Мираж моих воспоминаний

Там кто-то в бездне рукоплещет и в сердце своём носит храм.

Латает в нём каждую трещину, и говорит там с собой по душам.

Но со временем искривится любая гримаса, сколько её не ровняй.

Бриллианту, но не алмазу — прощается даже самая острая грань.

Отголосок произнесённых брюнетом слов тревожил сердце даже спустя неделю, когда всё ближе подбиралась дата его дня рождения. Это откровение буквально прижгло его к земле и мужчина впервые ощутил себя настолько двусмысленно. Он был бесспорно счастлив тому факту, что ему решили открыться и не просто в какой-то мелочи, а в чём-то откровенно важном и личном, доверяя ему самое дорогое, но в то же время… переживания поглощали его. И это волнение шло по нарастающей, когда он завязывал себе галстук, стоя перед зеркалом в спальне вечером, собираясь на очередное светское мероприятие, и иногда мельком замечая суетливо проносящегося на фоне омегу. В зеркале перед ним был нахмуренный и суровый человек, раздражающийся лишь от того, что ткань галстука постоянно спутывалась меж пальцев и заставляла наново перевязывать весь узел. Лишь от этой блядской мелочи. А что если он разозлиться перед малышом и тем самым напугает его? Или, как последний щенок, испугается сам, когда увидит этого ребёнка? Побоится, что всё-таки не сможет? Или тот его не примет? Все ожидания рухнут и станут- — …Катцуки? — донеслось сбоку и мужчина резко скосил взгляд через зеркало, на подошедшего и начавшего собираться около него брюнета, — Ты чего? Мне кажется ты о чём-то сильно переживаешь, нет? — и это нежное «Катцуки» возымело на него возможно слишком большое влияние. Но неспроста. Его всё чаще начали звать по имени и, Дьявол, каждый раз от этого Бакуго невольно сглатывал, медленно привыкая к тому, что он теперь «Катцуки», а не какой-то там Бакуго. Интересно, а как его будет называть Акиро? Бакуго-Сан, да? Зная его принца — да. Но спрашивать об этом сейчас мужчина не спешил, и он всё ещё не желал спешить с тем, чтобы называть своего принца по имени. Хотя иногда из его уст почти произносилось начало терпкого «Изу-». — Я просто волнуюсь… — но сейчас честно ответив, мужчина продолжал смотреть то на себя, то на омегу в их общем отражении и уточнил, — О нашем будущем знакомстве… Я ведь совсем не знаю Акиро. Что-то общее: имя или возраст, но… — замявшись, чтобы с выдохом вновь попытаться завязать на себе галстук, кривясь на своё хмурое лицо, — Вдруг я покажусь ему злым или что-то вроде… Ты видел моё лицо? Я почти якудза. Тот всё никак не хотел обретать ровный двойной узел. Пока к нему не притронулся кто-то второй, более умелый, чьё тепло ладоней мелькнуло у шеи — мимолетное, как касание крыла мотылька. Тогда-то он завязался идеально. Словно издеваясь над ним всё это время и нежно подмечая, что без этого нежного человека под боком — он теперь не сможет. Хитрая ткань. — Не говори чепухи. Какой из тебя якудза? — длинные пальцы ловко разгладили её, но не спешили отпускать сам аксессуар, приглаживая тот поверх рубашки, — … А вообще Аки обожает «страшных». Он ведь рос среди моих друзей — Тецу, Брайн, Сумато… Не то, чтобы они «святоши». — ностальгический смех расплылся вокруг мужских ключиц, — Так ты хочешь больше узнать о нём? Я могу тебе рассказать. Правда мой взгляд субъективный, но всё же, если ты хочешь… — а после малахиты осторожно поднялись к рубинам, подождав, когда те одобрительно сверкнули, и в ожидании затаились. Услышать что-то подобное возжелалось не потому, что было «полезным» или «утешающим», помогая узнать ребёнка наперёд — нет. Сердце забилось чаще от совсем другого. Когда пухлые губы раскрылись, тихо рассказывая ему, сперва о каких-то незначительных деталях, вроде тех, как однажды прочитав ребёнку энциклопедию, Мидория заметил у того интерес к морским обитателям. Или, как едва не спалив карамельную конфету на палочке — брюнет удивился, когда мальчик всё равно пожелал её съесть, говоря ему что это «вкусно». Таких рассказанных моментов было до безобразия много. И брюнет запоминал с теплом каждый, не миная деталей, которые были как стежки в цельном полотне — едва заметны, но внимательность к ним ясно демонстрировала то, насколько омега души не чаял в этом Аки, коего почти никогда не называл полным именем. Даже акулу рассекретили из-за этого маленького факта, и заалев, брюнет выложил тогда всё, как на ладони. В основном, из более позднего периода, ведь, как мужчина узнал, Мидория растил этого малыша практически в одиночку с тех пор, как тому исполнилось всего каких-то три года. Его принц по сути полностью его воспитал и заменил этому малышу родителя. Стал ему… папой. Но главнее было то, что за всё время, что омега делился этими эпизодами многолетней давности — он улыбался. Нет, не просто улыбался. Он светился от счастья как солнышко. Или путеводная звёздочка на небе в зимнюю ночь. Рассказывая о рассудительном характере мальца — он строил забавные гримасы, пародируя лицо ребёнка, а о раннем принудительном взрослении последнего говорил с поникшими уголками губ и потемневшими глазами. В тюрьме иначе было нельзя. Но он хотел иначе. И говорил об этом прямым текстом, судя по всему, чувствуя себя виноватым за то, что вопреки собственным амбициозным возможностям — не смог дать малышу нормальное детство. То, на которое ребёнок имел право. И то, которое уже не восполнить. И Бакуго не сводил с этого глаз. Чувствуя, как он сам невольно приулыбается на смешных эпизодах, рисуя у себя в голове набросок образа мальчика. Кого-то не чёткого по краям, но ярко сияющего посередине. — Он словно делает тебя самого вновь маленьким… — и заканчивая свой длинный монолог кроткой фразой, брюнет отошёл от него на шаг, поправляя ворот его чёрной рубашки, — Как только ты увидишь его… Ты поймёшь о чём я говорю. — пока глаза напротив задумчиво утонули в нём же. — Думаешь, мы сможем найти общий язык? — и тогда мужчина аккуратно поинтересовался, почему-то ожидая сразу услышать ответ. Только вот ничего не последовало после его слов. Чужие губы замерли в неуверенности. Человек напротив глубоко задумался и не смог однозначно сказать уверенное «да». Бакуго же не стал настаивать на ответе. Он понял его. Однако Мидория, покусывая губы, не прекратил от этого пытаться подобрать «правильные» по его мнению фразы, которые так и не захотели вставать в ряд, из-за чего молчание затянулось. И словно ровным шагом снега легло на плечи, напоминая им обоим насколько это — судьбоносная встреча. Это чувствовалось только при одной лишь мысли. От этого потели руки и сохло во рту. Возможно даже больше положенного. Но Мидория понимал, что он мог думать что угодно и соврать что угодно, но реальность могла оказаться далёкой от его планов. И поэтому, когда Бакуго решил подойти чуть ближе, а брюнет свёл брови от виноватой неловкости — тонкие мужские губы тронула улыбка, невесомо поцеловавшая напряжённую складку на бледном лбу меж бровями, задержавшись на ней дольше положенного. Тем самым говоря, что он может «не отвечать на этот вопрос». Потому что ответ уже был ним услышан. И это подействовало. — Если честно… я тоже немного переживаю, — глубоко выдохнув, Изуку повернул голову к зеркалу и заметил, что альфа сделал то же самое. — Я никогда не планировал знакомить Акиро с кем-то вроде тебя. Думал, что поставил крест на любви — или на чём-то, что хоть отдалённо её напоминает, — он пожал плечами и усмехнулся с какой-то кривой самоиронией. Альфа лишь понимающе поджал губы, взглянув на него и небрежно убрав тёмную прядь волос за ухо. — Поэтому мне казалось, что и думать об этом не стоит… Но, как видишь, я ошибался, — омега улыбнулся, и в ответ получил мягкое поглаживание по щеке, — Кто ж знал, что в моей жизни появится «якудза», ха? Неловко усмехаясь на очевидное подстрекательство, сказанное высоким голосом, но так тихо и любовно, что Бакуго невольно захотел продлить этот момент подольше, врезаясь глазами в ровным профиль пред собой. Малахитовые радужки сияли, как теплая жаровня, и если бы им не нужно было бы никуда ехать, то возможно на мужской усмешке это бы разглядывание не закончилось. У Бакуго было подлое пристрастие щекотать его в такие моменты, уваливая на любую мягкую поверхность, или на себя. И очень часто такая щекотка… переходила в хлюпающие поцелуи и обжимания на различных поверхностях. Таких, как кухонный стол, к примеру. «Чёрт, о чём ты думаешь, идиот?.» — стыдливо усмехнулся альфа. — Ты… — и с лёгкостью обратил всё его и своё внимание на себя всего одним вопросом, — Он ведь в детском доме сейчас? Омега посмотрел на него через зеркало, рассматривая то, как мужчина всецело развернулся к нему всем телом, отражаясь теперь почти в профиль. Плечи виновато опустились, а глаза разорвали контакт, прищипывая собственную рубашку к специально натянутым подвязкам, пытаясь тем самым хоть немного отвлечь себя от неприятных воспоминаний. Но едва ли руки освободились, как внимание вновь поглотили минувшие ночи за алкоголем, когда он жалел о своей неспособности просто забрать ребёнка к себе. Смотрел на бокал и приумножал распылитель альфа-феромонов с запахом сандалового дерева. Надеялся, что тот его, как обычно, успокоит, но тот лишь заставлял трястись пьяные горькие плечи. Потому что настоящий сандал был от него преступно далеко. — Да, ему пришлось туда переехать немногим раньше того, как меня выпустили. Больше не осталось тех, кто смог бы за ним присматривать. — пальцы в кружевной ткани поджались на столешнице, заставляя с горечью осознавать собственное бессилие в тот момент снова, — Я надеялся, что ему неплохо там живётся, ибо сам я не мог приехать и его навестить. Это могло плохо на него повлиять. — когда выйдя из тюрьмы он уже знал, что ребёнок находится в детском доме. И не смог сразу его забрать оттуда. Есть много «но», разумеется есть, однако всё это было так условно, что порой казалось, что лицемерно. Он стремился защитить его от окружающего ореола внимания, на время словно забывая о маленьком человеке, который где-то там его ждёт. Конечно, он не забывал. Но для ждущего Акиро те месяцы тишины вряд ли прошли бесследно. В итоге не навредила ли его защита? Он даже не до конца уверен в том, как ребёнок отнесётся к нему, когда он впервые приедет лично за год того времени, что они не виделись. Он может быть настолько обижен, что даже не захочет увидеться с ним. Взгляд, дрожа, упал на свои же пальцы, и брюнет опустил веки, дабы не видеть их, почти стискивая зубы. «А что, если всё действительно обернётся вот так?» — …Но ты ведь не хочешь, чтобы он жил там всегда, верно? Я вижу, что он очень дорог для тебя, — и Мидория открывал их, пока у него чувственно не спросили, делая небольшую паузу, — Ты ведь думаешь о… семье? О своей собственной семье я имею в виду, — заставляя тут же вскинуть брови и впиться глазами в зеркало, неловко ёрзая на месте, но всё же не отворачиваясь и не уходя, что для Бакуго это было сигналом, что всё-таки не только он задумывался об этом. Такие мысли посещали и принца, который слегка засмущавшись — дёргано отпрянул от туалетного столика. «Мог ли он думать в таком ключе не только об Акиро, но и о нас…?» — взгляд мужчины смягчился, а рукой он задумчиво зачесал волосы назад, размышляя об этом, но от самой мысли веяло фантастикой. Однако так ли это было невозможно, как ему думалось? Что если он прав? — Я… О какой именно семье сейчас идёт речь? — пусть и отвечали ему сейчас с неловким смешком, но это ведь означало то, что те слова Круглолицей были правдой, — Я люблю его… — и пока брюнет скромно улыбался своим мыслям, продолжая, — Я полюбил его внезапно и тогда думал, что это пройдёт, словно простая привязанность, но с каждым годом этот ребёнок рос на моих глазах. Я его воспитывал, учил и растил, как мог в свои-то двадцать с лишним. А потом он стал частью меня. — и весьма откровенно заканчивая, делая паузу, вглядываясь в собственные бездонные глаза, отдающие страхом в отражении зеркала, где сощурились, — Поэтому я хочу вас познакомить. И я благодарен, что ты пошёл мне навстречу. Но я не понимаю- — но его полу истеричный тон приглушили размеренным и тягучим, словно мёд: — …Я спрашиваю тебя о том, что будет после этой встречи. Мы оба понимаем насколько она важна, — именно этот феромон распространился вокруг него и Мидория, подметив, как мужчина опёрся бедром на столешницу туалетного стола замолчав, чуть напрягся, проговаривая тихое и перехватывающее дух, — Tu… veux l’adopter? «Ты… хочешь усыновить его?» — после которого, положив руку ему на талию, на него взглянули со сложным выражением лица. Ему было страшно смотреть в эти глаза прямо сейчас. А Бакуго наоборот больше всего на свете хотел сейчас посмотреть в искренние изумруды, которые ранее встречались с ним в отражении. Да, бесспорно брюнет хотел этого. Не знал как сказать и потому желал, чтобы непроизнесенные слова остались за занавесом. «Я не знаю, что на это ответить…» — поэтому от него озадаченно спрятали глаза, нервно поджимая губы и обнимая себя руками. Поэтому белая ткань сжалась пальцами, вместе с шелестом сетчатых вышитых рукавов блузки. На них были орхидеи. Почему-то рубины невольно заострили на этом внимание, когда низкий любимый силуэт судорожно отвернулся от него, закрываясь каскадом волос, а в комнате потихоньку стал угасать даже тонкий кислый запах вишнёвого алкоголя, который всё это время сопровождал их диалог. Бакуго не стал его останавливать. Пока. Для него тогда — в больнице — не было открытием то, что его принц любил детей. Тот сам напрямую упомянул об этом однажды, когда речь зашла о наследниках. Мужчина так же помнил, как Круглолицая тоже зареклась об них, едва ли они затронули прошлое его принца, о котором мужчина знает только силуэтно. И он так же помнил, как ему сказали, что брюнету, по сути своей, было плевать Тодороки ли станет отцом его детей или кто-то ещё. То есть, по мнению его принца, разве это не значит, что, условно, обойтись можно и без отца? «Блядь. К чёрту этого ублюдка.» — Бакуго почти поморщился от отвращения при воспоминании об этом уроде, но смог сдержаться, чтобы его негласные размышления не выдались затихшему брюнету красноречивым тоном голоса. Тот брюнет быстро считывает. Даже через зеркальную гладь. Иными словами, разве это не означает, что семьёй Мидория своего тогдашнего женишка никогда не считал? Что для него семьёй, если не считать долг перед родителями, над которым он пашет, как проклятый, были всегда дети? И видимо только они. Может ли так быть, что на фоне ситуации в своей семье, а после и с Двумордым ублюдком, брюнет однажды решил попросту обойтись без «третей фигуры» в доме? Обезопасить так всех? Себя и, разумеется… детей? Это было бы весьма дальновидным решением, очень присущим ему. Но в таком случае, что омега думает о перспективе семьи не просто с «папой и малышом», а ещё и… с отцом? С кем-то, кто так же может воспитывать и растить ребёнка вместе с ним? Воспринимает ли вообще омега такое «семейное гнездо»? Или до последнего будет считать его потенциально опасным? Так подумать, проверить его поведение можно будет только, когда рядом действительно появится ребёнок, о котором нужно будет позаботиться. Говорить они могут сейчас о чём угодно, но настоящая реакция проявиться лишь тогда. И проявиться естественным образом. На уровне инстинктов. Только тогда можно будет сказать, доверяет ли ему омега в достаточной степени, чтобы вверить заботу о фактически своём ребёнке. Сейчас он очевидно никто в этом уравнении, пока не докажет, что имеет право называть хотя бы переменной. «Весьма справедливо.» — спокойно бы закончил Бакуго, но напрягся, когда неожиданно услышал долгожданную речь, отвечающую на его непреднамеренно скрещенные на груди руки. — …Я не хочу это решать сам. Ему уже девять. — которые дрогнули, чувствуя, как что-то обжигающее поднимается из нарочито холодной души. То, что медленно палило уязвимую фигуру рядом годами, — Поэтому я хочу спросить у него это лично. Всё-таки быть моим сыном это огромный груз на плечах. Но… я был бы счастлив, если бы он согласился. Это правда, — «Вот оно» стрельнуло в светлой голове, — Но даже если нет, то я… всё равно не оставлю его. Прости, если это так внезапно, я должен был сказать о своих намерениях раньше. — и кажется это было своеобразным ответом «да» на его вопрос. Аккуратным, не резким. Словно брюнет боялся категоричной реакции на всё, что сейчас говорил. И Бакуго посчитал своей обязанностью донести, что «бояться» здесь нечего. Омеге ничего не угрожало. И незнакомому малышу тоже. Им никогда не будет угрожать что-то, пока он рядом. Только вот Мидория в это не верил. Какими бы словами, действиями или феромонами мужчина не пытался апеллировать. Мёд расслаблял лишь утончённые плечи, поднятые будто от собачьего холода, но не напряжённо восставшую душу. К тому же на него всё ещё не смотрели. Огородились, как могли. И даже через зеркало, когда альфа хотел посмотреть в чужие глаза — он попросту не смог встретиться с ними, потому что те истошно боялись встретиться с его, нарочно устремляясь в сторону. И его принц, такое ощущение, что боялся не столь его слов, а скорее его… молчания? Знал бы Бакуго, как был прав, смотря на восковую одинокую фигуру перед собой, то не продолжал бы потерянно молчать. Потому что Мидория выглядел гораздо хуже, если бы прямо сейчас мужчина мог увидеть его застывшее в горьком осознании лицо. Словно боявшееся, что блондин может попросту обойти его и выйти из комнаты молча, а после и из квартиры, чтобы потом сказать, что больше не вернётся. И пусть брюнет умом понимал, что, если бы мужчина и хотел расстаться, то сделал бы это иначе — не вот так, не молча, — и что до этого альфа вроде как уже согласился на его предложение… Но поток тревожных мыслей было уже не остановить. Они наматывали этот клубок толстых шерстяных ниток и просто с затаённым ужасом ждали, когда же нитку начнут истончать. Когда лезвие подставят к волокнам, проводя по ним огромным тесаком. — Изуку, тебе не нужно извиняться. — и чужие слова не слышались, — Я серьезно. Я понимаю, почему ты тянул с этим. Просто… — мужчина глубоко вздохнул, а брюнет болезненно зажмурился, мол, «Сейчас…», — если он твоя семья, то он и моя семья тоже, ты понимаешь это? Понимаешь, что это будет значить…? — но змеиные зрачки могли только молчаливо расшириться. Нить так никто и не перерезал…? А тишина, словно густой дым сигаретного табака, прорезалась лучом уж совсем нереальных слов. Правда ли его слух его не обманывает? Или у него, быть может, от хорошей жизни уже галлюцинации начались? «Чего ты боишься? Скажи мне.» — мужчина не торопил его с ответом, но подходил ближе, и положил ладонь на хлопковый бок кружевной рубашки, слегка сжав его, тем самым приподнимая ткань, и оголяя ещё больше одни из чёрных эластичных подтяжек, которые держали не только подол блузки, а и чёрные высокие носки. Сейчас не время было разглядывать то, как эти резинки облепляли чужие бёдра в чёрных велосипедках, некогда испачканные следами его губ и зубов, которые уже сошли с фарфоровой кожи, как краска после дождя. Пусть в мужчине и бурлило бесперебойное желание сделать их там перманентными. Но не сейчас. Точно не сейчас. Поэтому альфа убрал с них свой взгляд. — …Мне кажется, мы спешим с этим, нет? — и человек перед ним, положил свою руку поверх его, пытаясь отвести от поспешных доводов, — Вы ещё даже не знакомы и мы не знаем, как пройдёт это знакомство. Согласиться ли он или нет. Что будет дальше… — пока Бакуго, спокойно выслушавший его поток речи, наблюдал за дёрганой жестикуляцией, внезапно вспыхнувшей фразой, — Ты ведь даже не подозреваешь о том, как сложно быть не просто «кем-то», а, скажем… отцом, понимаешь? — которая разрезала всё на «до и после». «Ох, Дьявол, я идиот.» — раскрыла все карты ещё до того, как они были повёрнуты рубашками вниз, — «Нет-нет-нет-нет…!» — когда Мидория осознать эгоистичное желание, проскользнувшее в зачатке своих слов. Тело онемело, совершенно не подчиняясь тому громком пульсу, который слышали, казалось, они оба. Первой реакцией было дёрнуться. Убежать. Извинится? Свести всё в шутку, в конце концов…? Эти немощные мысли, как птицы в клетке сменяли одна другую, пока малахиты не могли сфокусироваться ни на чём ином, и пока Бакуго не осознал, что от этих слов у него тоже участилось сердцебиение. Простая помарка. Но рдяные радужки озарило незнакомым чувством тепла, которое невольно вызвало в нём… рычание? Негромкое, почти мурчащее, но заставившее брюнета под боком проснуться от наваждения и встретится наконец с его глазами, а не с гнетущей тишиной. Бронзовая ладонь прижала мягкое тело к себе, облепляя его мёдом ещё более густым, чем ранее и медленно мужчина понимал, что эти движения ним даже не осознаются — делаются на автомате. Словно так и должно быть. «Катцуки…?» — этот вопросительный размеренный голос вызвал лишь улыбчивый вздох и желание прижаться щекой к тёмной макушке, любовно потеревшись о её мягкие пряди, ещё не уложенные лаком или спреем для укладки. Мужчина любил именно их: домашние и беспорядочные, слегка щекочущие нос спелой вишней. Порой они напоминали ему кроны вечно зелёных деревьев. — Не подозреваю. — согласился он, ведь ему взаправду нечем было крыть, — Я в этом дилетант. Но я знаю, что ты его любишь, и… будешь делать всё, чтобы стать для него папой. — и он услышал, как Мидория сглотнул, смотря на него в отражении зеркала своими честными глазами. Те вот-вот и окропит дождь, — И это значит, что я сам приложу все усилия, чтобы стать ему достойным отцом. Если ты мне позволишь, конечно. — потому что для себя он, возможно, уже всё решил ещё тогда, когда ночью в обнимку засыпал с этим маленьким принцем после предложения последнего. Он мог волноваться, но быть неуверенным в этом — он себе позволить не мог. Да и было бы это обманом. После бессонной ночи в размышлениях с весами в руках — Бакуго понимал, что речь весь их диалог идёт именно о том, как быть «отцом». Ни мужем, ни зятем, даже не папой — нет. Отцом. Мидория быстро понял, что «сболтнул лишнего», ведь, очевидно, не был готов с ним говорить на эту тему прямо. Хотел лишь поинтересоваться, чтобы для себя сделать выводы потом. И если бы не воля момента, то мужчина бы мог только догадываться об серьезности этого вечернего разговора. Но мысли и глаза брюнета были честнее, чем его язык. И вот этот вопрос остался в зубах, как найденная в вишне косточка. Из всего монолога именно он был самым важным. Впрочем, казалось, что сам монолог был создан только для того, чтобы задать этот вопрос. Неосознанно. Скорее всего неосознанно. Одни только плечи, что были приподняты в напряжении, дёрнулись, как и разгладилось лицо, не ожидавшее, что он так прямолинейно поделится мнением насчёт той темы, что, наверное, задевает брюнета даже более цепко, чем чёртово замужество. Семья… конечно же омега думал об этом. Он мог даже не задавать ему такого вопроса. Всё было очевидно. Как и то, как для его принца важна тема этой безусловной любви, которую он вечно пытается найти, блуждая с факелом в погожий день. Из-за опыта в своей жизни брюнет мог просто привыкнуть к тому, что «безусловная любовь» относиться только к родительско-детским отношениям. Он ведь любил свою мать безусловно. И нет ничего неожиданного в том, что теперь парень считает, что любовь детей намного более долговечна и чиста, чем всякая другая. Он судит по себе. И в то же время по своим родителям. Ведь очевидно, что «своей семье» он будет отдавать лучшее. Будет лучшим папой. Тем, кто защитит и всегда встанет на твою сторону без каких-либо условий. Станет лучше… чем его собственный отец. Это было видно в том решительном взгляде, который, несмотря на свою уязвимость, противостоял алой лаве в мужском взоре так, словно та уже стала застывшей магмой. Мидория решил для себя всё уже достаточно давно, и похоже не говорил этого по причине того, что боялся, что его желание разрушит их отношения. Возможно отчасти эта тема была одним из камней преткновения в том, что брюнет был уверен, что его, в конце концов, бросят. Он готовился к худшему. И сейчас, когда это «худшее» не случилось — обескуражено и настороженно посматривал на него, позволяя прижиматься к своим волосам и обнимать, но лишь до того, как не набрался сил, чтобы аккуратно начать: — Слушай… — выдыхая, и поднимая со стола свой тональный крем, открывая крышку, — Я ценю твоё желание и заинтересованность всем этим. Серьезно. Но давай продолжим этот разговор, после того, как ты с ним познакомишься, ладно? — и на секунду поворачиваясь к нему, слегка отстраняясь от его прищуренных глаз, — Но спасибо. — Тут не за что меня благодарить. — Как скажешь. — но он уже поблагодарил и рассмотрел себя в зеркале. Пережившее столько эмоций последовательно — его лицо посерело. Изуку аккуратно приподнял пальцами свои щеки и рассмотрел нос с белёсым следом. Никому из светской элиты не нужно знать о его состоянии, знать о его самочувствии, о его… шрамах. Поэтому брюнет и взял тон, желая скрыть этот оттенок кожи, но прежде чем он выдавил продукт на пальцы, басистый голос обратился к нему, убирая с его лица ещё торчащие во все стороны пряди волос. — Мой принц? — на которое не отвлекаясь вопросительно промычали, — Ты уверен, что тебе так необходим этот слой крема на лице? — О чём ты? Без него макияж будет выглядеть не очень. — а потом пожали плечами, выдавливая косметику на тыльную ладонь руки, чтобы после с неё нанести на кожу лица, — Да и они сами по себе привлекают излишнее внимание. Для СМИ сейчас это будет таким лакомым кусочком, в особенности, когда каждая деталь моего облика подвергается оценке. — и с усмешкой скрыть все те поцелуи солнца, которые Бакуго совсем недавно целовал, пересчитывая каждую, — Я не могу позволить себе быть слишком открытым. Он готов был поспорить, что ни одна веснушка не осталась без внимания. И в учёт идёт не только лицо. Плечи, шея, бёдра… Он не виноват, что они везде. А теперь его поцелуи закрашены чем-то бежевым и припудрены сверху. Бакуго наигранно выпятил губу, обречённо вздыхая на это, за что получил пальцем в бок и тихий смешок. Напряжение потихоньку спадало и поэтому мужчина повторял это, пока макияж и вовсе не был завершён. К моменту, когда омега решающе завертел в пальцах кисть для румян — Бакуго уже ставил ему плойку для нагрева, не понимая отчасти, зачем кудри нуждаются в завивке. Ему просто кивнули рукой, мол, «Не думай об этом», а сами аккуратно стали вертеть инструмент в руках и сбрызгивать остывшие завитки лаком. Последним шагом был наряд, который с каждым разом в аренду брался всё более сложным, с вычурными элементами одежды, скрашиваемыми лишь одной проводной линией — белым трауром. Но более этого тешил факт, что образ, который на себе сегодня носил омега — был взят на аренду за его деньги. Пусть с препирательствами, закатыванием глаз и недовольным бурчанием. Но за его. Эти «его деньги» постепенно превращались в их «общие», изредка разбавляясь оплатой Мидории… ну, бензина например? И то, только потому что для брюнета это было принципом. Так весь наряд из белого шёлка, с корсетом на талии и свободными штанами в пол, летающими от каждого грубого шага — дополнился сетчатыми рукавами с вышивкой, которые удивительно сочетались с кружевом блузки и белыми кожаными перчатками. Лишь две детали выбивали этот светский образ на уровень гораздо выше оговоренного публикой — тяжёлые жемчужные серьги из матового серебра, словно искусственно состаренные, которые звенели от малейшего наклона головы и даже на вид смотрелись лишней тяжестью. Но его принц сказал, что они хорошо выглядят. Что ж, ладно. Куда ему спорить? И ещё одна деталь… На голову было аккуратно прислонено такое же жемчужное украшение, ниткой перламутровых камней заслоняя ровный пробор. Но всё это растаяло, как первый снег, когда Бакуго лично вплёл в эти заплетённые волосы полупрозрачную вуаль и развеял её после по спине и плечам, видя, как белый шелк струился по аристократичной осанке, как лунный свет, застывший в материи. Эта вуаль чем-то напоминала ему свадебную фату. В горле пересохло. А достойны ли эти ублюдки вообще видеть такую красоту? «Впрочем, пускай смотрят и локти кусают.» — усмехнулся альфа, и положил ладони на мягкие плечи, теперь утолщённые плечиками белого пиджака, нежно проводя по ним, и прислоняясь к шее, но аккуратно, чтобы не разрушить причёску. Её он потом самоотверженно будет защищать от порывов ветра, когда они выйдут из подъезда. — Ты всё-таки планируешь затмить их королевским облачением? — «Именно так», рассмеявшись, подмигнули ему, нарочито игриво откидывая рукой волосы назад, — Что ж, тогда я даже не буду жалеть этих ублюдков. Тем более, когда они сами виноваты, что могут видеть только такую красоту. — а он мог лишь поцеловать чужой висок, снова тихо рыча, словно ластящийся кот. Мидория сказал бы, что это было больше похоже на мурчание. Сегодня было впервые, когда он слышал подобный звук от альфы в свой адрес, но не придал этому значения, просто продолжая таять в чужих объятиях. В то время как мужчина незаметно оставлял на нём свой аромат, медленно понимая с затуманенными глазами, что его поведение начинает вторить дате в его цикле. Бакуго ещё с того дня проверил её на всякий случай, чтобы избежать непредвиденных заминок, и обнаружил, что до его гона осталось не так много времени. И об этом стоило бы сообщить брюнету, чтобы понять, как они будут проводить его. Раздельно, когда он просто уедет на какое-то время к себе домой, или… вместе? Здесь? Обустраивая своё ложе по вкусам и нравам друг друга? И спросить у него об этом нужно было сейчас, пока его феромоны не особо отличимы от привычных. Когда их ещё не заметили, а просто озадаченно рассматривая его сощуренным взглядом. Но пока он просто примет таблетки. На всякий случай. Возможно, на подкорке Мидория уже подозревал в чём дело. Просто сам ещё этого не осознал. Ведь когда Бакуго, вволю пометивший запахом насыщенного медового бренди слегка озадаченного этим действием парня, мягко отошёл от его спины — тот ладонями приподнял свои ювелирные украшения, открыто кривясь на их вес и образ в целом: — Но теперь мне кажется, что серьги здесь лишние. — говоря это разражённым и выдохнувшим тоном, — А тебе? И выглядя, обокравшим какого-то дворянина вором, внимательно рассмотревшим коричневый костюм своего спутника, алая подкладка которого прекрасно резонировала с бордовыми, потемневшими глазами, что оценивающе оглядели его и спустились к шее, тихо вдыхая его аромат вишнёвых духов — новый флакон расходовался крайне быстро, ведь брюнет пользовался ним каждый день. — Et je crois que je suis à nouveau tombé amoureux de toi. «А мне кажется, что я влюбился в тебя ещё раз.» — но для мужчины он был куда прекраснее любого дворянина. Кем-то, даже выше, чем принц. «Люблю его.» — может быть — Королем? Королём, чья спелая вишня была раздавлена подошвой дорогого белого оксфорда, едва ли они вышли из дома. Бакуго с удовольствием вдохнул дымчатый виски. *** Красное полусладкое вино она теперь могла спокойно пить только на таких мероприятиях, где Шото в большинстве своём витал где-то между чужих столиков, а не возле неё. А то и вовсе отсутствовал, как сегодня. Впрочем, оно и к лучшему. Она может спокойно выпить алкоголь, который к тому же помогает ей собраться с силами, чтобы осмелиться подойти к тому, кто уже пришёл и стоял в обществе «лучших из лучших». Да и к тому же, видеть своего мужа после недавнего диалога ей лишний раз не хочется. Она ждёт, когда Шото извинится, но вот прошла почти неделя, а тот всё так же пропадает по ночам и приходит под утро пьяный и спящий на диване. Она не стала рассказывать об этом свёкру, но… её посещают тревожные мысли о том, где он пропадает по ночам и почему от него всегда пахнет травяными лекарствами?.. Что ж, она спросит об этом позже. А пока нынешняя миссис Тодороки, которая была всё же более лояльна к своему свёкру, чем её муж к своему отцу, заранее созвонилась с ним, кратко рассказывая о своих намерениях и спрашивая делового совета: «А стоит ли?» У них неплохие, пусть и не особо близкие отношения, и что сказать? Тодороки Энджи определённо был польщён её желанием постараться как-то исправить их ситуацию в глазах телевидения и зевак, знающих историю за этим занавесом только со слов бизнес-телеведущего, вещающего свежие новости в шесть или семь утра — не то чтобы омега помнила точное время. А после их повторяли. Никто не интересовался правдой, но тот фурор, который последовал за взрывом этого конфликта, не обошёл стороной никого, кто мало-мальски приближен к высшему бизнесу. Единственное, в чём сомневался её власть имущий свёкор, так это в том, что Мидория захочет выслушать её на глазах у всех, в особенности после его слов о «гнилом перформансе» Шото, о котором последний должным образом не подумал и в итоге во второй раз чуть не похоронил их семью под гнётом истории. Её пишут победители, а выиграли в этот раз точно не они. Теперь платят за свой проигрыш, и как бы эта сумма ни возросла из-за желания Момо. «Но можно ведь оспорить это?» — подумала тогда девушка, сидящая в личном автомобиле и мнущая ногтями натянутую чёрную обивку салона, оставляя на ней полумесяцы. Ей было интересно спросить, о каком таком втором разе идёт речь, но она не стала. Лишь продолжила внимательно слушать тембр, приглушённый телефонной трубкой: — Впрочем, ты — омега, и это может сыграть на руку, — после чего недовольно дёрнулась на эти протянутые деловитые слова, — У него всегда было особое отношение к таким, как ты. Не мудрено, сам ведь такой же, — и когда на фоне налили что-то в стакан, скорее всего виски или ром, Момо невольно прищёлкнула языком, стараясь не думать об этом косвенном оскорблении, — Я всегда думал, что эта его «мягкость» однажды может пригодиться. Только вот Момо эту «мягкость» могла назвать по-другому: солидарность, возможно, самую малость милосердие. Альтруизм… но что-то подсказывало, что это очень маловероятно. Он размышлял о каком-то пакете акций, но девушка в это уже не вникала, лишь спросила, можно ли ей всё-таки так действовать, и после недолгого молчания и щёлканья ручкой ей приземлённо ответили, сбавив в голосе последнюю веселость и делая глоток. От такой жизни, как у Тодороки Энджи, часто пьют или… курят. — Будь умнее своего мужа, Момо. И, я надеюсь, что ты не сделаешь хуже, — после чего отключились, оставив гудки сопровождать внезапно затихшую с водителем машину. Чёрные глаза повернулись через тонированное стекло ко входу и сощурились, слегка поджимая губы. Там уже заходили люди в красивых нарядах и под руку со своими пассиями, мерцая драгоценными камнями даже в циферблате наручных часов. Сердце нервно постукивало в корсете синего платья, а брови, обычно приподнятые в вежливой улыбке, взмолились, как перед каторгой. Ей было страшно идти и разговаривать с ним. Страшно просто смотреть в его сторону от осознания, что он может с ней сделать, и вспотевшие руки только подтверждали её нервозность. Она вышла из машины, отряхнула плотно завязанный конский хвост и пошла в сторону входа, не встречая нигде своего мужа, ведь тот не захотел идти на такое «унижение», а потому, скривившись, с высоко поднятой головой зашла внутрь сама, слегка неуверенно ступая по паркету. Ей казалось, что её каблуки так и норовили застрять где-то между половиц. Но девушка могла лишь мило улыбнуться. Пусть ей до жути не хватало любимого высокого локтя, который смог бы её придержать, не давая упасть в пучины неизвестного страха. А когда она увидела Мидорию, стоящего в воистину надменном наряде, поняла, что он здесь далеко не рыцарь, как она думала, ищущий, какую бы ему принцессу спасти на этот раз. Он… чёртов король, разглядывающий придворных с присущей только королям высокомерностью. Стоял посреди небольшого круга господ и, встретившись с ней взглядом, даже не кивнул в приветствии, просто решая уйти за стол, медленно развернувшись и тяжело усевшись в своё змеиное кресло. С виду оно было обычным, но ощущалось ядовитым гнездом. И эта рука в кожаной перчатке, взявшая бокал, не раздавала милостыню. А её владелец, возникало ощущение, ненавидел всех в этом зале. Всех и каждого. Ведь не могла же только она видеть этот холодный, незаинтересованный взгляд, менявшийся лишь тогда, когда он смотрел на своих «друзей», и ещё больше смягчавшийся, когда изумруды косились на… Бакуго Катцуки. Момо замерла в пяти шагах от его стола, словно упёршись в невидимый барьер. Мидория вновь не поднял на неё головы и даже взглядом не удостоил, продолжая смотреть на боязливо подходящих к нему поздороваться людей, заискивающе и вежливо улыбающихся на абсолютно расслабленное лицо. И брюнет отвечал им без лишнего высокомерия или агрессии, но с видом человека, разбирающегося с налоговыми отчётами в разгар собственных похорон. Чуть сгорбленные плечи под идеально скроенным костюмом и бессознательное кручение фамильного перстня с внушительным изумрудом на большом пальце — всё это с тихим постукиванием по столу в такт тихому джазу из колонок — напоминало нервный ритм, сказала бы девушка. Он выдавал лёгкое раздражение. Вероятно, брюнет не хотел сюда приходить, так же как и её муж. Но во французском языке, который, как она знает, омега прекрасно освоил, есть одно крылатое выражение: «Noblesse oblige». «Благородное положение обязывает». И, о да, кто же, как не тот самый Мидория Изуку, будет придерживаться этих норм? Момо невольно улыбнулась этому и, затаившись, смотрела, как демонстративно брюнет делает вид, что не замечает её периферией, тогда как раньше мог за три версты ощутить её глаза у себя на затылке. «Неужто чутьё притупилось?» — с надменной улыбкой фыркнула она. Нет. «Не чутьё», — выдохнул бы Мидория, прекрасно осознавая, зачем синее пятно несовершенства в море безупречных фраков не отходит от него ни на шаг. Он мог скрыться от него за вуалью в волосах, но не мог скрыть своё выжидающее сердцебиение от себя самого, а оно в последнюю очередь хотело выслушивать чьи-то слезливые истории, в особенности те, которые он и так знал наизусть. Отослать её куда подальше? «Просто так» ему не позволит воспитание, хотя одно мановение ладони, и её бы под руки вытащила из зала его охрана. Но зачем? Он знает, для чего она вертится около него и мнётся в неуверенности сбоку, наивно полагая, что сможет смягчить такое незаслуженное наказание простым: «Извините, а не могли бы вы пойти мне навстречу?» Эта {suggestion} мадам полагала, что он должен посмотреть на неё и пригласить за стол. Только вот если бы её так оскорбили, пусть даже кто-то её статуса, то она бы уже ядом и пеной изо рта плевалась и била себя в грудь, требуя судебных разбирательств. Одна загвоздка. Момо, буравящая его взглядом, попросту не ровня ему, чтобы позволять себе такие концерты у всех на виду. Она права не имеет и прекрасно это осознаёт. Да и к тому же обижена она даже не на него, а на мужа, посмевшего так с ней обойтись. «Тварь ли я дрожащая или право имею?» — помнится, этими словами когда-то Бакуго, сидящий рядом с ним и спокойно жующий салат, описал муженька этой юной миссис, — «Хочет заслужить себе сейчас звёздочку с отличием за инициативу?» — Мидория фыркнул и глазами нащупал фигуру альфы, который впился в эту девушку взглядом, предупредительно морща нос. И, переняв алый взор, брюнет кратко подвёл этот «диалог без слов»: «Хватит», — устало сказали его глаза. «Она меня раздражает», — ответил ему взгляд кинжальный Бакуго. И что ж, Мидория мог лишь выдохнуть на это, отвечая нарочитыми любезностями очередному подошедшему к нему молодому человеку. Остановить её от этих унизительных попыток он не мог, а потому, пригубив вино, всё-таки дождался, когда девушка, набравшись смелости и сжав руки в кулаки, решилась подойти к нему. Со стороны это выглядело неуклюжим переминающимся детским шагом, словно разбив вазу, ребёнок боялся ругани родителей. Лишь, наверное, в глазах этой юной особы всё выглядело так, словно она поднимается на плаху. Она вообще не понимала всей картины происходящего сюра. Бакуго фыркнул и с раздражением отвернулся. А изумруды почти закатились на это театральное великолепие, пока кожа белых перчаток ощутимо потёрлась о бокал. Лишь одна Момо, трясясь от сковывающего чувства, бледнела, как выцветший пергамент, и как мантру повторяла про себя: «Подойти нужно достойно», как бы он подошёл. «Заговорить нужно тоже размеренно и величественно», как бы он заговорил. «И… попросить нужно с поклоном». И девушка почти открыла рот, чтобы поздороваться, но осеклась, когда её тень уже достигла белоснежных сидящих плеч, укрытых вуалью, и вдруг осознала, что Мидория никогда бы не попросил что-либо с поклоном. Стук её каблуков, остановившихся пред чужим креслом, показался ей слишком громким, а спокойно сидящая фигура вынуждала пальцы трястись, словно её ждало что-то страшное, едва ли она осмелится заговорить. Весь стол уже смотрел на неё. Весь, кроме проклятого «господина Мидории». Тот по бокалу прошёлся металлическим кольцом, и этот противный звон словно вытаскивал из неё жилы тонким филигранным пинцетом, обжигая холодным металлом горячее тело. Корсет платья сковал её ещё туже, прорезая верёвками холодную, вспотевшую талию, а глаза-ониксы, как их при первой встрече назвал Шото, прилипли к чужому профилю, как прокажённые, жадно ожидая, когда же на неё обратят внимание. Но перед ней лишь лениво покачивали вино. Александриты мельком скосили на неё взгляд, сдерживаясь, чтобы не скривиться на очередной ненужный ему разговор — полемику, которая не закончится ничем, кроме его головной боли. Девушка этого не видела и, возможно, знать не знала, но вокруг её скромной фигуры, так прямо подошедшей к нему, уже свилось гнездо стервятников, и у брюнета не хватило сил обвести этих мерзавцев взглядом. Публика уже ожидала от него зрелищ, посмеиваясь и глуша в себе перешёптывания о том, что эта юная особа здесь делает без мужа. И вроде как эти зрители были на его стороне, но он-то знал, что на самом деле они не поддерживают никого, кроме себя. Они могли лишь покорно ждать, когда высокопарно стукнет его каблук и он поморщит нос, несколькими фразами опуская абзацные женские монологи, которыми могли затараторить прямо у него над ухом. И Мидория понимал, чего все ждали. Знал, что его промедление на обычный подбор слов воспринималось театральной паузой, в ожидании кульминации которой все затихли. И потому, стукнув бокалом о стол, спросил: — Пришли просить за своего мужа? — и всё. И мир рухнул под её ногами, — Странно, ведь ваш муж за вас никогда не просил, — девушка задрожала перед ним, как ветвь под тяжестью грубой метели, — Но что ж, Тодороки Шото, к сожалению, всегда везло на слишком уж верных спутников. И миссис Тодороки могла лишь открыть рот, чтобы впервые попытаться хоть как-то достучаться до промёрзшего зелёного взгляда, без интереса смотрящего на неё. Им скучающе обвели её платье, а потом вновь примкнули червлёными губами к бокалу на столе, словно даже ответ её слушать не желали. Какое высокомерие было в этом красном полусладком, таком же, как она пила недавно для пущей «храбрости», что испарилась, словно её никогда и не было. Рёбра похолодели от такого тона, и весь зал сузился тенями до одного человека перед ней, который вновь замолчал, пока кадык дёргался от каждого глотка. От такой жизни, взаправду, часто пьют. «И курят.» — почти закончил её мысль Мидория.