени разве он не прекрасно изучил невесомую скромность, которая частенько проявлялась именно в таких мелочах? Влюбился он именно в неё. И любит он именно её. Следует ли в таком случае удивляться изощрениям по типу этих? Это одна из самых очаровательных черт его драгоценного принца. — Ох, верно. Я забыл тебя о кое-чём спросить. — поэтому, по-птичьи склонив голову на вдруг залепетавшего брюнета, Бакуго ухмыльнулся, когда тот спросил: — Скоро ведь у тебя день рождения, а я всё оттягиваю с этим… У тебя есть подарок, который ты хотел бы получить на него? — и улыбнулся ещё шире, рассматривая неловкость на лице, которое явно чувствовало себя виноватым за то, что так припозднилось с вопросом о презенте, — И ответы, что ты хочешь «меня», Дьявол ты эдакий, не принимаются, ладно? — грозя ему пальцем. Что ж, он его уже слишком хорошо знает, ведь первой мыслью насчёт этого действительно возник презент в виде его принца. Прямо-таки романтичная дорама, что сказать. Но обескураживало и кое-что другое. — Оу, ты прав. Вот-вот апрель. — он и сам запамятовал, что совсем скоро у него юбилей, — Надо же, мы знакомы с тобой уже целый год. Как быстро время летит… — и, постучав ладонью по воде, он взглянул в своё отражение. Ему будет тридцать. — Скоро будет лететь ещё быстрее. — но он совершенно не чувствовал себя на этот возраст. — Оглянуться не успеем, как руки покроются морщинами. Так что загадывай свои самые смелые желания, пока молод, mon cher. Я постараюсь исполнить любое. — и сейчас, когда он смотрел, как его принц из пены создаёт различные фигурки, то он бы ни за что не сказал, что ему самому вот-вот будет двадцать семь. Были ли они на самом деле теми самыми «взрослыми»? То есть, да — они имели всё необходимое, но когда мужчина видит, как все вокруг женятся или выходят замуж и заводят одного-двух детишек, которые после бегают по дому, как угорелые и безбашенные пчёлки — он начинает задумываться об этом и сам. Он помнил день, когда присутствовал на свадьбе очкарика. Вроде бы та была совершенно недавно. Но вот — у них уже родился мальчик. На самом деле, когда он впервые увидел того малыша, то не мог поверить, что это ребёнок родителей, которые на своей свадьбе умудрились обронить свадебный торт. Возможно, настало время? И ему захотелось семейного гнезда, где никогда не осудят за неудачи и будут ругать только за то, что он выбрал сливочное масло не того производителя? Целовать по вечерам, когда он приходил бы с работы слегка уморённый, но не настолько, чтобы потом это превратилось в скандал? Нет, конечно, ссоры будут. В каком же змеином гнезде никогда не слышно самого шипения? Всегда слышно. Но мириться они будут, сжавшись и закрутившись хвостами, извиняясь перед друг другом и незыблемо подкупая каждый чем-то своим. Он — молочным улуном и крем-брюле, а кто-то — острыми крылышками и чем-то сугубо противозаконным. Поцелуями. Объятьями. Обсуждениями и единоличными рассказами о гонках и машинах, и пусть он сам мало что в этом смыслит, но слушать был готов часами. В такие моменты его принц такой счастливый и пах самой любимой вишней на свете. Это всё звучит так приятно и желанно, что, возможно, мужчина даже слишком загорелся этой идеей. Ведь что насчёт того, кто сидит напротив него — мокрый, со стекающими с витиеватых прядей каплями воды? — Молод? — Ведь его мысли были явно глубже простого волнения перед алтарём. — Хэй, мне стукнет тридцатник. Не боишься такого старичка, как я? — И Бакуго понимал это, покосившись на внимательный змеиный взор на его большую тёплую руку, которая огладила фарфоровое колено. — Старичка? — Мидория брызнул, укрыв эту ладонь пеной. — Ты всего-то на три года меня старше. Кстати, это круглая дата, так что я надеюсь отпраздновать её с размахом. — и, развалившись на бортик плечом, улыбнулся, прикрывая глаза и причитая, как настоящий старичок: — Не каждый год исполняется тридцать. — Всего раз в жизни исполняется тридцать, мой принц. — старичок, который прожил весьма насыщенную жизнь, чтобы теперь вспоминать о ней охмелевшими глазами. — Но, чёрт возьми, в душе мне двадцать шесть. — а ведь они с собой даже вина не взяли. — А мне навечно двадцать. — но, кажется, брюнету сейчас оно было вовсе без надобности. Порой Бакуго казалось, что его принц гораздо старше, чем он, пусть и было с точностью да наоборот. Казалось, что омега всё же скучает по тем пяти годам молодости, которые так и не смог прожить подобающе — как он бы захотел, а не как было бы нужно. Казалось, что если бы у брюнета была такая возможность, то эти пять лет он бы хотел тихо заниматься бизнесом, гонять ночами на машине и выпивать вино, ставя бокал на крышку пианино. Казалось… Ему многое что казалось на самом деле. Но последние слова, сказанные Мидорией совершенно недавно — захрустели чем-то хрупким меж рёбер. «Осветишь мне завтрашний день?» Была ли это просьба? Надежда? Что-то вроде предложения, сказанного так тонко, словно лезвием провели по накрахмаленной бумаге. Бакуго слегка прищурился, наблюдая, как капельки воды скатываются по тонкой шее и узким плечам, прежде чем исчезнуть в белоснежной пене. Он пододвинулся ближе, чуть привстав со своего места. Рука вполне осознанно заскользила по колену к внутренней стороне бедра, но всё ещё не спускаясь ниже, чтобы не разрушать тот момент, от которого омега вдохнул и зажёгся, как спичка. Пальцы невесомо сжали бледную кожу и вместе с ней скрылись за перекатами пены, вынуждая брюнета свести ноги вместе — дабы, очевидно, не дать ему раньше времени спуститься ниже. Однако рука, которая вроде как желала наперво остановить это беззаконие, осталась неуверенно зажатой на его запястье, не предпринимая настоящих попыток хоть как-то воспрепятствовать. А после и вовсе шокировано отпустила его, когда иссохшие пески захватили собой лесную тундру, лёгким ветром теребя заиндевевшую листву. — Что ты планировал сделать со мной сегодня в этой ванне? — Бакуго ухмыльнулся и завёл свою вторую ладонь за влажную макушку, на изголовье ванны, опираясь на неё всем телом, чтобы не упасть. — Потому что если ты так и будешь прятаться под водой и пеной, то боюсь, первым что-то «бесстыдное» сделаю с тобой я. — после чего лукаво посмотрел на Мидорию, который спокойно хмыкнул, свободной рукой приглаживая его щетину, явно наслаждаясь этим ощущением. — Тебе так не терпится? — Я ждал этого ещё в день перед свадьбой Двумордого. — и коротко посмеялся на пожатие плеч, припоминая, что не таким уж «брошенным» он был всё это время. — Да ладно тебе, ты приставал ко мне при любом удобном случае. — и с этим Бакуго не мог не согласиться. Ему просто нечем было крыть. И пусть сам он думал, что его желания были хорошо заблюрены простой заботой и не так откровенно выказывали его нужду — Мидория заприметил их, похоже, уже давно. Наверняка долгие объятия по утрам за кухонной плитой, явные ревнивые взгляды на заигрывания с плюшевой акулой и попытка позаниматься вдвоём спортом и «помочь» брюнету в исполнении каких-то упражнений — не остались в подоплёке незамеченного. И это он оставляет без внимания постоянные зажимания по углам, поцелуи и иные формы приставаний. Если задуматься, то не заметить такое было бы трудно. Бакуго выдохнул и неловко отвёл глаза на свечи, в этот момент не видя, как их горение заиграло на его скулах, оттеняя каждый лёгкий изгиб и смущённый трепет ресниц. Зато это видел Мидория. Видел, как коричневато-красное пламя в радужках возгорается и желтит от возрастания температуры. Но если бы сам брюнет рассказывал об очевидности этих проявлений, то заприметил бы то, как расширяются мужские зрачки при взгляде на него каждый раз, как ситуация становилась хоть на пару градусов интимнее. Потом любой такой жест принуждённо перерастал в странную страстную нежность. Воссоединение очевидного и твёрдого «я хочу» и нежного «а чего хочешь ты?». Бакуго никогда не давил на него. Заигрывал, покусывал ухо, целовал шею, но никогда не просил большего, когда видел, что он попросту не сможет ему этого дать. Сейчас же он не просто может. Он хочет это сделать. — Это было очевидно, да? — проигрышно вздохнул мужчина и на мгновение вернул взор к змеиным глазам. Те что-то задумали. — Мне это нравилось. — и их задумка быстро оплела его обеими руками, наклоняя ниже и стукаясь губами об губы, на мгновение открываясь, чтобы прошептать: — Как и понравилось то, что ты сделал вчера. Даже жаль, что я увидел тебя таким в такой неприглядной ситуации. Должен сказать, это было соблазнительно. «Соблазнительно… вчера?» — так посудить, это было впервые, когда его возлюбленный откровенно признаёт, что ему что-то до одури показалось в нём сексуальным? Потому что подтекст был явно в этом. — Тебя такое заводит? — поэтому он вновь прислонился к сладким губам, кратко смакуя в них и великодушно позволяя с придыханием ответить: — Уверенный в себе ты? Вполне. — То есть, я всегда тебя завожу? — чтобы после вновь прервать влажным поцелуем, опираясь коленями на дно ванны и обеими руками поднимая омегу из воды, легко удерживая его рукой поперёк талии, пока вторая блуждала меж прядей волос. Как же те липко оплетали его пальцы, спутываясь вокруг них. А как будут, когда покроются истомой? Об этом фантазия грезила, пока мужчина с нарастающей настойчивостью пробовал на вкус каждую ответную страсть, нитью перекрывающую ему кислород и вызывающую дрожь и желание получить большее прямо сейчас. Прямо здесь, в этой чёртовой ванне, даже если потом вся вода окажется на полу. — Бакуго…! — но губы успели произнести его фамилию в тот момент, когда они оба решили отдышаться. Это вынудило резко остановиться. Это обыденное «Бакуго» сейчас необъяснимо отчётливо резануло по ушам. Его принц до сих пор звал его так. В начале их отношений было ещё хуже, и брюнет нарекал его официозным «мистером», от которого дёргался глаз буквально сразу же, или попросту обращался к нему на «вы». Со временем они всё-таки перешли на неформальную речь, но омега отчего-то до сих пор звал его по фамилии, за редким исключением, когда он использовал французское «mon cher» как обращение, и даже это было в разы чаще, чем он использовал его имя. Продолжаться так больше не могло. И когда блондин плотнее сжал чужую талию и прислонил пенистый торс к себе — захотелось услышать, как высокий тёплый голос, словно лоснящийся шёлк, произносит его имя. С придыханием, со стонами между букв и шумным сглатыванием. Мужчина уже было хотел произнести эту просьбу вслух, как вдруг распаренное лицо приблизилось к нему и носом потёрлось об его нос, беззвучно улыбаясь и ярко пленяя его раскосыми глазами, забавляясь его замершей реакцией, которая неосознанно парализовала всё тело от шока. Этот невинный поцелуй не был страстным — да чего уж там, это и не поцелуй был вовсе — но почему-то такой простой жест растопил его утихшую лаву изнутри, заставляя ту потихоньку просыпаться и бурлить, разливаясь по венам, как по жёлобам застывшего вулкана. Всё тело потеплело, и виной тому была не вода — нет. Что-то, что было тихо произнесено на маленькое красное ухо, прикусывая его и обнимая омегу ещё крепче, скользя по затылку вдоль волос: — Катцуки. — А? — Я хочу, чтобы ты звал меня по имени. — повторяясь, но лишь для того, чтобы услышать в ответ невнятное смущение, которое вмиг растопило былую чужую уверенность, но не стерло её напрочь. Просто спрятало где-то под слоем нервозности, как снег голые ветки. Но вскоре оно же обросло странным пониманием, и с выдохом брюнет был готов улыбчиво произнести, слова не сказав про то, что это «не культурно»: — Кат- — Всегда. Чтобы ты всегда называл меня по имени. — договорил Бакуго, когда увидел, как просто Мидория попытался исполнить его ежеминутную просьбу. Верно. Он и раньше называл его по имени в таких случаях. Вопиющая редкость подобного приучила брюнета к простодушию, если речь шла об «здесь и сейчас». Его принц просто привык к этому, и теперь это не вызывало у него такого уж долгого смущения, как раньше. Но Бакуго просит не этого. И когда он сказал об этом прямо, малахитовые глаза забегали по его грудной клетке, а после и вовсе остановились где-то в районе шеи, слегка нахмуриваясь. Плечи приподнялись, а ноги, которые всё ещё икрами и коленями прислонялись ко дну ванны, в неудобстве захотели отстраниться назад, чтобы их владелец с улыбкой мог переспросить, стараясь не смотреть во внимательные глаза. Отодвигаться было некуда, а устеленный резиновый коврик, который вообще был предназначен для йоги, но ему предусмотрительно нашли новое применение — ещё больше затруднял осуществление задуманного. По нему ноги не скользили. А дальше был только эмалированный бортик, с которого, как раз-таки, ноги соскальзывали, и брюнет чуть не упал в своей попытке побега, из-за чего мужчине пришлось ограничить его попытку, пока она не закончилась травмами. Такая реакция… не удивляла. У них слишком разное воспитание, и было оно таковым изначально, и потому то, что для него является рядовой просьбой перейти на «близкое обращение», для его принца становилось вопиющей невозможностью, пока они не законная пара или что-то вроде этого. Хотя Катцуки не уверен, что, будь они женаты, его не ждала бы такая же реакция. Единственные, кого брюнет в принципе когда-либо звал по имени — были дети. Кота, к примеру. Хотя тот уже подросток. Или Акиро. Это всегда были дети. К ним у его принца особенное отношение. — Что ты имеешь в виду, когда просишь, чтобы я обращался к тебе так… постоянно? — Мидория, в планах которого было вроде как занять главенствующую роль сегодня, мог лишь обескураженно поднять к блондину голову, щурясь на него, а альфа, слегка опустив голову, спокойно смотрел на него в ответ, мягко убирая волосы с лица и заводя их за ухо. Он любил делать так раньше, ведь омега всегда смущался этого жеста, но сейчас тот выглядел скорее так, словно снова, да, снова, пытался прочитать те книги, язык которых был для него не читаем. Многие люди могли позавидовать тому, как часто Мидория любил делать невозможное, любил разбираться в нём годами, чтобы в итоге так и не постичь ожидаемую истину и узнать таковую лишь тогда, когда её ценность стала посмертной. Он усложнял себе жизнь. И всегда задавался потом вопросом, почему она у него намного сложнее, чем у всех остальных. Наверняка, он считал это несправедливым. Но что делал потом? Вновь вчитывался в библиотеку своей памяти и предрассудков, которые иногда его спасали. Но эти редкие случаи не стоили тех огромных жертв, когда этими книгами он буквально обкладывал себя и всякий раз остервенело перелистывал их страницы, когда ему нужны были ответы с них. Ответов там никогда не было. И вопросов, на самом деле, тоже. — Попробуй. Я буду в восторге, если ты сделаешь это ради меня, — и когда раскалённые добела руки заскользили вдоль хребта и огладили её, пока похолодевшие руки, наоборот, дрогнули, уперевшись в крепкие плечи, — и я не буду просить разрешения всегда обращаться к тебе в ответ также — по имени. Даже когда мы наедине. Разве что… иногда, я надеюсь, ты мне позволишь это…? Я могу понять, почему для тебя это так важно. На него посмотрели с минуту, и Бакуго буквально видел, как за эту молчаливую минуту потихоньку начали сжигать успевшие уже пожелтеть книги, доставая после этого всё новые и новые, чтобы переписать сценарий в голове, но, не находя подходящих слов и шаблонов, сдались, попросту признав свою беспомощность. — Я не могу, я— — Изуку, — но его принц никогда не был беспомощным. Голос Бакуго прозвучал ровно и низко, словно прокатился по воздуху тяжёлым эхом, задержавшись на коже, как тёплый шёлк, и лишь вода, лениво плескавшаяся вокруг, была единственным, что заполняло паузу после его слов. Паузу, что была похожа на оголённый нерв. На ту холодную кожу, по которой растекались горячие руки, ненавязчиво обводя контур рёбер и подвздошных ямок, после чего проскользили по линии подтянутого мышцами плоского живота и легко затронули выпирающую лобковую кость. И они не останавливались ни на какие слова, действуя ещё интенсивнее, когда их неуклюже пытались притормозить знакомым «Бакуго». Они чётко давали всё понять. И Мидория быстро догадался, к чему всё идёт. «Раз тебе это так важно, то… хорошо». — и потому действительно сдался. — Катцуки, — с придыханием вымолвил Изуку и с серьёзным, пусть и до ушей порозовевшим лицом уставился на мужчину, который сразу же замер. Турмалиновые зрачки расширились от слабого удовольствия, и он лишь на мгновение прикрыл их, позволяя этому моменту растянуться, как сладкому, засахаренному мёду, вот-вот бы растворившемуся в молоке. И вроде бы на этом всё должно было закончиться, как думал Мидория, но его попросили повторить. Таким низким и шепчущим голосом, пробирающим насквозь и холодящим предвкушением до такой степени, что по телу пронеслись мурашки. И он повторил. А потом ещё раз и ещё. Он повторял это имя столько раз, что под конец смущение и вовсе ушло, когда он с полуприкрытыми веками прислонялся к мокрым губам, чувствуя, как вода тонкой плёнкой скользит меж их губами, выдавая такой деликатный причмокивающий звук. После этот же звук превращался уже во что-то мокрое, горячее и ненасытное, то, что невольно поджигало его раз за разом, пока он прикрывал глаза, зная, что даже с закрытыми веками в случае чего он может не переживать ни о чём. Его всегда поддержат, помогут и взамен лишь беззвучно попросят, шепча на распаренную кожу шеи: — Выпусти свои феромоны, — скосив на него рдяные зеницы. — А? — Я уже, конечно, возбуждён, но… дело не в этом, — они были чем-то смущены, и блондин прикусил нижнюю губу, прежде чем продолжить, — я хочу ощутить их сейчас. И если нужно, я могу сперва усилить свои…? — и осторожно закончил, будто прощупывая почву, на которую только что ступил. Та ожидаемо всколыхнулась, словно к ней пожаловал чужак. В прошлый раз его принц сделал это неосознанно, скорее с непривычки и, возможно, потому что ещё не полностью восстановился после стольких лет слабого проявления его вторичного пола. Бакуго отлично помнил, как в первые дни и недели, да даже месяцы их знакомства от брюнета не пахло абсолютно ничем. Тогда, разумеется, он подумал, что это от того, что Мидория принимал подавители или что-то подобное во избежание казусов. Однако позже он узнал, что дела обстоят куда по более объективной причине. Настолько, что за целый год, похоже, у его возлюбленного не было течки. Была бы — Бакуго бы сразу это учуял по изменившимся феромонам, как бы их ни прятали. Это инстинкт. Как нежное окутывание избранника своими феромонами после интимной близости. «Для него это, наверное, стыдно?» — хотя ничего стыдного в этом лично мужчина не видел. Но ведь он не тот, кто на его обращение непроизвольно поднял плечи, несколько раз прокашливаясь перед тем, как сказать, что он постарается сделать это. Сделает, как только он облокотится на бортик ванны, позволяя брюнету поудобнее усесться меж своих согнутых коленей, и пододвигая его за собой следом, чтобы после, с усмешкой, рассматривать, как омега, вопреки собственному смущению, раздвинул пену по сторонам и открыл себе обзор на… его вставший член. Всё это произошло за мгновение ока, и Бакуго даже стало неловко от того, что он уже был готов пуститься во все тяжкие. Скептический взгляд буквально прошёлся по его якобы «непричастной ни к чему такому» усмешке, молча спрашивая: «Уже?» «Зачем тебе мои феромоны, если ты так возбуждён?» — вопрошал про себя Изуку, но всё выполнил уговор, медленно распространяя свой аромат по ванной комнате, видя, что на него среагировали сразу же, как только тот стал более насыщенным. И этот слегка замыленный взгляд похотливо опустился с его лица вниз, шумно и даже неприлично вдохнул эту вишню, с улыбкой процеживая: — Я постараюсь сдерживаться. Но ты тоже не мучай меня слишком сильно. А после вовсю начал рассматривать его ниже пояса, едва ли предоставился подходящий случай. Причём жадно, внимательно, словно чертил этими глазами чертёж. И, о, Мидория знал, какого это — быть настолько поглощённым линией карандаша, чтобы не видеть, как на тебя в упор глядят полуночные стрелки циферблата. И конечной реакцией после столь бесстыдного действа были не то чтобы слова. Нет, по его бедру и части ягодицы просто провели рукой, слегка облизывая при этом свои губы. Смуглый корпус наклонился вперёд, и только лишь тогда мужчина невинно захлопал глазами, спрашивая, словно издеваясь: — Я ведь тоже могу дотронуться до тебя? — «Не задавай вопросов, на которые знаешь ответ» — ответили ему. И тут же мужчина сгладил взор на упёршиеся в его грудь руки: — Я буду задавать вопросы. В особенности, когда ты… сидишь так передо мной. — Как так? — те приобняли его за шею, пока на лице расцвела лукавая улыбка. — Доверчиво. И они же вздрогнули, словно от выстрела из ружья, а Мидория неуверенно, скорее вуально, обнял его, вжавшись в горячее тело, как в последнюю спасательную шлюпку у тонувшего корабля. Ибо его собственное тело зачастую было мёрзлым и заиндевевшим. И через эти объятия послышалось тихое нежное рычание, которое с шумным вздыманием грудной клетки вынудило рубины глянуть на чужую шею, скосив взор на продолговатый коричневый след, что в полной мере раскрылся перед ними. На публике его всегда старательно пытались припрятать — то пресловутым кружевом, то тканью попрочнее и погрубее. Белёсый отпечаток на носу так же замазывался приличным слоем жидкости бежевого оттенка. Омега говорил, что это для красоты и эстетики. Бакуго считал, что такая красота не нуждалась в дополнительной «красоте и эстетике», но всегда молчал, не желая на ровном месте пререкаться с тем, кто потом старательно покрывал всё это пудрой. Порой кашляя от неё. Сейчас же рука сама собой потянулась к рубцу. Заметив, как после лёгкого касания омега чуть поёжился, но после подставился под неё, позволяя оглаживать этот участок кожи так, словно там ничего не было. Для мужчины там действительно ничего не было — лишь красота, перемешанная с растерянными веснушками, которые так же нагло скрывались косметикой. Для Мидории же то было напоминанием прошлого, от которого никогда не отмыться, сколь часто бы не тереть по коже мочалкой и мылом. Да, они смотрели на это по-разному. Но почему-то, когда Бакуго, чуть отстранившись, спросил шёпотом разрешение, чтобы укусить в этот деликатный участок шеи, тот с уступчивым торможением согласился. И, чувствуя, как мужчина пытается сделать это деликатно и нежно, Мидория таял от этих движений, подставляясь ещё больше и спокойно принимая десятки мелких поцелуев, что невесомыми следами отпечатались на его шее после ощутимого прикуса. От них его живот сворачивало теплом, и он услышал, как мужчина глухо зарычал. А по высокому лбу, от светлых волос к виску, стекла капля пота, которую убрали его размякшие пальцы. — Je te ferai tellement bien que tu oublieras complètement hier. «Я сделаю тебе так хорошо, чтобы ты напрочь забыл вчерашний день», — прошептал басистым тоном Бакуго, и Мидория почувствовал, как мужчина всем телом поднимается со своего места. — Je ne veux pas oublier ce que tu as fait pour moi. «Я не хочу забывать то, что ты ради меня сделал», — и оцепенел с ним на руках всего на мгновение, впиваясь в его лицо распахнутыми рубинами, перед тем как бережно погрузить его тело в воду.