Мираж моих воспоминаний

В округе кричат гулко, но мною любимо, знай же,

любое твоё слово и каждая черта бледного лица.

Они глупцы, к тому же, мало видят и понимают,

а ты для меня, принц мой, венец творения Творца.

Вода покрылась волнистой рябью и всплеснула перекатами пены, словно океан, обычно тихий и спокойный, встречал долгожданный шторм, окропивший его поверхность следами сотен дождевых капель. Смуглая рука быстро сорвала презервативы и лубрикант с ободка раковины, и привставшее тело повалило омегу в воду, едва успев придержать поперёк лопаток, чтобы тот не ударился. Растерявшись и доверительно упёршись ногтями в чужую кожу, Мидория содрогнулся от внезапной смены позы, царапая плечи. Ему молча позволили это сделать, осторожно подводя к изголовью ванны и усадив на её край, перевесили на себя его вес, пригвоздив его торсом к стене. Несдержанно целуя шею, мужчина тихо слушал тонкие стоны, чувствуя, как от них, словно затлевший уголь, пронзились жаром его вены — и он осознал, что в этот раз медлить для них обоих будет издевательством. При взгляде в змеиные зрачки, которые выжидающе предвкушали продолжение, хотелось увидеть их сужение здесь и сейчас. Хотелось раствориться в них как в кислоте. И, разводя по сторонам горячие влажные бёдра, мужчина медленно огладил ноги от их основания до самых ступней, поставленных по бортикам ванны, которые красноречиво подрагивали от такой откровенности. Но уже раздвинулись сами. Они обменялись взглядами, итогом которых стал брюнет, неловко смотрящий на новую позу и нежно шепчущий что-то нарочито шутливое, чтобы не поспеть, как вишня от того, в какое положение его бесстыдно поместили. Шептать это на ухо тому, кто прикусывал губу каждый раз, когда над ним так мелочно глумились, смотря из-под ресниц. — Alors aide-moi à me souvenir d’hier et d’aujourd’hui pour que cela devienne quelque chose d’agréable, d’accord? «Так что помоги мне запомнить вчерашнее и сегодняшнее так, чтобы оно стало чем-то приятным, ладно?» — дополнили к своим минувшим словам, прикусывая его ухо и открыто смотря на него в ответ. И Бакуго клянётся, что теперь его слишком самоуверенные слова и близко не имели былой твердости, услышав ясное и французское, что когтем подцепило его за воротник души и притянуло ниже — к уровню своих губ, целуя их и растягивая до покраснения. Он чувствовал, как его ведёт. Как его подкашивает, когда на него смотрят яркими аквамаринами, улыбаясь своим маленьким победам при этом так, словно за это давали медали. Маленькие такие — шоколадные. «Разве возможно быть милым и соблазнительным одновременно?» — думалось, и одновременно с этим рассматривалось с тем, что подтверждало: «Да, можно было». Ведь человек, которого он крепко обнимал, смущаясь своей позицией, постоянно ёрзал, пару раз неуклюже съезжая с края ванны, из-за чего Бакуго пришлось вжаться всем телом меж дрогнувших ног. Оголённое тело медленно, но очаровательно краснело, кроме тех мест, где задержалась ванильная пена. Парень бы точно попытался свести ноги, если бы это не означало соскользнуть в воду и оттолкнуть его от себя, чего первому точно не хотелось, но всё же дистанцию меж ними там — Бакуго осознанно держал. А на вскинутую бровь с требовательным процарапыванием своего недовольства ногтем по его загорелой коже — улыбнулся. — Может, поменяем позу? На что-то менее компрометирующее? — слушая, как зашипел высокий голос, будто раздвоенным змеиным языком. Небольшие ладони попытались отстранить его от себя, упираясь в грудную клетку, но не смогли сдвинуть ни на сантиметр. Было неудобно. — J'ai peur que l'autre ne nous laisse pas profiter l'un de l'autre en toute sécurité. Nous sommes toujours dans l'eau, mais si ça devient difficile, dis-le-moi. «Боюсь, другая не позволит нам с тобой безопасно насладиться друг другом. Мы всё же в воде, но если станет тяжело — просто скажи мне». — Вместо этого мужчина не спеша обнял его, крепко-накрепко прислонив к своей груди, пока омега не застыл, внезапно услышав громкое взволнованное сердцебиение. — Ce n’est pas difficile pour moi, c’est juste… «Мне не тяжело, это просто…» — в него вслушались, даже не до конца, похоже, осознавая то, насколько эти слова распылили угли, ютящиеся в пламени глаз, услышавшие, — …tellement embarrassant. «…так стыдно». — Перед кем? — и спросившие. Пока мужчина чувствовал, как непроизвольно дрогнули облепившие его ноги. На его вопрос не нашли слов, и, быть может, именно поэтому вместо ответа губы потянулись к нему — нетерпеливо, почти жадно, прерываясь лишь на мгновение, когда он, не торопясь, надел презерватив, ловко и тщательно обтягивая им напряжённую плоть. И тогда, с хриплым шёпотом, он попросил ещё больше вишни — больше, чем брюнет, казалось, мог ему дать. Но ему хотелось раствориться в ней — как в этой проклятой ванне. Стать мягким, текучим, и залить эту ягоду мёдом до такой степени, чтобы она задрожала от его переизбытка в крови. Но её отчего-то сдерживали. Не пытались ограничить полностью, однако и не позволяли себе вольности — словно специально контролировали себя, чтобы дать ему столько, сколько «необходимо», и ни в коем случае не переступить намеченный собою порог. «Ты контролируешь это нарочно?» — и несколько повторных просьб никак не изменили это, сколько бы мужчина её ни вдыхал, — «Мне не может это казаться». — Почему ты их… — и захотев спросить в лоб, Бакуго всё же переиначил вопрос. — Почему так мало? — и поднял бровь, делая вид, что он ещё не раскусил, в чём причина, и наивно уставился на возмущённое: — Мало…? — человека, который явно прилагал особые усилия, чтобы не выпустить их в большем количестве. И когда на это возмущение ответили твёрдым подтверждением, Мидория невольно попятился назад, вновь полностью прислоняясь к стене, напрягаясь, когда его движение позволило мужской руке проскользнуть вниз, а алым глазам, спуститься ниже его живота. «Погоди!» — прошептал взволнованный голос, но светлая щетина уже щекотала внутреннюю сторону его бедра, покрывшееся мурашками, когда язык альфы провёл по линии бикини. Дыхание участилось, пока Мидория старался не смотреть вниз и сосредоточиться на вдохах и выдохах, скорее по привычке, каждый раз отчаянно проигрывая ненужному самоконтролю. Пламя свечей затрещало, когда эта пытка закончилась, но вместо неё мужчина поднялся, целуя его и пытаясь осторожно проникнуть в него первым пальцем с надетым на нём презервативом со смазкой. Низкий тембр шептал, что ему следовало «расслабиться», но болезненные стоны зажавшегося между ним и влажной стеной брюнета не позволяли этого сделать. Но в то же время заставляли мужчину прильнуть и всмотреться в напряжённую линию утончённой челюсти, открывшуюся после того, как голову склонили вдоль холодного кафеля, жмурясь в некотором дискомфорте, тяжело дыша. Свечи потихоньку прогорали, и освещение становилось всё более томным и тусклым, отсвечивая от воды рябью пенистых вдохов и мягких толчков. Бакуго впервые отметил, что на фарфоровой коже этих подтянутых ног свет свечей выглядит как расплавленное золото — и не смог удержаться, чтобы не ускорить процесс, добавляя пальцы. Надеясь, что это соблазнит омегу и тот полностью отдаться моменту, но вишня, как и виски, всё ещё размешивалась в воздухе порционно. «Как же хорошо ты, блядь, контролируешь свои феромоны, мой принц…» — чуть раздражённо отметил про себя альфа, понимая, что это медленно превращается в идею-фикс. — В прошлый раз их было больше. Почему ты приглушаешь их? — однако и вслух, с учащённым дыханием, мужчина так же это подмечал, смотря в дрожащие зеницы упёртого человека. — Я хочу чувствовать тебя. Тот сжимался при этом от накативших чувств, сбил своё и его дыхание и распластался в его руках безвольными, подрагивающими импульсами. Брюнет пытался занять как можно меньше места, и параллельно этому — старался, наоборот, захватывать как можно больше пространства, словно сам не знал, чего он хотел больше. Волосы спутывались под тяжёлым дыханием и взглядом едва светящихся в темноте глаз — похожих на маленькие и слабые огоньки в непроглядной ночи. Тёплые, но оставленные освещать тьму. Горячая ладонь нежно огладила внутреннюю сторону бедра, дотронувшись до напряжённой кожи, натянувшейся от возбуждения, пока сухие уста утешающе поцеловали щёку с созвездиями веснушек. Мужчина постарался как можно аккуратнее подстроиться телом под чужой темп дыхания. Его мёд, он был уверен, душил, а бренди, специально разряженное в этой сладости, пыталось спровоцировать всплеск вишни — и давило на глубоко дышавшего, мокрого Мидорию, выглядевшего сейчас как… ох, блядь, как чёртово морское сокровище. Но мужчина был удивлён тому, что даже под таким шквалом феромонов его принц всё ещё пытался трезво говорить предложениями, изредка постанывая от его прикосновений и возмущённо причитая: — Р-разве их недостаточно? Зачем ещё… больше? От этого можно потеря— — смотря на него изумрудами, испачканными в слезах, что затаились в уголках чёрных мокрых ресниц. Так и хотелось их поцеловать. — Недостаточно. Я чувствую, как ты сдерживаешься, — и мужчина не преминул этой возможностью, — Ну же… — слушая, как в ответ ему нечленораздельно доказывают, что этот запах, с которым он, как зачарованный, столько времени проходил нахохлившимся павлином — опасен из-за возможности раскрытия их отношений. «Снова пластинка заиграла», — подумалось блондину. — «Какая, к чёрту, разница всем этим ублюдкам до нас с тобой? Нос бы им зашить.» От обычных феромонов эта насыщенность, конечно, будет отличаться, но что сделает мир, если вдруг узнает, что они занялись любовью? Упадёт в обморок? Даже если они «не в отношениях» в глазах общества — что мешает им искушаться друг другом? Никто не воспрепятствует их страсти, даже если они оба решат несколько раз испачкать чем-то вязким и белёсым скатерти на общем столе прямо накануне «официальной встречи», как последние, отбитые на голову, сумасшедшие. Никто из этого общества не имеет в этом права голоса. Но если его возлюбленный так стесняется подобного проявления со своей стороны — то, может быть, они зайдут с другой? — Что если я оставлю на тебе свой? — зайдут прямо сейчас, когда он недвусмысленно приставил головку к растянутому, подготовленному телу, шепча эти слова на ухо, — Настолько ощутимый, что все альфы будут шарахаться от тебя за тридцать метров, м? — и медленно вошёл в него, делая едва заметный первый толчок. На пробу. На вкус. Как долго в таком случае сможет продержаться в своём целибате эта вишня? Ибо как бы искусен брюнет в своём контроле ни был — всему есть предел. В особенности, когда он уже ощутил его внутри. — И зачем тебе это, если я ни на кого, кроме тебя, не смотрю? — но, похоже, единственным, чей проигрыш предрекался самой судьбой, являлся он сам, — Я и так тобой пахну, — услышавший прерывающийся во вздохах и жалобных стонах улыбчивый голос, говорящий по слогам: — По-сто-я-нно. Мужчина ощутил, как его руки задрожали, а брови, мимо воли, поползли вверх, выражая такое искреннее счастье. Такой довод невозможно было просто выкинуть из головы и не засчитать. Потому он, возможно, был одним из самых непоколебимых из тех, которые вообще могли быть даны. Мёд, а ещё чаще бренди — всегда ненавязчиво окутывал чужие рабочие белые блузы, рубашки или перчатки. Брюнет же, частенько приходя с работы после длительных совещаний и даже деловых ужинов — никогда не пах чем-то чужим. А если и улавливались чьи-то феромоны, то те не скрывались особыми духами, пахнущими обычно больничным, травянистым настоем — омега будто без слов говорил, что ничего не скрывает. Бакуго знал не понаслышке этот, так называемый в узких кругах, «запах измены». И, к сожалению, мужчина иногда неосознанно обращал на такие вещи, возможно, излишне много внимания. И дело тут не в доверии конкретно к его принцу — дело в дрянной привычке и страхе обнаружить что-то подобное ещё раз. Но чистой правдой было то, что Мидория никогда не смотрел ни на кого, кроме него. Как и он сам. Ведь даже в те отвратительные случаи, когда на нём осмеливались оставлять свой мерзкий запах — он, виновато проходя мимо возлюбленного, не вылезал часами потом из душа, пока тот полностью не исчезнет, намыливаясь специальным мылом. И то, оно могло полностью убрать только мимолётный запах феромонов. — …Я знаю, — поэтому он сомневался скорее не в верности, а в селезнях, которые окружают его прекрасного белого лебедя, — Я просто не хочу, чтобы другие рассматривали тебя с этой блядской похотью. Это раздражает, знаешь? Ты не замечаешь, но на тебя сворачивают шею все, кому чуть больше двадцати. Я горжусь, когда на тебя смотрят с восхищением, но эти ублюдки… — они как раз так и норовят обнюхать его, почуять свободу и начать подбивать клинья. «Хотя сами яйца выеденного не стоят», — ведь обычно им даже зелёный взгляд поймать не удавалось, зато всегда удавалось поймать красноречивый агатовый. — Ты ведь можешь… легко выиграть, Катцуки, — который сейчас смягчился, избавляясь от минувшей памяти и с молящими бровями подставляясь к чужой дрожащей руке, — К чему тогда такая ревность? Бакуго легко сделал новый толчок внутрь, отмечая, что брюнет практически привык к нему, и можно было ускорять темп, и невольно покосился вниз — на красное и вспотевшее лицо, смотревшее только ему в глаза. Угольные зрачки в зелёных болотах по-кошачьи сужались и расширялись, когда он не торопясь, а потом всё быстрее и быстрее скользил в изредка напрягающемся анусе, из которого тонкой струйкой вытекал остаток лубриканта, перемешанный с природной смазкой, создавая неприличные и такие красноречивые чмокающие звуки. — Выиграть? — переспросил мужчина, едва переводя дыхание и вскидывая бровь. — Забыл, чем мы за-нимаемся прямо с-сейчас? — и, блядский Дьявол, возможно, ему следовало немного придержать свой импульс после этих слов, пропитанных долгожданной честной вишней, — И… Дьявол, ты—! — Блядь…! Ибо после нескольких грубоватых и быстрых толчков он излился внутрь, вытаскивая свой член вместе с наполненным презервативом, который тут же завязали и кинули куда-то за борт, тихо убеждая, что уберут всё после. Мидория не особо слышал эти слова, застыв в дрожи на несколько секунд, а после, отдышавшись, удивлённо посмотрел на него — надевающего латекс во второй раз и нервно ухмыльнувшегося в каком-то неясном разочаровании. Блондин не ожидал того, что его так быстро постигнет оргазм от обычных слов. Никогда ранее такого не было. И, возможно, ему было самую малость неловко, но единственное, что сейчас мужчина мог со сбитым голосом произнести, всё ещё ощущая остатки едва прошедшей волны удовольствия: — Хорошо, что я в презервативе. — Да, это… — хотели было поддержать его фразу со стороны, но Бакуго сам её закончил, понижая голос, что прозвучал как грозовой раскат: — Хотя прямо сейчас я бы хотел кончить внутрь без него. И это почти можно было бы списать на шутку, если бы в этом низком тембре не звучала такая властность. Что-то больше, чем обычная настойчивость характера. Это было что-то животное. «Я хочу гораздо большего.» — Бакуго дрогнул. Эта мысль отрезвила и заставила на мгновение задуматься о том, когда у него период гона. Потому что о таком следить сейчас особенно необходимо. Он теперь живёт не один. Они живут в одном доме. Потому что мысли о таком означали, что он, возможно, совсем скоро. А мужчина в этой семейной, домашней идиллии и забыл, что для омеги его обычная «пассивная фаза» может спровоцировать течку. Однако сейчас о ней хотелось думать в последнюю очередь, в особенности после того, как человек перед ним, сжатый в его объятиях, опустил взгляд вниз и сглотнул, увидев упавший член. А после осторожно посмотрел на него таким открытым взглядом. Омега явно не ожидал услышать таких слов. И хотя вежливо промолчал, фраза, кажется, застряла у него в голове, прокручиваясь снова и снова. Впрочем, и он сам, осознав, что только что сказал, гулко сглотнул и с усилием подавил внезапный порыв — тот самый, которому раньше никогда не поддавался. Теперь же был вынужден осознать, что его желание к его возлюбленному переросло в куда более глубокие и инстинктивные чувства. Тут была речь уже не о нём. А о его сущности, которая долгое время приглядывалась к его принцу, всегда была где-то на подкорке, наблюдая за ним и, в конце концов, вцепившись когтями, указала на брюнета. Приняла выбранную пару. — Катцуки…? — И, кажется, этот его осознанный взгляд, в котором на секунду мелькнуло что-то уязвимое, заставил брюнета нахмуриться, беспокоясь о нём. Беспокоясь. О нём. «Ох, блядский дьявол…» И после этого всё словно слетело с петель. Разводя в стороны чужие ягодицы, Бакуго почувствовал, как по его пальцам начало стекать что-то вязкое, благодаря чему удалось мягко проникнуть во второй раз, испачкав латекс в смазке. Ему нравилось на это смотреть. Нравилось, как податливое и алое тело — поддается на встречу ему бёдрами, делая волнообразное движение, сорванное стоном ох обоих. Ванна едва не переливалась через край, а вода то и дело стекала по неровному кафелю, очерчивая выемки и собираясь лужицами на эмалированных краях — с той стороны, где два разгорячённых тела ритмично упивались друг другом, умасливая тишину рваными вдохами наравне с удушьем. Дышать взаправду было тяжело. Было некогда. Пот, блестящий на коже, смешивался с густым белым семенем, размазанным по животу от нескольких оргазмов, что размешивался водой, когда та попадала на складки едва рельефного торса. Пены практически не осталось — из-за их интенсивной любви, которая тремя завязанными презервативами терялась на полу ванной комнаты. Благо, не особо заметно остывала там — из-за постепенно гаснувших свеч. Лишь эти маленькие огоньки были единственными свидетелями красных меток по их телам, и в особенности на фарфоровой груди, и лишь они одни смотрели на исполосованную ногтями широкую спину и плечи — и при этом гасли одна за другой. А Бакуго никогда не хватало одного раза с ним. Но, впрочем, и брюнету никогда не хватало его. Со временем руки омеги начали подрагивать от усталости, почти переставая помогая ему поддерживать себя на весу, и, сказав об этом мужчине, он нагло приобнял того за шею, позволяя вертеть собой, как тот захочет, ногами облепляя мокрый торс. От пота или воды, повсюду раскисшей? Разницы не было. Омега не помнил, какой по счёту презерватив был небрежно выкинут смуглой рукой, когда та, остановившись, позволила ему отдышаться и задаться вопросом, что такой страсти он точно не ожидал. А потому туманный разум успевал лишь вопрошать: «Что её сподвигло?» И сейчас, когда свечи окончательно погасли — то ли намокнув от стреляющих во все стороны капель воды, то ли сами по себе, изжив фитили — ванна погрузилась в темноту, прерываемую одним лишь дыханием двоих людей, коих омывали ленивые волны. — У меня болят руки, — наконец произнёс брюнет, хрипло, откидывая голову к мокрой стене, к которой тут же прилипли влажные пряди. А его просьба тут же была услышана меж строк, и его повалили на себя, чтобы осесть в остывшей ванне и поцеловать. — Ещё одного раунда не будет? — усмехнулся альфа, хотя в его взгляде читалась усталость, смешанная с нежностью. Жаль, что в темноте этот взгляд было практически не видно. Ответ пришёл неожиданно, когда острые небольшие зубы впились в смуглый бок шеи, оставив мгновенный след, из-за которого не смогли сдержать тихий смешок — глухой, низкий, словно отблеск затухающего жара. Мужчина знал, что отдыхать сейчас может лишь брюнет, ведь ему самому следовало всё убрать и обмыть это прекрасное тело, как в прошлый раз, позволяя тому расслабиться и прикрыть глаза. Позже сонное бормотание омеги защекочет его сердце нежностью, а утренние лучи утешатся их совместным завтраком и кофе с молоком. Но сейчас мужчина мог себе позволить молча провести рукой вдоль сонливой челюсти, нежно фиксируя этот момент. Должно быть, это означало — «Non». Но означало ли? Он лёг на дно ванны, из которой существенно ушла вода из-за их совместных усилий, а на себя уложил уставшее алебастровое тело, извиняюще зализавшее ему недавний «кусь». Тонкие руки оплели его шею, а тяжёлая голова уткнулась щекой в грудь, потихоньку переводя дыхание. Поцеловав мокрую макушку, Катцуки ненавязчиво вдохнул вишню, признавая в ней раскрытый «тот самый» вызывающий аромат. Аромат его почти спящего возлюбленного, иногда рычащего ему что-то под нос. На такие рычания альфа отвечал тем же и всё поглаживал спутанные пряди, убирая их с лица. Он хотел смотреть на спокойно прикрытые ресницы и веснушчатые скулы, прижатые к его сердцу. Иногда мужчине казалось, что они слушали его сердцебиение. Бакуго убрал после ванну, как и свечи, обмыл себя и уставшего принца под водой, мычавшего что-то об усталости, и скрыл его халатом, рекомендуя пойти в их спальню и не пытаться что-нибудь выпить самостоятельно после всего произошедшего. — Если ты захочешь воды, я принесу. Ты еле стоишь, иди в кровать, — говорил басистый заботливый голос, который, конечно же, не послушали. И когда Бакуго, уставший, вышел из ванны, то по наитию заглянул в зал — прямиком на кухню, где, не включая свет, стоял его принц в одном лишь полу мокром халате, и босыми ногами шаркал по паркету. Он просто налил себе воды. И стоял с постоянно начинающими дрожать ногами. «Ну что за упрямец. Каковым был — таковым и остался». А Бакуго, выдохнув с обречённостью, подошёл к нему, пристраиваясь со спины и щекой утыкаясь в чужую веснушчатую скулу, слегка щекоча её своей светлой щетиной. — Может, мне на руках тебя в спальню отнести, если ты сам идти не хочешь?.. — тихий шёпот зашелестел в смоляных волосах, а дыхание окропило жаром шею, из-за чего ту инстинктивно поджали. — Руки не устали меня держать весь вечер? — Но после игриво подставили её, когда ту, всю в алых метках, захотели поцеловать. В этом моменте так растворились, что едва не разлили холодную воду из стакана, несдержанно позволяя себе тихо простонать, ощущая, как сзади прислоняются всем телом. Едва ли чем-то прикрытым. — Я могу тебя «подержать» прямо здесь, если ты захочешь, — и внезапно ощутили, как по линии позвоночника и между ягодиц ведут пальцами, прямо вдоль атласной ткани халата… …и приподнимают её. *** Мыться им пришлось прошлой ночью ещё раз, а мужчине всё же пришлось относить брюнета на кровать на руках, ожидая их совместного рассвета. Рассвета, где капучино был передан в одеяльные руки, которым отчего-то было холодно, хотя город проснулся уже давно и жил, как хорошо сложенный улей. Именно глядя на него, они решили позавтракать, обустроив себе для этого балкон, принося туда необходимую мебель и сервируя стол. Точнее, всем этим занимался Бакуго, который под чутким руководством едва ли не спящего брюнета находил ранее неизведанные вещи в маленьких выдвижных ящичках — как, например, особенно красивые плетёные салфетки для стола. Один лишь Дьявол знает, как они вообще появились в этом доме, однако брюнет, вальяжно лежавший на диване в гостиной в обнимку со своим плюшевым акулёнком, причитал, что они тоже чей-то подарок. И махал ладонью, мол: «Оставь их». А по дому и вовсе ходил с плотно закрытыми глазами, не имея сил разлепить их после такой интенсивной ночи. На кухне был небольшой погром из-за их вкусовых предпочтений. С места парень встал лишь тогда, когда всё уже было обустроено, и теперь уютно и преспокойно умостился в кресле, вдыхая полными лёгкими утренний воздух. Тело было надломлено глухой усталостью, но балкон обладал своей свежестью и мастерски снимал её. С девятого этажа открывался пусть и до истомы знакомый, но всё ещё вдохновляющий вид на город, который с годами растёт только вверх. И мало того, десятки этих новостроек — проекты его родной строительной компании, так что смотреть, как они служат людям, было отдельным эстетическим удовольствием. Гордость за душу брала. Укутываясь в одеяло, чтобы весенний ветер не вздумал встать причиной его простуды, Изуку скосил взгляд на блондина, который стал его визави и, пододвинув к нему тарелку, улыбнулся, смотря на его весьма странное — Мидория не будет спорить — утреннее одеяние. От этих глаз хотелось расслабиться и уснуть ещё раз прямо в кресле, зная, что его обязательно потом отнесут в кровать. И обязательно укроют одеялом. Рубины же и не скрывали, что, если бы не их совместный голод, то они так и продолжали бы тешиться в компании друг друга, рассматривая искусанную линию ключиц. «Надеюсь, у него хороший аппетит. А то там ещё готовятся его креветки», — подумал Бакуго и был рад тому, что не ошибся, ведь завтрак зашёл на ура, и счастливая моська его принца не слетала с лица последнего, когда он делился своим мнением насчёт «вкуса» обычного отварного риса. Перед этим, разумеется, сказав: — Я смиренно получаю. Стоит ли говорить, что за их скромным ужином Бакуго научился говорить перед едой то же самое, складывая ладони перед лицом? Наверное, нет. Ничего особенного в завтраке не было, но пока парень об этом говорил, он выглядел настолько прекрасно, что Бакуго на мгновение подумал о том, что хотел бы, чтобы его глаза имели способность фотографировать. И, невольно вспомнив о чём-то, он достал из кармана телефон, чтобы открыть камеру и просто щёлкнуть — видя, как после звука затвора брюнет уставился на него удивлённым взглядом, спрашивая, фотографировал ли он его только что. — Да, фотографировал, — сразу же признался низкий голос, заботливо смотря на получившийся снимок. Там, где его принц пил со счастливой улыбкой свой капучино. Он бы мог попросить брюнета встать в позу, мог предупредить, что будет делать фото, но… но, чёрт возьми, ему не нужна «идеальная» картинка. Ему нужен тот, кто просто испачкает верхнюю губу в молочной пене и спокойным далёким взглядом окропит горизонт города, что стоит перед ними как на ладони. И в этом взгляде будет всё. От звёзд, которых уже не видно, до спешащего муравьиного трафика сотен машин, несущихся по автострадам. — Зачем она тебе только?.. — с расслабленным выдохом, смирившись со случившимся, Изуку вскинул бровь, улыбаясь на детскую удовлетворённость блондина, которую тот и не скрывал, рассматривая получившийся снимок под всеми ракурсами. — Например, чтобы у меня была хотя бы одна фотография с тобой, которую я бы целовал и лелеял, пока я на работе, — и только подтверждал, игриво ведя плечами. — Только не показывай её никому, — не хотелось разрушать это настроение, поэтому омега лишь проговорил, поднося ложку риса к губам. — Я вообще не фанат делать фотографии, — и неопределённо пожал плечами. Признаваясь в том, о чём раньше даже не считал нужным упоминать. Обычно он говорил людям «нет», если тем было интересно его мнение и разрешение на фотографию, или просто молчал, тяжело выдыхая, когда видел себя же постфактум на экране телевизора на минувшей светской вечеринке. Оттого всегда приходилось держать ухо востро. И сейчас его утешили тем, что эта фотография будет только в их неком «семейном альбоме» — и одновременно с этим спросили, откуда у него такая категоричность к обычной фотосъёмке. Руки сложились на своих коленях, а Мидория повернулся к тому, кто, кажется, уже догадывался, откуда, но просто хотел убедиться. Но ему было сложно прямо ответить на этот вопрос. Ему просто не нравилось. Всегда не нравилось. Он был человеком, с детства вынужденным постоянно следить за количеством объективов, направленных на него даже дома. Так как он мог любить делать фотографии? Он не до такой степени самовлюблённый. Особенно когда речь шла о том, что его фотографируют тихо и исподтишка, порой снимая то, что никто и видеть был не должен. Помнит он свою юность. До сих пор фотографии с ней крутят по телевизору, когда упоминают о его биографии, и ведь знать не знают, что в тот момент он просто сбежал ото всех, чтобы побыть наедине. Для них это — просто удачный кадр. Для него — напоминание, что бежать от людей нужно было ещё дальше. Но в едва проснувшемся солнце, что лилось на их балкон золотистыми полосами, пробиваясь сквозь ажурный узор перил и отражаясь от керамической кружки, Мидория почувствовал нужду поделиться этим. — Давнее ощущение, что на этих фотографиях кто-то чужой, а не я. Их уйма, но… — Мидория замолк, нечитаемым взглядом смотря в небо, — В тюрьме это чувство только усилилось. Там тоже везде стояли камеры. На каждом шагу. Но они обещали какое-никакое, но «ощущение безопасности», — кое-как попытался ответить высокий голос, в конце упав в иронию и на минуту замолчав, продолжая рассматривать чистое, почти бирюзовое небо. — Но после недавнего… двоякое чувство у меня на все эти ошмётки памяти. На том небе были такие пушистые облака. От позавчерашних грозовых туч и следа не осталось. Интересно то, как быстро погода забывает свои грозы. Жаль, он так не умел. Бакуго долго рассматривал его, медленно отпивая латте, которое уже успело остыть, и после губами растёр образовавшуюся на губах пенку, проникаясь пониманием. Тогда, во время их единственного заграничного отпуска в Исландии, он и подумать не мог, что обычная неуверенность перед фотоаппаратом, да даже простой камерой телефона, на самом деле окажется банальной неприязнью и страхом. С тех пор изменилось многое. Разве что, кроме одного, что подтвердилось им самим вчера и навсегда поставило точку в его мыслях. Перед ним всё ещё стоял тот прекрасный, спокойный принц, идущий по вулканическим чёрным берегам вдоль базальтовых стен и айсбергов, что спокойно плавали в океане и прибились к берегу меж фьордов. На самом деле мужчина бы хотел когда-нибудь поехать в Исландию ещё раз. Никогда он не обращал внимания на эту страну. Но теперь она ассоциировалась только с замолчавшим человеком, который с аппетитом шелестел свежей капустой из салата. — Обещаю, что эту фотографию буду рассматривать только я. Единственное, что я хотел, так это поставить её на иконку твоего абонента. — Отставив кофе в сторону, альфа ободряюще приулыбнулся и подмигнул, спрашивая: — Хочешь, наложу фильтры, чтобы другие даже случайно не смогли её увидеть? Мне не сложно. Как тебе этот? — и предложил какой-то новомодный фильтр из топа популярных. Мидория мельком посмотрел на изменившуюся фотографию, и его губы дрогнули в едва заметной улыбке, с которой он тепло поднял взгляд на мужчину, признательно кивая и отвечая, что ему «нравится». Это были такие простые слова, вместе с фразой о том, что он не будет против, если этой «отредактированной» фотографией заменят серую заводскую рамочку с его инициалами… Снимок был не лучшего качества, немного смазанный, и к тому же это была одна из тех немногих фото, где он выглядит слишком заурядным. Ни костюма, ни перчаток. Но тихое: — …Я сейчас так счастлив, — сказанное с такой уверенностью, давало понять, что, возможно, в этом и заключалась её ценность, которая брюнету казалась непостижимой. В чужих глазах она обрела тот же блеск, что и солнце, отражавшееся в окне позади мужчины, что быстро заменил изображение в телефоне на новое и радостно хвастался этим, тихо смеясь себе под нос. Лишь когда их взоры встретились, а волосы поднял прохладный ветер, щекоча нос, Бакуго услышал, как ему ответили словами, которых он не понял, но ощутил, что те разделяли его чувства. — Yo también. «Я тоже». — и сразу догадался: — Это испанский? — уточнил, видя, как ему сразу же кивнули. — Хотел бы я его знать, чтобы понимать тебя. Хм… может, начать в тридцать лет учить новый язык? — и на его реальную заинтересованность легко ответили, махая рукой, мол, «Что ты такое говоришь?» — Если только ради меня, то в этом нет необходимости. Испанским я пользуюсь редко, — «Но метко», — дополнил голос в голове Бакуго чужие слова, вслушиваясь в продолжение, которое словно дёрнуло за натянутые струны внутри него, и те завибрировали чем-то тёплым и знакомым: — Французский — наш семейный язык. Испанский я учил только ради матери. — «Но это оказалось бессмысленным», — скользнуло между строк, но так и осталось умолчавшим продолжением, на которое Бакуго искренне вздохнул и перевёл глаза на облака, что всё это время ловили на себе зелёный взгляд. Уловить и понять эти старания он мог лишь отчасти. В годы, когда он сам изучал французский — язык, который был абсолютно непопулярен среди его знакомых — он осознал, что изучать языки, возможно, не его сильная сторона. Но также он осознал, насколько сложно выучить что-то подобное на столь высоком уровне. И для Мидории цель в изучении испанского не была такой же, как у него. Это не был просто интерес. Это стало методом, благодаря которому брюнет мог бы разговаривать со своей матерью, как в волшебном мыльном пузыре. Никто не слышит и не знает, о чём идёт речь. Весёлая детская забава и голубая мечта, где будут только они вдвоём. «Где никто не заберёт её у меня», — скорее всего, так думал ребёнок или подросток, который вот так просто решился обучиться четвёртому языку. Выучить слова, не зная теперь, зачем…? «Это был твой способ показать ей, как ты её любишь». — в момент, когда мужчина захотел озвучить свои мысли, его перебили, быстро сводя тему во что-то отвлечённое, кажется, не желая возвращаться к тоскливому прошлому который раз за последние несколько дней. Это можно было понять. Как минимум по серому, истощённому лицу, которое пусть и выглядело счастливым и улыбчивым — так же постоянно задумчиво улетало в дебри своей памяти, в такие моменты словно ограждаясь от всего мира за своим зеркалом. Чтобы даже если на него смотрели — видели себя и не задавали лишних вопросов. И Мидория был не готов вновь касаться темы, которая болезненно ковыряла его старые убеждения куда хуже и ощутимее, чем всё то, чем обернулась ситуация с Тодороки. Бакуго видел это, а потому всё же промолчал, потихоньку доедая завтрак, который на холодном воздухе остывал значительно быстрее. — Кстати, о ней, — начал брюнет, слегка попуская край одеяла со своих плеч. — Наконец-то этот долгий процесс закончен. Матери передадут документы, и квартира окончательно будет её. Особняк оставлен за мной, ибо я уверен, что она не стала бы о нём заботиться. Но главное, что эта головная боль ушла. — И вдохнул, поворачиваясь к нему, кажется, ожидая, что он что-то скажет. Он и секунду назад видел, как мужчина хочет что-то сказать, но перебил специально, чтобы тот не смог этого сделать. А Бакуго бросил взгляд на него, словно подбирая слова на этот счёт, но вместо ответа вдруг ухватился за иную мысль, пришедшую в голову: — Квартира… В той квартире стояло белое пианино, когда ты был маленьким, да? — но сейчас Мидория нуждался в том, чтобы эту новую «рабочую» тему поддержали, чтобы он смог отвлечься наконец на то, что было ему привычным до боли в шее и мозолей на кончиках пальцев. — Я всё думаю, у тебя никогда не было желания перевезти его сюда? Ты ведь любишь играть. Пусть и делаешь это нечасто. — и Бакуго дал ему эту возможность. Поделился ею. Сделал вид, что минувший разговор ничего особо не значит и был вставлен просто между утренних этюдов, хотя тот на деле кое-чем зацепил его. Одной лишь фразой, сказанной, быть может, так, на ветер, но точной иглой вогнутой в запутанный клубок семейных ниток: «Французский — наш семейный язык». Раньше омега ни за что бы не осмелился сказать, что считает именно французский «языком своей семьи». Японской, к слову, но не суть. Сейчас же, как надломленная виниловая пластинка — он заел на определённой мысли, приходя к противоположным выводам относительно тех, что он делал всю свою жизнь. В его глазах отец и мать медленно менялись позициями, как шахматы на доске. Где некогда обычная пешка стала королём, а та, кого считали королевой — непригодной ни к чему чернью. Но эта сторона медали, так долго скрытая ото всех — давно была из меди, а не как все думали, из золота. Мидория просто не осмеливался перевернуть её аверсом к себе все эти годы, и когда сделал это — пожалел, что не сделал раньше. Но что насчёт его…? Мужчина ведь тоже знает французский. Так могут ли эти невзначай сказанные слова означать, что его тоже считают своей семьёй? Или он снова что-то придумал в своей голове, во что стал теперь верить, как последний дурак? «Иногда такие мысли выматывают. Представляю, какого это — всю жизнь с таким жить». — подумал альфа, прежде чем неловко фыркнув и проморгавшись, снять наваждение, и вслушаться в долгий ответ. — Было. Однако планировка моей квартиры попросту не подходит для пианино. Ему попросту негде тут стоять. Когда я создавал план интерьера, то не задумывался о том, что когда-то захочу так много времени проводить дома. Работа была мне ближе. — и пожал плечами, озадаченно поворачиваясь, когда у него приглушённо спросили: — А в будущем? — Думаешь, здесь внезапно могут появиться квадратные метры? — на что брюнет поначалу ответил с забавой в голосе, которая спала, едва ли он услышал про то, что когда-нибудь может настать день, когда будет неплохо расширить их. И на насмешливый вопрос с пожиманием плеч: — Для чего? Для пианино? — кажется, ему послышалось: — …Скорее для кого. — уклончиво сказанное с наклоном головы, после чего мужчина поспешно вскочил со своего места, предлагая то, что уже какое-то время готовилось на кухне: — Кстати, будешь креветки? Они почти готовы. — Да… давай? — и парню оставалось только потерянно согласиться и кивнуть, провожая уходящего долгим взглядом, ведь прежде чем он успел что-то сказать, Бакуго уже поднялся, будто стараясь увести разговор в сторону. Слова эхом прокатились у него в голове. «Для кого?» Волна волнения и недоумения пронеслась от ступней до верхушки головы, и брюнет лишь через секунды три подметил, как крепче сжал ложку в руке. Может, это просто было шуткой? Вообще ничего не значило? Спросить об этом уже не удалось, ведь ему принесли целую тарелку заботливо очищенных морепродуктов. Креветки на вкус были островатые, и Бакуго, виновато смотря на них, а после — на вечно запивающего их водой брюнета — признавался, что это из-за острого соуса, который был приготовлен им для себя и сделан накануне в той же посудине. Её просто забыли помыть, и вкус передался вместе с невыносимой горечью. Стоило видеть, как мужское лицо было скривлено досадой от этого очевидного провала в своей кулинарной карьере. Катцуки попробовал даже отобрать у него якобы «испорченные» морепродукты из рук, но те не дали ему совершить задуманное, ставя блюдо себе на колени и продолжая «мучиться», по словам блондина, продолжая это есть. Мидория же не считал, что он мучился. Ему просто хотелось поблагодарить того, кто ради него всё утро торчал у плиты, долго готовя завтрак, и за одну небольшую ошибку — нечего было обесценивать целую тарелку с креветками. Тем более что единственным её минусом была острота — всё остальное было приготовлено на совесть. Ему повезло с тем, что Бакуго зарекомендовал себя как замечательного повара, ещё и кондитера. Но здесь звучала уже его личная обида на эту несправедливость. Правда, тарелка всё-таки опустошалась слишком медленно. И потому, даже когда весь завтрак был уже ими съеден, в его тарелке всё ещё оставались острые скрученные морепродукты. Бакуго потребовал отдать «испорченное блюдо», но брюнет обошёл его с боку и подошёл к краю балкона, любуясь озеленённым парком неподалёку, где они частенько выгуливали Йору. Полностью игнорируя при этом человека, который встал рядом с ним и начал слушать незамысловатую речь, вниманием приковываясь к посудине. — К слову, нам нужно будет съездить за город, немного привести в порядок тот особняк. Там наверняка много пыли, — омега рассуждал медленно, пережёвывая острые креветки, от которых на самом деле уже болело горло. Обнажив плечи, избавив те от одеяла — он чувствовал, что ещё немного, и его глаза вновь предательски накроет пеленой. — Не лучше вызвать клининг в таком случае? — и с выдохом мужчина позволил ему ещё какое-то время поедать это блюдо, делясь своим мнением и накидывая ему на плечи одеяло. — Я уверен, дом приличных размеров. Мы устанем его с тобой убирать. Но съездить, наверное, надо. Хочется увидеть, как ты сбегал с этого дома на «Забытую трассу», — и незаметно подошёл ближе, протягивая руку под дно той тарелки, которую крепко держали. — Я в любом случае хотел бы съездить туда до «уборки», в таком случае. И «Забытая трасса»… Эх, тогда это ещё была не она. Но я тоже думаю, что был бы не прочь прогуляться по тем местам, — и пока ему мечтательно отвечали, вспоминая минувшие дни, он мягко перебрал в свои руки почти полностью съеденное блюдо. — Это довольно уединённая местность. Матери она бы не подошла. — Но мы — другое дело? — и улыбнулся, когда его шалость заметили, вставая в боевую стойку, а точнее — просто уперев руки в бока. На это захотелось просто подмигнуть и побыстрее унести сперва креветки, а после и свои ноги под заводной лай проголодавшегося Йору и красноречивый малахитовый взгляд, который не то чтобы был особо против, что его избавили от жестокой участи. «Дурачок.»