Мираж моих воспоминаний

Отголоски прошлых решений никогда не оставят, знаю.

Сколько не было бы свершений, смотрят на ошибки лишь.

Веретено незнающих суждений в сердце зияющей раной.

Верят все, что лишь их мнение правдиво для всех остальных.

Момо вздрогнула, когда услышала резкий хлопок входной двери. Вчера её муж так и не вернулся домой после «серьёзного происшествия», а сегодня, в субботний вечер, когда она от переживаний уже думала звонить свёкру — заявился на порог квартиры подвыпивший и молчаливо недовольный. Миссис Тодороки видела утренние новости, читала недоумение в интернете, а потому не стала спрашивать Шото об его увольнении, из-за которого он, вероятно, и напился. А тот и рассказывать не хотел. С порога злостно закинул обувь с ног куда подальше, сорвал с себя куртку и покачивающимися шагами направился в ванную, не говоря ни слова. Даже не поздоровавшись с ней, словно её и вовсе не было в доме. «Ну, ничего страшного, сейчас ужин подогрею — и ему станет лучше.» — девушка подскочила с дивана, где лежала всё это время после готовки, и последовала на кухню, выключив телевизор и услышав, как в ванной включили душ, — «Наверняка он сейчас в ужасном состоянии. Надо было Мидории поставить именно такие условия! Подумаешь, записи. Не порнография же.» Вскоре Шото всё же вышел к ней в зал, остановился посреди комнаты и с немым взглядом внимательно осмотрел её с ног до головы, а затем — все расставленные тарелки, которые ждали его прихода. Пахло прекрасно — по крайней мере, Момо старалась, когда готовила ужин по рецепту, найденному в социальных сетях. Но её муж почему-то скривился, словно этот пряный мясной запах был чем-то прокисшим и давно испорченным. Девушка застыла, осознав это, и вдруг почувствовала, как опасно сгущается кофейный отголосок вокруг неё, перемешанный с чем-то непривычно травянистым и непохожим на мужские привычные духи. Шото никогда таким не пользовался. Она насупилась и попыталась принюхаться к этому аромату, но тут к ней подошли, сев за стол с вальяжной уверенностью, и потребовали убрать всё это, просто заказав ему доставку. — Но я долго готовила… — мысли оборвались, когда она попыталась придвинуть к мужу самое простое блюдо. — Это вкусно, Шото. Попробуй- — Ты меня плохо услышала? — и была им прервана, замирая, когда на неё зыркнули исподлобья. — Я не в настроении. Закажи как обычно. Я хочу нормально поесть. Твои эксперименты опробуем в другой раз, — и махнули рукой на все доводы, будто и не желая их слушать. Потому что всё приготовленное — действительно было экспериментом. Тодороки знал, что до их свадьбы девушка даже простое блюдо приготовить не могла, привыкнув к тому, что в доме всегда есть прислуга, которая всё сделает за неё. За время помолвки — точнее, когда они начали жить вместе — кое-чему омега всё-таки научиться смогла, но ничего из этого списка не было особенным, а потому воспринималось как «игра в хозяйку», ибо для Момо это, разумеется, было чем-то «новеньким и остреньким». В остальное время они питались доставками. И он не любил такие моменты, когда ему под нос совали какую-то странную зарубежную дрянь, чтобы он её попробовал. Разве он похож на подопытную крысу? «Сама бы это и съела, раз так хочется этой дрянью заниматься. Всё равно ничего путного не выходит. Только продукты переводит. А потом у нас пустой холодильник.» — закатил глаза Тодороки, не обращая внимания на притихшую жену и, на самом деле, даже не желая обращать на что-то подобное внимание. Ей — порыдать, ничего делать. — Хорошо… Я закажу. — Момо же очень долго смотрела на мужчину, прежде чем, опустив плечи, ему ответить, смиренно подходя к своему телефону, чтобы сделать заказ. Бывшая Яойорозу надеялась поговорить с мужем после того, как он поест и протрезвеет хотя бы немного, однако у Тодороки с самого начала не было планов что-либо с ней обсуждать. А зачем? Чтобы что? Она ничего не может. И поэтому, как только мужчина освежился и насытился, тот тут же переоделся, намереваясь вновь покинуть квартиру. Тодороки помнил то время, когда делал точно так же, когда был в «отношениях» с этим куском чёрствого льда. Тот и слова ему не говорил. Молча перелистывал каналы в телевизоре, закинув ногу на ногу, когда он намеревался уйти на всю ночь. Возможно, поэтому он, отчасти, его и не раздражал. Ему было всё равно. Ему было просто плевать на всё, что он делал. В какой-то момент это безразличие переросло в такой абсолют, что он просто молча съехал от него без особых объяснений. Но эта женщина… Она не была таковой. Нет, у него было стойкое ощущение, что она цепляется за его рубашку в любом удобном случае. Ей нужно всё знать. Всё видеть. И обо всём быть в курсе. И это выводило из себя даже тогда, когда он крупным шагом остановился в коридоре, чтобы одеться и уйти уже с этого удушающего запаха роз. Как иронично было слышать именно их в доме, где никогда не было букетов цветов. Кто вообще дарит цветы? Хорошо, что у Мидории была на них аллергия. Плохо, что Момо обожает эти чёртовы розы, от вони которых у него болит голова. Даже феромоны этой женщины были, как назло, чёртовым запахом роз. Девушка же встрепенулась, обеспокоенными омутами следя за мужем. В последнее время такие привычки — уходить в никуда — обострились, и пусть Шото ночевал дома в большинстве своём, Момо всё равно не нравилось, что тот мог вот так просто оставить её посреди ночи одну и уйти неизвестно куда, говоря, что у него появились дела на работе. Что же он скажет теперь? Когда работы нет? Придумает какую-то отмазку и пойдёт напиваться? Почему он не может просто честно поговорить с ней — открыто обсудить, как им жить дальше, когда он потерял работу и они лишились практически единственного источника дохода? Они смогут заплатить за квартиру вообще? Она-то не работает. И иногда ей казалось, что её муж забывает об этом. — Шото…? — спросила она и засеменила следом, встав в коридоре и накинув халат. — Куда ты идёшь на ночь глядя? — пока на неё даже глаз не подняли. — Я вернусь под утро. Может, завтрашним днём, — лишь отмахнулись, застёгивая куртку неприятным и тревожным дребезжащим звуком. — Не поднимай шумиху, — намекая на то, чтобы она не вздумала в случае чего звонить свёкру. Это не просто раздражало — это выводило Тодороки из себя каждый раз, когда ему звонил отец, чтобы спросить, «почему его жена плачет ему в трубку»? Потому что… в любой ситуации, которая хоть немного выходила за рамки нормы, эта женщина звонила своему ненаглядному свёкру. И его отец всегда становился на её сторону, вымещая злость на нём, когда он всего лишь хотел по-человечески расслабиться. С Мидорией такого не было никогда. У того пусть и были неплохие отношения с этим старым ублюдком, но всё же их отношения не были у старого маразматика как на ладони, где каждая ссора на счету, и каждое слово учтено. Может, потому у них и ссор не было. Деньги у них были раздельные, работы тоже, интересы порой — диаметрально противоположные, и в целом друг другу жить они не мешали. Он, если так подумать, даже зная о его любовницах и любовниках — предпочитал разумно закрывать на это глаза. И только спустя много лет он вообще узнал, что всё это время Мидория о тех знал. Насколько же ему было плевать? «Он ведь не любил меня, хах.» — и, быть честным, возможно, и хорошо, что не любил. Ибо он тоже к нему нежных чувств не питал. Разве что вышел он собой недурно, так что жаловаться было глупо, но чтоб любить — помилуй Боже. Единственные, кого любит этот кусок льда — его семья. Какой смысл пытаться в таком случае полюбить этот айсберг? Он не способен оттаять, слишком уж много лет понадобилось на заморозку. Но сейчас к нему обращалась та, кто, похоже, была его полной противоположностью. И чёрт дери, какого чёрта ей так много от него нужно? — Что…? Как так? Куда ты? — голос Момо дрогнул, сойдя на шёпот, пока она смотрела на мужа широко распахнутыми глазами, словно он только что сказал что-то совершенно невразумительное. — Я же должна знать. Ты ведь не на работу идёшь. Я знаю, потому что- — её голос дрогнул и сорвался. Глядя в эти остервенелые глаза — она замолкла. Потому что продолжение этой фразы было до остроты очевидным: «У тебя больше нет работы». И Тодороки прочитал это скромное продолжение в беспросветных зеницах сразу же, как-то утонуло в них и осело на дно как якорь. Девушка быстро сделала шаг назад, осознав свою ошибку, и захотела извиниться, но на сей раз уже перебили её. Резко развернувшись к ней и раскинув руки в стороны, словно для объятия, после чего ладонями громко хлопнули, словно аплодируя её бесчеловечным словам. Она осеклась и, замерев, уставилась на человека снизу вверх, видя, как его плечи нервно вздёрнулись, словно он хотел что-то сказать, но передумал. Но она так и не отвела от него глаза. — Ох, договаривай, чего уж там. — улыбка на бледном лице была надломленной, как ветка под тяжестью снега, и сразу же исчезла. — Я же вижу, как ты целый вечер с этим мечешься. Новости небось ещё утром посмотрела, да? — после чего на неё уставились блестящими глазами, пока голос сочился холодящим ядом, отравляя её каждым словом, пока он стоял перед ней неподвижно с застывшим выражением беспомощной злости на лице. — Шото, я- — Она шагнула к нему, пытаясь что-то сказать, но замерла, когда он с силой ударил в стену. Натянутая улыбка слетела с лица, и мужчина оскалил зубы, не в силах сдерживать себя: — Удивлён, что ты сразу мне трезвонить не стала. И да, я не на работу. Потому что работы у меня больше нет, Момо…! — он выкрикнул это так, что у неё внутри всё похолодело, и девушка сжалась, боязливо смотря в его сторону, смотря на место в стене, куда прилетел удар. — Вот так в жизни бывает. Я иду в бар. Название даже говорить не буду, ты без понятия, где это. — его эхо разлетелось по коридору, а этот кулак перевели на неё, но в последний момент его движение изменилось. Он раскрылся, а пальцы беспомощно тряслись от напряжения. — И если тебя что-то не устраивает, то, пожалуйста. Можешь уходить или жаловаться моему папаше, как ты любишь делать…! Только не трогай меня. Ясно? — тело безвольно отшатнулось от мужчины, а она едва не задыхалась от кофейного запаха, словно безвозвратно сгоревшего. Его голос был ледяным, но казалось, что он целился в самое уязвимое место. Пытался дать понять, что если она вздумает вступать с ним в полемику, то, возможно, этот кулак… Да нет… Быть этого не может. Это ведь её Шото, в какой бред она верит? Он просто на эмоциях, и это нормально после того, что случилось недавно, верно? Это стресс. И он не ночевал дома, чтобы наверняка снять его. Он ведь для неё старался. Её руки невольно задрожали, когда она сделала шаг назад, натолкнувшись на стену около себя. «Он не ударит меня…» — мелькнула мысль, но почему-то она не принесла успокоения. Что-то внутри подсказало ей: сейчас лучше не провоцировать. Она должна понять его, войти в положение и поддержать. Она ведь его жена в конце концов! Нужно просто… «Извиниться.» — плечи неосознанно опустились, и Момо ссутулилась, словно попытавшись стать меньше и незаметнее, пока речь заторопилась. — Я не хотела тебя задеть… Прости. — и широко открытые и внимательные глаза следили за каждой реакцией Тодороки, моляще беря его за руку. — Но зачем в бар? Если ты хочешь выпить, у нас есть красное полусладкое- — но из её ладони ту тут же вырвали, будто она прикоснулась к раскалённому металлу, и с омерзением скривились на её лицо. «Почему он так смотрит на меня?» — подкосились её ноги, пока она не понимала, что ей делать. — Заткнись прямо сейчас. Не смей. — вместо обычно спокойного, пусть и прохладного тона, на неё словно вылили ледяной промёрзлый ушат протухшей воды. — Выбрось всю красную полусладкую дрянь с нашего бара. Я не хочу видеть эту гадость в моём доме. Чтобы, когда я вернулся — её не было, поняла меня? — и развернулись к двери, открывая её и срывая ключи с крючка, оставив после этого жеста глубокую царапину на стене и напоследок процеживая совсем тихо: — Боже, какая ты бесполезная. — Но я люблю- — а она не успела договорить. Ей не дали. Хлопок двери оставил похолодевшую вибрацию в её руках, которые беспомощно опустились вниз. Чёрные глаза уставились в эту закрытую с такой силой дверь, долго смотря на неё и тая в себе надежду, что сейчас она откроется и Шото вернётся к ней, извинившись. Скажет, что был неправ, обнимет и съест всё, что она приготовила, но… спустя какое-то время, когда минутная стрелка уже успела округлить циферблат — девушка перестала ждать. Она вышла из коридора, ступая в пустой дом, где уже остыл давно подогретый ужин, а на столе лишь шелестела упаковка от съеденной доставки, пока тишина телевизора странно возгорелась желанием разбить тот к чёртовой матери, чтобы никогда не смотреть больше новости. Мидория. Господин Мидория, да? — Сука! — обида прожигала её, когда она гулкими шагами пришла на кухню, обессилено впиваясь ладонями в столешницу. Вся эта ситуация из-за решения одного человека. И да, её муж был неправ, когда решил вот так раскрыть информацию о личной жизни Мидории — наверняка тому было неприятно это вспоминать, но увольнение? Разве это не слишком? Наказание несоизмеримо нанесённому вреду. И теперь из-за этого её супруг так обозлён и раздавлен. И, конечно, он будет раздавлен после такого. Новости рассказали ей о том, насколько шокирующим заявлением оказалось соглашение её свёкра на такие адские условия, и мало того, и как тот принёс искренние соболезнования семье Мидории, кланяясь и уходя с конференции. Всего из-за одной мелочи, всего на одном вечере господин Мидория умудрился уничтожить многолетнюю непоколебимость и неприкосновенность семьи Тодороки, которая ни разу не извинялась ни перед кем в СМИ. Годы, десятилетия существования — и всё посыпалось из-за того, что кого-то обидели? Разве это справедливо? На что теперь они будут жить? Почему вообще такой человек, как Тодороки Энджи, согласился на такое унижение, если обычно всё решалось деньгами? И сейчас такое решение не подошло что ли? Она так долго хотела стать его женой, и теперь, когда у неё всё-таки это получилось — всё перевернули с ног на голову, и Шото относится к ней вот так? — Бесполезная значит…? — одним рывком она смела тарелку в мусорное ведро. Звук разбившейся посуды разлетелся по комнате, а в груди всколыхнулось глухое, болезненное чувство, усмехнувшись на никому не нужную еду. — Ну, конечно. Внутри бурлила чистая лава, которая подталкивала её к тому, чтобы открыть шкафчик с алкоголем и достать бутылку красного полусладкого, с вызовом наливая себе полный бокал. Так легко он, вертящийся у неё меж пальцев, стал «запретным» в их доме лишь по желанию Шото. Скорее всего, от него взаправду придётся избавиться, ибо в ином случае его могут просто вылить в раковину. И как же ещё избавиться от алкоголя, как не выпить его бокал за бокалом, постепенно чувствуя, как лава сменяется кипящим градусом, текущим по пылающим щекам? Её пальцы дрожали, но она сделала большой глоток, чувствуя, как сладкий вкус смешивается с её слезами, пока она медленно опускается на пол, обхватив колени руками. Щеки стягивались солью. Момо похлопала себя по ним, пытаясь привести себя в чувство, успев забыть, что она плохо переносит алкоголь. Конечно! Ведь за время помолвки она ни разу не напивалась так, как напивалась до неё! Она пожертвовала своей шикарной свободой в прошлом, чтобы теперь сидеть и в полном одиночестве пить это злосчастное вино, ничем последнее не запивая. Бутылка опустела быстрее, чем она ожидала. Момо посмотрела на неё потухшими глазами и подняла их к домашнему бару. Там ещё стояло две не откупоренных. Тех самых — красных полусладких. В какой-то момент её муж был рад тому, что они любили один и тот же алкоголь. Но что теперь…? — Какого чёрта меня никогда не учитывают при принятии таких решений? — пробубнил женский голос, и она, стукнув бокалом по паркету, встала с пола, чтобы подхватить в баре ещё одну бутылку. — Когда они влияют непосредственно на меня! — и, подхватив оставленный бокал, пошла вперёд, остановившись с ним напротив погасшего телевизора. В голове закрутились смазанные недавней ссорой шестерёнки, постепенно обдумывающие и другие детали того вечера. Одну конкретную, если быть точным. Ашидо Мину. Она уж не знает, каким образом эта скандальная вертихвостка смогла связаться с её мужем и попросить у того помощи в мести Мидории, на что почему-то Шото без особого сопротивления согласился, но то, что та вышла в итоге даже без царапин со всего этого безумия — было очевидным. Так подумать, она единственная, кто и гадость устроила, и не ответила за это. А всё почему? Из-за Мидории. Этот благородный, чёрт бы его побрал, альтруист. Он помог ей избежать любых последствий. И, разумеется, совершенно бесплатно. Ну разве не сказка про прекрасного принца в главной роли? И дракона одолел, и принцессу спас. Только вот Драконом оказался Шото. И это нужно как-то менять. — Что если… Я попробую так же? — осенило её, и она принялась рассуждать, присаживаясь на угловой синий диван перед телевизором. — Да, Шото он скорее всего и слушать не станет. Но раз он этой пустышке руку помощи протянул, ничего не заимев при этом, то, быть может, и мне протянет? — продолжая смотреть в погасший экран и рассматривать в нём себя, где она с забавой повела плечами, разумно заканчивая: — Я-то всяко лучше в партнёры сгожусь, чем эта. Я ведь миссис Тодороки. Только вот имелось одно существенное «Но». Склонить на свою сторону брюнета у этой женщины получилось лишь по чистой удаче и его, на удивление, чистой и глуповатой в этом деле натуре, но что делать ей? Она является женой его «врага». И даже если она заявится к нему в кабинет с просьбой поговорить, то он вполне себе может её выпихнуть оттуда охраной и запретить входить внутрь. Ждать под окнами? Нет, глупо. Вмешиваться через третьих лиц? Долго. Нужно что-то такое, что точно вынудит господина Мидорию уделить ей своё драгоценное время. — Эта женщина добилась его внимания с помощью шоу и неожиданности… Может просто поступить так же? — в голос задумалась девушка и отрыла взятую бутылку вина, наливая себе бокал и продолжая размышлять. — Только вместо угроз… сыграть на жалости? Если я прикинусь глубоко несчастной, если попрошу его помочь вернуть статус Шото… Господи, пусть мы даже деньги заплатим, лишь бы восстановить его репутацию. Не может такого быть, что на юридической компании «Eyes» мир клином сошёлся…! — пригубив только что налитый бокал, девушка усмехнулась, сладостно принявшись распробовать этот план. Если всё получится, то её помощь глубоко оценится свёкром и Шото, и те наверняка не оставят без внимания её вклад. Возможно, позволят больше свободы и больше возможностей, чтобы она имела пути удовлетворения амбиций. Она сделала глоток вина, сладкий вкус растёкся по её языку. И в голове невольно всплыл голос. Те самые слова, которые она услышала однажды и те продолжали жить в её памяти, как навязчивый шёпот в тишине. Ей сказал их этот человек. Сказал, что её безопасная, как он тогда выразился, «зависимость от мужа» — на самом деле губительна и беспощадна. «Может, в чём-то он малость и прав.» — ведь его фразу омега помнила, словно мантру, произнесённую в полудрёме ладана. — Ты думаешь о том, как приспособиться, а я — о том, как сбежать из этого капкана. — пробормотала она, сжимая бокал чуть сильнее. Мидория тогда сказал это с такой уверенностью, с таким пренебрежением к её жизни, что она не могла забыть эти слова. Только вот до сих пор ли он желает просто «сбежать»? Что ж, это неважно. Ведь крамольная мысль уже подсказывала ей испытать свою судьбу. В конце концов, не интеллект и не смекалка облегчает жизнь, а право голоса. А оно уже добывается силой. Не всегда физической. Зачастую другой. — Ну что ж, господин Мидория, — прошептала она, вставая с дивана с бокалом, чтобы последовать в кабинет своего мужа, выискивая там нужные контакты, попутно ища информацию и в поисковиках. — Посмотрим, насколько вы готовы спасти ещё одну «принцессу». Это был бы замечательный способ завести дружбу с врагом, которого следует держать куда ближе друзей. Последних у неё, к слову, после замужества практически не осталось. *** Всё вернулось на круги своя в тот момент, когда утром пасмурного понедельника Мидория вернулся на свою привычную работу. К его удивлению, у ворот компании не оказалось ни журналистов, ни других энтузиастов. Как он узнал позже, всех их разогнали ещё до его приезда. Кроме того, охрану усилили настолько, что его некогда уютный уголок, где он иногда оставался на ночь, стал напоминать бункер — не хватало разве что двери с запорным вентилем. Зелёный взгляд скользнул по всему этому с едва заметной тоской, прежде чем он вздохнул и поднялся по парапету к входной двери компании, где его уже ждали. Два его сотрудника кивнули ему, пожелав доброго утра, и без лишних слов последовали за ним в кабинет, чтобы обсудить всё то, что до сих пор обсуждали даже на бизнес-видеохостингах. Шумиха поднялась знатная. И принесла не самые приятные плоды. Пока он спокойно перебирал нужные документы и включал компьютер, Хитоши обеспокоенно говорил, держа в руках стопку бумаг, в которую с нервной регулярностью заглядывал: — Акции нашей компании уже упали на семь процентов. Я связывался с Акайо-саном — у них ситуация не лучше, — произнёс он, наблюдая за спокойными, почти ленивыми движениями человека, который изредка поднимал на него скучающий взгляд и снова углублялся в договора. — Юридическая компания подверглась ещё большей критике из-за своей косвенной близости к делу. Инвесторы требуют встречи. — Вот отчёты о входящих звонках, — тем временем к разговору присоединилась Эмили, делая пометки в блокноте и протягивая бумаги, скреплённые зажимом. — В последнее время график забит под завязку встречами с желающими поговорить с вами лично, господин Мидория. И я сомневаюсь, что мы можем себе позволить отказать, — добавила она, наблюдая, как Мидория неспешно подошёл к кофемашине и поручил ей сделать капучино. — Они крайне обеспокоены дальнейшим падением акций. Особенно — молодые инвесторы. Ситуация, хоть и не критическая, но неприятная. И если быть честным, Мидория не ожидал такого общественного резонанса. С каких это пор Тодороки Шото стал любимцем публики, что его буквально обожают с головы до пят? На его едва слышный вопрос первым ответил Шинсо. Он сел за стол, устало пригласив за собой Эмили, которая с самого утра успела растрепать причёску, размазать макияж, а в глазах у неё появился опасный блеск — такой, что ясно давал понять: ещё немного — и она отметит раздел «новостей», как явление губительное для её психики. Когда в кабинет заглянуло первое утреннее солнце, аквамариновые глаза Эмили засветились ярче, а Хитоши, постукивая пальцами по столешнице и глядя в неприкрытое окно, начал вразвалочку: — Всё началось с помолвки с Момо Яойорозу. Скажу откровенно, все просто очаровались их парой. — его голос мягко вписался в солнечные тени, медленно скользившие по стенам. — Сначала не все, конечно. Но более «эмоциональная» Момо понравилась людям рядом с его холодным лицом куда больше, чем кто-либо ожидал. Тишина в кабинете стала особенно ощутимой. Мидория тоже молчал. Он скользнул взглядом по своей кружке с капучино, на мгновение задумавшись. Давненько они не сидели втроём вот так, даже несмотря на повод. Порой он скучал по тем временам. Но чтобы они возвращались вот так — через боль и неприятности — такого он точно не хотел. Всё это казалось искусственно срежиссированным. Он был уверен, что за то время, пока его не было, господин Энджи постарался сделать так, чтобы новую невесту его сына принимали везде с распростёртыми объятиями. Уже сегодня утром, когда он ехал на работу, по радио говорили о жалости к Момо: мол, новоиспечённая миссис Тодороки осталась в тяжёлом положении после увольнения мужа. Пожалеть её было проще простого — в ней все видели только жертву. Образ, к которому её ловко привязало общество, что говорило само за себя. «Чувствую, это только начало», — подумал он, забирая капучино. На вопрос секретаря, стоит ли уже сейчас назначить встречу с инвестиционным клубом, он ответил коротко, но уверенно: — Придётся. Эмили поднялась из-за стола, повернувшись к нему лицом. На его предложение выпить кофе вместе она деликатно отказалась — совещание займёт слишком много времени. Хотя по её глазам Мидория бы сказал, что ей бы очень хотелось остаться: в запылённой, светлой комнате с кипой документов, запахом кофе и лёгкой вуалью вишни, осевшей на потёртой мебели. Она окинула кабинет тёплым взглядом, глубоко вдохнула. Пахло прошлым. Неподвижным, надёжным прошлым. С грустной улыбкой она уточнила: — Сегодня вечером, господин Мидория? — А они смогут? — Они заинтересованы не меньше нас. Возможно, их пугает не столько падение акций, сколько ваша возможная новая политика, — с оттенком личного мнения, которое здесь было допустимо, пока не перерастало в сплетни. — Всё-таки вы своими руками спихнули самого «непоколебимого» наследника токийского рынка, — добавила она с полуулыбкой, по-птичьи склонив голову. Когда-то сплетни были проводником между ними, всплывая между рабочими темами, как чашка кофе на утренней газете. Привычно, ненавязчиво. Просто теперь такие посиделки стали редкостью. Они «выросли» до своих должностей, к которым стремились, но радость от простых собраний с кофе растворилась. Осталась лишь в памяти тех, кто так же молча встал из-за стола, глядя друг на друга добрыми глазами. — Этот день должен был наступить, — произнёс Мидория, словно ставя точку. Когда Хитоши с Эмили уже шли к выходу, никто не заикнулся о кофе. Как в старые добрые. Потому что как в старые добрые — уже не будет. — Для них это выглядит иначе, — только на выходе девушка вновь обернулась. — Вы впервые напомнили им о своей власти, господин Мидория. И теперь, увидев её, они боятся. Щелчок двери наполнил кабинет тишиной. Это была власть?.. Скорее — отчаянная попытка сохранить лицо. Ничего больше. Среди этих дорогих, но будто безжизненных стен, широких окон, за которыми казалось всё так же заперто в железных прутьях… раньше здесь звучал смех, шутки, нередко — ароматы молочного чая. А теперь осталась только тишина. Даже дыхание казалось слишком громким. Когда-то он боялся… что всё станет именно таким. Что единственное, что останется — слушать ритмичный бой часов. «Может, это — ещё одна жертва?» — спросил он сам себя. Но, зная, что пустота молчит, сам же и ответил: — Возможно. Когда с рабочими делами было покончено, Мидория, зная, что сегодня Бакуго задержится на работе, решил пойти домой пораньше, чтобы выгулять Йору. Однако, выйдя из компании, он засунул руки в карманы и пару минут просто стоял и выдыхал воздух около своей машины. Вот устало стоя после тяжёлого собрания, брюнет, весьма рано освободившийся, смотрит на обесцвеченные звёзды, пытаясь откинуть куда-то на периферию прошедший день. Как и все остальные. Но на смену одним мыслям пришли другие — более личные, но такие же цепкие. И от них звёзды будто вновь обрели цвет. Омега сказал бы — алый. Бакуго так и не сказал ему, что хочет получить на своё день рождения. Они, по сути, лишь сошлись на том, что это уж точно не будет «он сам», а потому омега понятия не имел, что подарить тому на праздник. И вроде бы вариантов было множество. И самих возможностей у него было предостаточно, чтобы высокомерно перебирать ими и остановиться на чём-то роскошном, но фантазия ограничивалась лишь дорогими брендами или кутюрье на пару с ювелиром. Именно с их помощью он и подбирал обычно подарки: драгоценности, дорогие бутики или более личные вещи, сшитые на заказ. Но для этого мужчины хотелось подобрать что-то иное. И на мысли об этом брюнет потратил, возможно, даже больше энергии, чем должен был. Он думал об этом, пока ехал домой и, останавливаясь на светофорах, рассматривал в витринах новые коллекции мужской одежды и рекламу нишевых парфюмов, думал, когда заезжал на парковку у дома, и думал, когда выходил с Йору на поводке гулять, покидая территорию жилого комплекса и идя в рядом находящийся парк, где обычно в такое время мало посетителей. Парки менее интересны молодёжи, когда на часах почти десять вечера. И потому там прекрасно думалось. — Может… барсетку ему новую подарить? — варилось в беспокойной макушке, пока доберман резвился по околице и обнюхивал каждый камень. Йору лениво потянул поводок вперёд, заинтересовавшись каким-то запахом у ближайшего дерева, и омега отрешённо шёл следом, размышляя, будто в этом парке могло быть спрятано готовое решение его дилеммы. Барсетка, конечно, была практичной идеей, но такой банальной, что он даже мысленно поморщился, представляя взгляд Бакуго, красноречиво смотрящий на него и никогда доселе не носивший барсетки априори. Кажется, даже доберман, с недоумением смотревший на него снизу вверх, считал это гиблой идеей. Хотелось чего-то фееричного в такой знаменательный день, чтобы он запомнился чем-то более ярким, чем тканевая кожаная сумка через плечо. Севши на скамейку возле аллеи, где фонари мягко освещали дорожки, покрытые остатками упавших листьев, брюнет вдохнул, ощущая, как в воздухе стоял лёгкий запах влажной земли и свежести. Город шептал на фоне ночи — где-то смеялись прохожие, отдалённо слышались гудки машин, но здесь, в этой уединённой части парка, единственные, кто говорил с ним, были птицы. И именно слушая их томное пение, Мидория задался очевидным вопросом, который доселе особо не всплывал в его голове, а тут зацепился, как поплавок над поверхностью воды. А что любит Бакуго? Мидория закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. Его мысли беспорядочно кружились между картинами прошлого, которое кратко переводило ему манускрипты его памяти, возрождая в голове образ любимого… любимого мужчины. Был ли тот «лучшим»? Это вряд ли. Просто однажды, взяв его за руку, брюнет понял, что его взяли за живое своей откровенностью, честностью, которой порой сбивали с ног, как перетянутой леской, бесперебойной внимательностью, что могла посоперничать с любой другой, и… искренностью. Мидория, задумчиво рассматривающий узоры на своих перчатках, точно знал, что таким, каким он знает Катцуки, не знает больше никто. И тут его осенило. Осенило то, какой простой и гениальной была мысль о том, что Бакуго всегда меж строк хотел у него спросить, но всегда не решался. Мужчина давал ему достаточно времени, чтобы это желание сказать об этом проросло само в тёмной голове толстым корнем, и Мидория только сейчас понял, что открытие её принесёт значительно больше признательности, чем какая-то кожаная барсетка. — Кажется, я знаю, чему он будет рад… — прошептал омега, резко открыв глаза и посмотрев на ствол дерева перед собой, — искренности. Вот что он никогда не забудет, — после чего брюнет провёл рукой по вспотевшим волосам, чуть наклонившись вперёд, и воздух вокруг вдруг стал таким свободным. Это было похоже на звук первой капли дождя на горячую землю после засухи. И первые секунды действительно ощущались благословением. Но лишь первые секунды. «Но точно ли это решение… стоит последствий, которые могут быть после него?» — Мидория выпрямился на скамейке и встал с неё, пока сердце наращивало темп, и он нервно задышал, понимая, что другого подходящего момента может попросту не быть. Это было бы идеальное стечение обстоятельств. Настолько, что может со стороны показаться продуманной фальсификацией заранее хорошо продуманной идеи: познакомить мужчину с тем, кто дорог ему, как собственный сын — с Акиро — и увидеть настоящую реакцию Катцуки на это знакомство. Ведь несмотря на то, что альфа ясно давал понять, что он хорошо относится к детям, всё-таки та перспектива, которую рассматривает для себя омега, может его напугать и, возможно, даже оттолкнуть абсолютно любого, но… Мидория ощущал острую необходимость познакомить двух значимых для него людей, наконец рассказать то, что он так долго времени скрывал под многолетними слоями льда. По-настоящему поделиться тем, кого никогда бы в жизни не подумал, что захочет и сможет доверить кому-то. А уж если это станет концом их отношений, то ему придётся… просто принять это? Кадык сухо сглотнул, а губы поджались лишь от мысли об этом, но брюнет силой воли заставил себя убрать это наваждение. Риски, казалось, были всегда, и он научился их принимать с высоко поднятой головой. А тут вдруг осёкся? Глаза невольно задумчиво прошлись по брусчатке, с которой ветер приподнимал засохшие осенние листья и уносил куда-то в сторону, шелестя под его костюмными туфлями. Риски… будут только увеличиваться, если он из-за своего страха будет продолжать искусственно оттягивать этот момент. Их встреча была предрешена. И если им не суждено жить втроём, то он выберет ребёнка. И он знает, что Бакуго его поймёт. Всегда понимал. «…Если ты мне позволишь, то я освещу каждый твой рассвет», — таковым был его ответ, и Мидория верил, что это были не просто пустые слова, сказанные мимолётно. Сейчас, подняв голову к небу и стоя между высоток, которые сужали видимый небосвод до небольшого клочка бархатной ткани, парень верил, что эти слова говорились ему, прислоняясь бордовым сердцем к его, и давали понять, что они бьются в одном ускоренном ритме. А барсетка… барсетка пусть подождёт до следующего года, если она вообще будет актуальна и нужна кому-то через год. Ресницы затрепетали, и по мановению судьбы в этот момент на его телефон позвонили, из-за чего тело вздрогнуло, и брюнет тут же посмотрел на экран. Ответив, парень прочувствовал, как предвкушающая дрожь бьёт в нём ключом от осознания значимости такого подарка человеку, с которым так внезапно начался диалог. Мужчина словно чувствовал, что он думал о нём и мастерски подобрал время — время, когда каждое его слово ощущалось крючком, просунутым меж рёбер, изящно подёргивающем кости, в момент, когда из трубки донёсся спокойный бас: — Вечера, мой принц. Что делаешь? — а Мидория быстро понял, что блондин был за рулём, пока на его лице невольно дрогнула улыбка, когда он услышал своё прозвище. — Вечер. Да так, гуляю с Йору в нашем парке, — и по наитию стал наматывать круги туда-обратно вместе с псом, у которого появилось стойкое ощущение, что теперь он выгуливает своего хозяина, — Мне начинает казаться, что с тобой он гулять любит больше, — а на вскинутую бровь и предъявление Йору даже залаял, мол, что за наговоры начинаются на честный люд? — Мы просто с ним бегаем, как угорелые городские сумасшедшие, — рассмеялся Бакуго, слыша недовольство того, кого они тут обсуждают, — потому меня он больше и ждёт. Ничего-ничего, пусть с папой походит. Ему полезны спокойные пешие прогулки, — жаль, что одновременно с этим альфа не слышал, как этот самый «папа» замер, словно примёрзнув к брусчатке парка. — …Ты едешь домой? — Да. Сейчас машину у нас оставлю и к вам присоединюсь, — а потому беззаботно стуча по баранке, нарочито расстроился и грустненьким голосом спросил на то, что брюнет уже думал заканчивать прогулку: — А кофейное свидание на свежем воздухе…? — с короткой паузой прося, — пожалуйста? Этого оказалось достаточно, чтобы омега согласился его подождать в парке, где как раз всегда стоял маленький киоск с выносным кофе, где он сам частенько брал капучино, когда выгуливал Йору. Неважно, что зачастую добермана выгуливал его «отец». Сейчас пёс первым побрёл к кофейному киоску, пока брюнет отключился, заранее договариваясь о том с мужчиной, что встретятся они уже около него. Мимо ушей проносился свистящий ветер, а расслабленный силуэт принялся рассматривать свой жилой комплекс, попутно ожидая заказанные два напитка: капучино и латте. Аллея чувствовалась лёгким ветерком, доносящим аромат влажной листвы ему меж складок одежды и вплетаясь в пряди волос, а фонари, разбросанные вдоль дорожек, отбрасывали длинные тени. Он тоже её отбрасывал, как и крутящийся комочек шерсти, трущийся об его штанину, пока брюнет заслушивался в лёгкое покачивающееся шептание крон деревьев и тревожно заламывал пальцы в ожидании того, кто в любую секунду мог мелькнуть на горизонте в том конце аллеи. — Ты тоже его ждёшь, да? — тихо спросил Мидория у притихшего добермана, присаживаясь на корточки рядом. Приглаживая его тёплую шерсть, омега улыбнулся, чувствуя, как ему лижут вторую руку, пока не услышал, что его кофе готово, и не забрал его, беря сахарные стики в охапку и ступая к ближайшей скамейке. Он чувствовал, как его руки потели под ажурной тканью от молчаливого ожидания, и был рад тому, что это не мешало ему открывать сахар и рассыпать его по стаканчикам, перемешивая деревянной палочкой, потому что только это его и успокаивало. Совсем скоро брюнет услышал бег трусцой, с которым кто-то семимильными шагами приближался к нему, и, даже не поднимая головы, парень знал кто это. Встав с лавочки и оставив на ней кофе, он тут же распахнул руки и легко обнял всего такого офисного Бакуго, который сжал его ещё крепче, а после перенял купленное кофе и предложил пройтись вдоль аллеи, пока есть возможность никого не встретить на пути. Их пешая прогулка, сопровождаемая играми с Йору наперегонки, обсуждениями всего и вся и рассказами локальных сплетен в их компаниях друг другу, вдруг переросла в полноценное свидание с флёром беззаботности и искренности, которая с кислородом вдыхалась через лёгкие. — Знаешь… — и на её фоне Мидория захотел начать, продолжая не спеша идти рядом с мужчиной, — ты ведь так мне и не сказал, какой подарок хотел бы, и я кое-что придумал, но хочу с тобой посоветоваться, — а Бакуго заинтересованно и слегка виновато качнулся в его сторону, пожимая плечами и не особо разочаровываясь в том, что это будет не «сюрприз». Возможно, и было бы лучше сделать сюрприз, но с таким подарком лучше обсуждать это задолго до празднества, чем испортить день рождения. — И что же это? — полюбопытствовал Катцуки, поддерживающе придерживая омегу за плечо. Хотелось бы за талию, но они всё-таки на улице. Хотя к дьяволу мужчина давно хотел послать эту улицу. Но сейчас он видел, что брюнет переживал и мялся, когда хотел начать этот разговор, и потому внимательно вслушивался в каждое слово, пытаясь расслабленным выражением лица поддержать того, как мог. Только вот это «расслабленное» лицо спало, как чёртова карнавальная маска, как только Бакуго понял, о каком именно подарке зашла речь и насколько он не просто дорогой, а баснословно драгоценный. — Помнишь, ты всегда спрашивал, кто такой Акиро? — потому что та пауза, с которой его спросили, — …Ты бы хотел познакомиться с ним? — показалась ему вечной. Спокойная прогулка тут же замерла, как вот-вот готовившаяся треснуть фарфоровая чаша. Мидория, наконец выговоривший это, буквально слышал, как она предупредительно звенит. Как резко остановившийся мужчина заставил его обернуться назад, чтобы ощутить, как смуглая ладонь чуть коснулась его рукава, будто хотела остановить и его. Пальцы на стакане чуть сжались, а кофейные губы приоткрылись и тут же закрылись, словно блондин не был уверен, стоит ли отвечать. Мидория едва не шагнул назад, моляще вскинув брови, и почувствовал, как шум в ушах разрастается, превращаясь в гул, заглушающий даже тихий ветер. Теперь всё зависело от ответа Катцуки. Но что, если он откажется? Что, если нахмурится, усмехнётся этим холодным, отчуждённым тоном и скажет: «Зачем?» Что, если просто развернётся и уйдёт? И тут — короткий, чуть хриплый чужой выдох, который заставил шумно набрать воздуха в лёгкие, словно готовясь, что те вот-вот собираются пронзать стрелами. Мидория приготовился к худшему, пока Катцуки проводил языком по зубам и, невольно с силой сжав челюсть, чуть склонил голову, щурясь, как будто всматривался в малахитовые испуганные глаза, пытаясь понять, насколько те серьёзны, насколько осознавали своё предложение. «Как мне лучше ответить?.. Он побледнел…» — спрашивал себя Бакуго, видя, как быстро Мидория начинает глотать молочный кофе в попытке усмирить бьющееся сердце и вишню, опасливо замаскировавшуюся под виски. Они смотрели друг на друга с минуту, не отвлекаясь больше ни на что, и даже при всём желании брюнет не смог бы отвести сейчас глаз. Бакуго стоял перед ним прямо, твёрдо, но в этой напряжённой линии плеч и в этой паузе, растянувшейся на десятки ударов сердца, сквозила тень сомнения. Не страха — нет, Катцуки точно не боялся, но осознавал. Осознавал, какую крупную карту ему предложили, и теперь наблюдали, сможет ли он правильно её разыграть. Мужчина не сказал бы, что никогда не задумывался о том, каков сам по себе Акиро, о котором так часто говорят. Что это за ребёнок? Какой у него характер? Перенял ли он какие-то милые черты брюнета или, быть может, тот научил его, например, иностранным языкам? Насколько он на него похож в обычных мелочах, в повадках, в манере говорить, в том, как улыбается или морщит нос, если чем-то недоволен? Будет ли он смотреть на него с интересом или с недоверием, примет ли сразу или настороженно упрётся взглядом, словно пытаясь разгадать, кто перед ним стоит? Готов ли Мидория поделиться с ним этими ответами? — Ты уверен?.. — только вот нахмуренные тонкие брови уже ответили на этот вопрос. И нужды спрашивать ещё раз не было.