Мираж моих воспоминаний

Поймёте однажды — последнего слугу нарекли вы царём.

От копеечной свечи, вы знаете, что души сгорать могут?

Мы с вами вроде и живём, как цари, но как люди умрём.

Осмелитесь ли вы править, зная, что никто, если что не поможет?

Доводы. Был ли в них смысл, когда на неё смотрели из-под ресниц с таким взором, словно она вещает о несусветной глупости, как кисейная барышня, не знающая, как устроен белый свет? Брюнет перед ней даже жалостью не проникся. Была б его воля, он бы и вовсе скучающе зевнул и попросил её уйти. Ей не помог даже внешний внимательный купол зрителей, ибо сейчас эта гурьба боялась лишний раз дыхнуть неправильно, видимо, прекрасно зная о том, перед кем тогда в новостях приносил свои извинения сам Тодороки Энджи. Нет, никто из них ей не поможет. Она зря сделала расчёт на то, что эти люди смогут хоть как-то повлиять на человека перед ней. С таким же успехом можно было прийти под ворота его компании, и эта умалишённая идея, возможно, сработала бы даже лучше. А люди вокруг… удивительно, как со временем она даже позабыла, что на них смотрят в компании этого молчаливо выслушивающего её человека. Словно они были под куполом, куда никакие пересуды не проникнут, побоявшись ступить на территорию, посыпанную змеиным ядом. Но сам «змеиный господин» не выглядел заинтересованным в этом всеобщем почитании и страхе и, по правде сказать, быть может, он сказал бы уйти не ей, а ушёл бы отсюда с удовольствием сам. Воздух гудел от немого осуждения — те, кто остался за стенами их купола, в своих безупречных костюмах и платьях, давно превратили светские собрания и гладиаторские арены. Кто из них сегодня был гладиатором? Очевидно кто. Но она знала, что чем дольше гладиатор сражается на арене, тем больше у него болезненных шрамов, на которые можно надавить. На точки морали и принципов, которые оставались нерушимыми в этой холодной голове, даже когда вокруг умирали поля из роз. И возможно, это была её единственная соломинка, которую можно будет использовать ради Шото. Только вот она не знала, что для её мужа ответ был уже выписан ручкой, и выписан резко — кружевная холодная рука ни секунды не колебалась. «И чем же закончится твоя эта исповедь?» — спросили уставшие глаза, устремившись меж лепестков икебаны. — Я лишь хочу справедливости, господин Мидория, — омега продолжал смотреть на них, и все женские слова, с заламыванием собственных пальцев в перчатках, не вызывали интереса, — Я согласна с тем, что мой муж перешёл черту и виноват, но лишать его должности и… — их с небывалой лёгкостью прервали, скучающе приподнимая брови: — И статуса — неправильно? — опуская взор на бокал, и Момо дёрнулась прежде, чем что-то знающая усмешка по живому разрезала фарфоровое лицо, — Интересно, он попросил вас об этом? Хотя нет, не думаю. Он ненавидит унижаться перед «бесполезными», — девушка нервно сжала зубы после этого сравнения и взмолилась бровями, глядя на утомлённое лицо, которое доселе внимательно слушало все её многочисленные доводы, — Вы пришли сами. Вероятно, думаете, что я милосердно войду в ваше положение, но я не святой, миссис Тодороки, — и сделало паузу, посмотрев прямо в тлеющие угли, — Никогда им не был. Мидория знал, откуда могла быть такая реакция. Сейчас даже горечь накатывала от всего абсурда той злополучной пьесы, за которой наблюдали его потускневшие радужки. Он ведь мог быть на её месте. Но судьба уберегла. Да, он потратил пять лет, но зато познакомился с Акиро и… Бакуго. Он бы не смог быть счастливым с человеком, который норовит всех назвать бесполезными, хотя скорее сам является пустым местом и натоптышем на ступне. И ведь Тодороки осознаёт это. А потому в глазах его жены, с которой они только недавно заключили долгожданный брак, уже чёрным пламенем полыхают послесловия обиды, унесённые тем ветром, что через звук джаза постучался в окно. — И я вправе, как и всякий человек, желать собственной справедливости. Как говорил… — «мой отец…» хотел добавить он, но на языке запекло, и вместо этого он, подцепив цветочную икебану на столе пальцем, с усмешкой процитировал: — …один человек: «Правда у каждого своя, и чужой жить никто не захочет». Так кто же вам сказал, что моя правда должна нравиться конкретно вам? Усмехаясь чему-то закулисному, чему-то, что померкло в этом смехе и стало непроницаемой маской, с которой вновь посмотрели на светловолосого мужчину рядом, и Момо готова поклясться, что чужие глаза с сожалением и пониманием уставились в изумруды. Холодные, как сталь, безжалостные, как сибирская вьюга… на них смотрели мягко и тяжело одновременно, словно молчаливым жестом обнимали сидящую внутри душу. А негромкое что-то французское заставило испачканные в вине уста благодарно улыбнуться и кивнуть: «Je suis à proximité». Девушка никогда бы не разобрала, что с парижского это означало: «Я рядом». А если бы поняла, то позавидовала бы. А когда она осмелилась тихо произнести: — Я разочарована вами, — омега даже не дрогнул, но смыл благодарность с лица, чтобы спокойно посмотреть вперёд — не на неё, а на кого-то несуществующего. И думал он тоже о ком-то несуществующем. Уже несуществующем. И брюнетка не прогадала. Мысли в чужой голове, обычно похожие на нескончаемый гул, вдруг стихли, как спокойный прибой после долгого шторма. Мидория думал не о ней и не спешил отвечать тем глазам, которые жадно желали что-то от него услышать. Он думал об отце, о сказанной им фразе, которую теперь он цитирует. Упаси Дьявол, кто бы мог подумать, что до этого дойдёт, но… Он думал о прошлом, о дневнике, который он иногда почитывает вечерами, зачитывая строки Бакуго, что, укутавшись в плед, попивает под них, так же как и он, горячий молочный улун. Они так удивляют Мидорию сейчас, когда он вырос. Ведь тогда в юности, когда он сидел на домашнем обучении и проклинал за это отца, последний писал, что не хотел бы, чтобы его сыну угрожала опасность в лице его ровесников. Но потом по ночам в их особняке чудесным образом перестала работать сигнализация на входной двери, и её никто не чинил — отец ссылался на занятость. Мидория, будучи подростком, этим воспользовался, и стало ещё проще пробираться на ночные заезды, проходящие на нынешней «Забытой трассе». Оказалось, это была не случайность. Его отец решил вернуть ему свободу, которую отнял. Но тогда он подумал, что ему попросту повезло. Мидория невольно скосил глаза на отцовское кольцо. Теперь оно уже было его. И незаметно пригладил его большим пальцем, пригладив, как личное сокровище. — Что ж… — эти слова были не в полной мере адресованы девушке, — интересно даже, когда я успел вас очаровать. И на самом деле… — и, посмеявшись, брюнет набрал в лёгкие воздуха, чтобы расслабленно опереться локтем на резной подлокотник кресла, — Вам, должно быть, даже не рассказали о ваших правах, раз вы так отчаянно смотрите на меня, будто это я обокрал вас, как последний вор, — посмотрев на девушку так, словно эти слова могли объяснить ей что-то, что она уже должна была знать. «Ей и слова не сказали. Я уверен. Ни о моём тюремном несправедливом сроке, ни, что она, как супруга, имеет приоритетное право…» — и омега только убедился в своей правоте, когда тонкая женская бровь резко вздёрнулась, как смычок от скрипки, — «А она, влюблённая дурочка, слепа ещё больше, чем я был в свои двадцать». — О чём вы…? — он почувствовал чужой выдох и опасливо брошенный взгляд на… Бакуго? Но вот только боялась она далеко не расслабленно сидящего около него мужчину. И даже не его. Она боялась тех слов, которые он произнесёт вслух в любую секунду. То, как отшатнулась от него женская тень, то, как напряглись в воздухе феромоны роз — всё это выдавало дрожь её ресниц и одно простое желание: сказать, чтобы он «замолчал» прямо сейчас. Вот только едва ли алые уста приоткрылись, чтобы пресечь с испугом его слово, как в тёмных глазах промелькнуло осознание, и девушка поникла, прикусывая губу. А Мидория, проследив за всеми этими метаморфозами, мог лишь беззвучно хмыкнуть и беспрепятственно продолжить, специально начиная говорить тише, чтобы их не услышала вездесущая любопытная публика. Он располагал достаточным количеством уважения к этой юной мадам, чтобы не дискредитировать её ещё больше. — Вы понимаете, что я лишил привилегий только вашего мужа, но не вас? — омега чуть наклонился, и в его дыхании мелькнул запах не вина, а медового виски — того самого, что сейчас пил Бакуго, — А вот вы… знаете ли, что у вас есть права за столом Великой семёрки едва ли меньше, чем у вашего супруга? — но слова, сказанные ей вставшим с кресла Мидорией, перекрыли все мысли о том, почему от любителя вина пахло несвойственным виски, — Знаете, что в случае форс-мажора вы можете сопровождать нынешнего Главу семьи так же, как и его наследник, заменяя его? — и этот шёпот сопутствовал простым пожиманиям плеч, — Имеете полное приоритетное право как законная супруга. Или Тодороки не посчитал нужным вам это рассказать? — и кислотной улыбкой с прищуренными глазами, которые насыщались её растерянным: — Что…? Сейчас он ей отравит мысли только этим. А позже… позже вспомнит и о том, как привыкли «привязывать» к себе омеги нерадивых мужей. Детьми, м? Тодороки Энджи так долго этого ждёт, а её муж так этого боится. А у неё… какая будет реакция? Эти слова обескуражили её. Впервые услышав о чём-то столь невозможном, она пошатнулась и на мгновение перестала ощущать собственные ноги. Ещё немного, и колени бы прислонились к полу, упав перед чужой фигурой, словно поверженный солдат, проколотый копьём, но её придержали за локоть и взглядом пригвоздили к паркету, говоря молча: «Не вздумай падать передо мной на колени». Её ресницы затрепетали, и вынести ледяные радужки она бы просто не смогла, и потому скосила глаза вправо — нечаянно сталкиваясь с противоположными пламенными рубинами. Она знала, что этот мужчина наблюдает не за ней, а за «господином Мидорией», крутя в пальцах оливку, незамысловато делая вид, что он не следит за ситуацией. Только вот предупредительное бренди уже донеслось до её рецепторов, как и взмах тонкой руки, призывающий кого-то сзади отступить. Бакуго тут же скрестил руки. «Страж», — подумала Момо, — «И палач, если понадобится». — Так вы не знали, верно? — ей помогли ровно встать на паркете, оценивая беглым взором её фигуру, на что хотелось лишь горько фыркнуть, — Только представьте: какая это власть. Если бы вам дали её, что бы вы сделали первым делом, м? — в особенности когда она видела эту хитрую ухмылку, перемешанную с чем-то, что есть и в её свёкре: Расчётом. Сладкий мёд, напоминающий змеиный яд. Он подставил к её дрогнувшей шее клинок остриём вверх, а потом перевернул и плоской частью подцепил подбородок, смотря в глаза. Спрашивая без слов: Как ты поступишь, если дать тебе её? Она имеет такие права? Почему ей никто не сказал об этом? Почему даже свёкор умолчал, что в её распоряжении есть такая власть и на самом деле всё не так плачевно? Она бы не стала лезть в бизнес, не стала бы ничего отбирать или вольно руководить. Не то чтобы она осмелилась бы работать в такой крупной компании, ведь до этого лишь помогала изредка отцу в делах его бизнеса. Да что там! Она бы вообще не хотела работать. Выходя замуж, она уже решила для себя это, но… почему? Это могло бы им помочь, если бы она знала. Неужели ей не доверяют? Её вообще считают членом семьи Тодороки в таком случае? «Нет, что за бред я несу. Ну конечно же, считают», — мужчина, которого она назвала ранее палачом, фыркнул, когда Момо осмелилась задать вопрос: — Почему я должна доверять вашим словам? — раздавливая оливку и небрежно кидая её в рот, — Вы ведь можете мне солгать, тем более после того, как отказались отзывать своё решение, — ему было плевать на неё, и поэтому Момо сосредоточилась на том, чьи глаза ядовито засверкали, а по бледному лицу пробежала тень. Мидория улыбнулся, будто ждал этого, и приблизился к ней, пряча руки за спину и шепча на ухо, не зная, что в эту самую секунду дрожь его ладоней заметят следящие рубины: — Можете не верить. Я не буду вас переубеждать, и что делать с этой информацией — решать только вам, — и, делая лёгкую паузу, чуть брезгливо щурясь, — Больше не пытайтесь вставать на колени, даже если есть причина. Это не поможет. Зато рекомендую тщательно подумать, миссис Тодороки, что вам делать дальше, — маска спокойствия не приклеивалась к лицу, как обычно, — Ведь возможно, ваш муж далеко не тот человек, в которого вы влюбились много лет назад, — потому что Мидория знал, что любовь этой девушки к Тодороки пылала ещё тогда, когда он только был помолвлен с этим моральным уродом. Но он рад… Рад тому, что вуаль на его глазах, такая же как сейчас за спиной украшает лопатки и плечи, наконец спала вовремя после, ох, какое совпадение… легендарного числа. Двадцать цифр, что когда-то были выучены из-за паранойи отца. Тот вечно полагал, что все его секреты хотят вскрыть. Но ирония была в другом. Это было не просто «число Пи», цифры которого открывали доступ к камерам в бывшем родном доме. Это была дата, когда его посадили в тюрьму. Четырнадцатое марта. Возможно, из-за этого он так хорошо её запомнил? Дьявол его знает. Судьба, оказалось, обожала такие горькие совпадения. Но, конечно, об этом не написали ни в одной сводке тогдашних новостей. Он просто исчез. А люди, быть может, лишь мимолётно поинтересовались про себя: «Куда?» Но даже так казалось, всё внимание, обычно приклеенное к нему — было разрушено именно тогда, когда он нуждался в нём больше всего. Впервые нуждался. Больше такой незаметности он себе не позволит. Не позволит даже той, у кого на глазах ещё витает эта нежная, но плотная вуаль. В её случае она была не тюремным огрызком грязной ткани. Он был свадебной фатой. Это ещё больнее. «Наверное…» — но его плечи напряглись лишь на секунду, когда его спросили об очевидном, и он увидел, как женские ногти плотно вонзились в собственные кружевные ладони. — Почему вы так относитесь к нему? — но Мидория опустил плечи и уселся обратно в кресло, не имея желания стоять и выслушивать чужое, опять словно детское негодование, — Что он вам сделал, что вы настолько возненавидели человека, с которым не так давно… — или, быть может, просто он был слишком взрослым для своих двадцати с лишним? «Да уж. Рано я задумываюсь об этом», — рука вновь потянулась к вину. Ещё не допитый бокал ждал, пока он его опустошит. Тот, кто бывал на дне, всегда пьёт до дна. — …А какая, собственно говоря, разница? — пожал омега плечами, смотря в потолок, и ощутил небывалую расслабленность, когда позволил себе, несмотря на неписанные правила, облокотиться на спинку, едва сдержавшись, чтобы не потянуться, — Меня интересует больше то, почему вы после услышанного ответа всё ещё стоите рядом? Ждёте, что я изменю его? Этого не будет. Момо сжала перчатки так, что швы затрещали, но никто не обратил на это никакого внимания. А Мидория лишь подметил, как постепенно их диалогом перестала интересоваться затихшая публика, фоновый шум которой сопровождал его всю жизнь и, сколь идеально бы он себя ни вёл, всегда умудрялся запечатлеть его отполированный лик. Сейчас он наконец мог ощутить — какого быть тем, на кого не смотрят. Но сейчас она скорее выискивала их в супруге Тодороки Шото — девушке, что была его одногодкой и которая слезливыми и испуганными глазами рассматривала его со стороны и хотела взвыть от негодования, несправедливости, а возможно, вопроса: «А что ей делать дальше?» Мидория не стал ей помогать найти этот ответ, если она сама не спросит. В конце концов, момент наивысшего наслаждения — это момент прекращения страданий. — Так вы… — а Момо, сглотнув, почувствовала, как перчатки прилипают к ладоням, а её голос надломился, наконец обнажая уверенный тембр до чистой растерянности, — Вы предлагаете мне предать его? Зал замер, будто сама смерть провела пальцем по губам каждого. А брюнет медленно повернул к ней голову, поднимая глаза к побледневшему лицу, и смотрел так с минуту, прежде чем осознать — она всё ещё верила ему. И будет верить, пока Тодороки самолично одной жестокой ночью не покажет ей поцелуями с другой, что означает доверять и надеяться на такого человека, как он. Соль и сахар выглядят одинаково. А девушка ещё не научилась их пробовать. — Предать? — и потому его тихий, почти душистый смех напоминал звон разбитого стекла, — Как бы ваш муж вас уже не предал, ma chère, — и, пальцем сделав петлю в воздухе, омега вновь отвернулся от неё, внезапно видя периферией, что с другой стороны на него безотрывно смотрел любимый мужчина, — Где здесь предательство? Вы просто воспользуетесь привилегиями, которые ваш супруг обязан был предоставить после замужества, — и пусть Мидория не мог сейчас рассмотреть чужой взгляд, но почувствовал, как мёд всколыхнулся, когда он произнёс последние слова, — Не мне же вам говорить, что ваш брак — это… просто долгоиграющая долговая расписка? «Дьявол, я молю, не сравнивай наши с ней положения. Я не был таким в прош-» — и прикрыл глаза, резко распахивая их, когда Момо уже отчаянно вскрикнула: — Нет! — но в голосе зазвучала мелкая крошка сомнений, — Мы любим друг друга! — «Мы?» — захотелось спросить, но Мидория сдержался, расслабляя веки, чтобы слушать, — И если вы так твёрдо уверены в своём решении, то и пусть. Я уверена, мы справимся с вашим эгоистичным решением сами в таком случае, но не смейте-! — слушать, как она поджала губу, так и не решившись закончить предложение и резко развернувшись, звоном каблуков покинула зал, — Хорошего вам вечера, господин Мидория! И он не стал сопровождать её взглядом или удостаивать вслед прощальными словами. Пусть и знал, что в этот зал она сегодня уже не вернётся. Она и пришла-то без мужа только лишь потому, что подумала, что своей кандидатурой сможет что-то изменить. Может, наслушалась слухов об Ашидо? Захотела сыграть в «жертву»? Знакомый почерк, однако. Он кое-кого ему сильно напомнил. И жаль даже, что тех зелёных глаз, таких похожих на его собственные, не было поблизости. Его мать решила не посещать эту встречу, и, быть честным, оно и к лучшему. — Vous ne le connaissez pas très bien, Mme Todoroki. Il sera amer de voir comment cet amour brise le feu dans vos yeux parce qu'il n'aime personne d'autre que lui-même. «Вы слишком плохо его знаете, миссис Тодороки. Будет горько видеть, как эта любовь разбивает вам огонь в глазах из-за того, что он не любит никого, кроме себя», — парень всё же посмотрел на Бакуго, но тот уже не смотрел на него и старался возобновить тишину за столом, найдя тему в скорой «Нефритовой ночи», — Официант, вина, — а он обыденно попросил обновить себе алкоголь, пока собственные пальцы инстинктивно сжали край стола. Девушка не понимала, в какую западню её завело собственное слепое желание. Не понимала этого так же, как он не понимал. И не ему осуждать эту глупость или выбор, если она всё же не решится взять его руку и изменить свою жизнь, пока не стало слишком поздно. Ведь когда танцуешь с Дьяволом, Дьявол не меняется. Он меняет тебя. И готова ли юная миссис Тодороки измениться, если это будет означать невозможность быть любимой тем, кого она любит? Её история не нова в своём несчастье, но индивидуальна в своей трагедии. И на что она сможет решиться в итоге — Мидория не знал. Но ткань свисающей скатерти сжал крепче, переминая между пальцев шероховатый хлопок. Вздрагивая, когда их накрыли и опустили под стол крупная мужская рука, чуть разминая, словно пытаясь вынуть его из посеревших мыслей, в которые он вновь без раздумий нырнул. Зелёные глаза удивлённо опустились под стол, но не осмелились поднять к Бакуго, который, не прерывая разговора, сжал его руку и ни единого взгляда на него не бросил, чтобы этот момент остался лишь между ними, а тёплое, витающее глубинно-медовое осталось лишь их любовной тайной. «Спасибо», — ответила мужчине едва ощутимая сладкая вишня, пока его сердце бешено стучало в такт большому пальцу Бакуго, водившему круги по его запястью. Никто ничего не заметил, но весь мир для Мидории сузился до точки соприкосновения под скатертью, где нежно разминали его костяшки, будто собирая разбитую вазу, пока Мидория выдержанно кивнул официанту, забирая своё вино: — Спасибо, — и сложно было сказать, кому были адресованы эти слова. Но повторный шёпот на французском, что Бакуго невольно уловил краем уха, разнёсся по тишине, как лёгкий бриз с узких улочек Парижа. Пухлые губы специально прижались к принесённому бокалу, но даже так мужчина смог уличить едва заметную улыбку, дрогнувшую за бордовым стеклом. Казалось, брюнет пил лишь для того, чтобы его губы скрыли движение парижских слов. Слов, так легко подцепивших его за галстук, что, когда бронзовая ладонь с лёгкостью перевернула белую ладонь вверх, чтобы их пальцы сплелись, у них у обоих спёрло дыхание. На секунду. Но этого мягкого движения оказалось достаточно, чтобы Мидория чуть расслабил плечи и ощутил, как внезапно появившиеся в прошлом трещины заливают чистым мёдом, едва-едва размешанным горечью, и то лишь для вида и остальных, не более. Трещины не исцелялись, не забывались, но переставали кровоточить. Мужчина ни на секунду не оставлял его. Даже когда не смотрел. Даже когда молчал. В угрюмом порой молчании он был рядом с ним. И именно такая тишина нравилась Мидории впервые за всё его многолетнее с нею знакомство. Он наконец понял слова своей бабушки о том, что «самая любимая тишина моя — та, что влюблена в меня так же, как я в неё». Молчаливо сжимая тёплую руку под столом, омега мимо воли отметил, как альфа неосознанно повторяет ритм его же пульса. И брюнет бы продолжил в него вслушиваться, если бы их тишину не прервал чужой голос, знакомый ему, но сейчас не желанный даже ради тех кратких реплик, которыми хитро проводили взбалмошную миссис. Об этом будут судачить, сомнению не подлежало. Мидория так же был уверен, что за такую эмоциональную реакцию её драгоценный свёкор, пусть и не наругает, но недовольно обведёт взглядом уж точно. Тодороки Энджи любил и ценил хладнокровный нрав в бизнесе, и раньше только лишь поэтому они неплохо разделяли общие темы, пока Шото пытался вставить свои пять копеек в каждый их подобный разговор. И такое выступление… ох, Глава семьи не оценит. Однако и сделать что-то не сможет. — Не ожидал я, что она осмелится вот так подойти… Но не об этом, — как не захотел вспоминать о ней и Кейго, выпивающий какой-то сладкий с виду коктейль через трубочку, — Кто-то из вас будет на предшествующей Нефритовой ночи? — и, окинув взором всю компанию, остановился на негативном ответе Ииды, который членораздельно отрезал: «У меня жена с сыном». «Весьма исчерпывающе», — подумали тот час все за столом, но Мидория одобрительно улыбнулся, пусть и слова не сказал. Нравилась ему эта черта в Тенье. Он хороший семьянин, и отец, брюнет уверен, тоже хороший. Но пока он думал об этом, Бакуго, сидящий рядом, не сдержал своего мнения, кивая и подначивая, мол: «Правильно, и так супруга целый день с грудным сорванцом, пусть бежит на помощь». «Тем более что Нефритовая ночь ещё люльками не обзавелась, чтобы грудничков туда водить», — закончилась мужская речь, и Киришима предложил выпить за здоровье чужой семьи, и после звонкого хруста бокалов поделился, что он намерен предложить Каминари составить ему компанию, но если тот не захочет, то придётся, конечно, уговаривать. И не мудрено, что придётся. Ведь Денки лишится своей лучшей подруги в виде Очако, и, пусть и рад за неё, но точно скучает по их беззаботным свободным вечерам и в будни, и в выходные. У них не было постоянной тяжёлой работы: подработки или помощь в семейном бизнесе, и то вскользь, чтобы это не занимало много времени, — и всё. Так что брюнет не удивится, если Эйджиро несколько раз постигнет отказ, смешанный после со слезами. Потому что его ответ после прямого обращения Таками уже к его персоне: — Мой ответ вы знаете, — был весьма категоричен. — Бросьте, господин Мидория, — и поднятая бровь, мол: «И что же вы придумаете?», лишь слегка дрогнула, когда на его отказ пожали плечами, говоря: — Даже ваша матушка там будет. Зато как дрогнула нога под столом, скрытая от глаз длиной скатертью. Хорошо, что этого никто не видел. Плохо, что это почувствовал Бакуго, но замечательно, что единственной реакцией альфы на это было отвлекающее ритмичное желание его ладони и короткий «тук» под столом об его носок обуви своей. Он соединился с ним и тем самым остановил бесконтрольный пружинный жест, который по привычке попытались замочить вином. Только вот доза в организме медленно поднималась к уровню: «На сегодня достаточно», и Мидория неловко остановил себя на мысли, что так легко взял и заказал обычно свой последний бокал. «Может, стоит попробовать уменьшить эту привычку?» — спросил он у себя, рассматривая в стекле затаившийся, словно гранатовый сок, — «Только вот как без градуса-то мне с людьми этими общаться?» — и на этом его мысли встали дыбом, пока он отточенным ровным голосом не протянул, буквально улыбчиво пропев этот вопрос, уже зная приблизительный ответ: — …Неужели она сказала? — в ушах гудело: «Мать никогда туда не приходила. Ни тогда, ни сейчас». И поэтому, когда ему задорно ответили: — Господин Тошинори поведал мне об этом, — то имя этого человека ударило, как удар хлыста, с осознанием, что, возможно, и мать сейчас где-то поблизости, — Он сказал, что будет её сопровождать, — оно звонко разрезало воздух, когда холодные, незыблемые глаза вдруг округлились, всё же не сумев до конца скрыть чистое изумление за льдами покерного лица. Но сдать назад было некуда, и в секунду, когда омега понял, что его лицо уже выдало реакцию, он тепло растянул уголки своего рта, зашивая их в радостной лыбе. — Вот как. Так он всё-таки решил рассказать об этом? — как если бы эта информация не была для него ни нова, ни в сколько-то мере удивительна, — Но даже в таком случае, это не то мероприятие, которое я люблю посещать, — и это потребовало силы воли, ведь его следующее, брошенное на ветер: — Но всё же я подумаю, — означало, что он уже подумал. И раз там будет его мать, то он придёт, но… …для совершенно иной цели. — Почему вы так не любите «Нефритовые ночи»? Омега поднял бокал, наблюдая, как свет играет в вине. В его отражении мелькнуло лицо подростка с ненавистным взглядом, как тогда, когда его силком потащили на эту «взрослую тусовку», где он весь вечер пытался игнорировать сальные взгляды на себе и постоянно спрашивал Хори-Сана — его, а не отца, — когда же они наконец смогут отсюда уехать. Смрад, похоть, азартные игры и приглушённый свет, где не видно засосов на шее, — вот из чего выкован «нефрит» этих ночей. Их бесчисленное множество уже было и будет, и всё из них он успешно игнорировал, приходя разве что ради семьи, и то без восторга. А как только окончательная надобность пропала — он подумывал и вовсе забыть об этом рассаднике дешёвого секса за крупные суммы и незаконной травки, о которой все знают, но делают вид, что это качественный табак, а не марихуана тлеет в чьей-то папиросе. «Скрутке», если говорить без лоска. — Сложно сказать — «почему», — и брюнет не посчитал нужным что-то из этого объяснять, — Я просто не вижу в них смысла. В жизни мне и так хватает «полутонов», — если они не помогут человеку напротив понять, что от нефрита там только название. И даже если его голос прозвучал мягко, будто шелест шёлковых штор, никто не захотел развивать этот диалог дальше, переключившись на обыденное — повышение налогов для корпораций в который раз за год. Омега лишь слушал, а в похлопывающей его по ладони руке увидел скучающий и воистину знакомый, почти щенячий знак: «Давай скоро уйдём?». На который он ответил одобрительным битьём подушечкой пальца, кидая взор не на Бакуго, а на вино. На дне бокала подростковое лицо наконец улыбнулось. Сердце того мальчишки всегда стучало громче сковывающего смокинга. «Столько бы тот ни стоил». *** Когда они были наедине, неважно где и в каких обстоятельствах, Бакуго всегда мысленно восхищался человеком, обычно останавливающимся, как сейчас, посреди широкой дороги, смотря на витражи круглосуточной кофейни. Пустое помещение с одиноким бариста, протирающим стаканы. Заходить за кофе в такой час, в таком наряде, да ещё и после такого количества алкоголя никто из них не стал бы, но присесть за городской одинокий столик, скрытый от мира железным зонтиком, две фигуры не отказались. Даже несмотря на весь сюр своих неподходящих нарядов под этот райончик обычных круглосуточных кафешек среднего чека. Бакуго сперва прислонился к мокрому фонарному столбу, наблюдая, как ветер вышивает молочные волны на вуали — слишком невесомой для весны, слишком хрупкой для человека, чьи пальцы едва держали ручку барсетки лишь для того, чтобы та не смешалась с грязью асфальта. А после опустили её на маленькую столешницу, занимая дном почти половину. А когда Бакуго сел за слишком маленький для их габаритов стол, Мидория молчаливо захотел убрать её на свои бёдра, но смуглая ладонь первее забрала сумку себе, сидя вполоборота и начиная рассматривать кожаный белый карман, чтобы после прижаться к ней слишком отчаянно, как для простой сумки. Она пахла вишней. Бакуго осознал это уже после того, как его тело вжало кожаную поверхность в мышцы его живота, словно пытаясь слиться с этим куском ткани и впитать с него запах вишни, пробивающийся сквозь аромат дорогой кожи. Он пока был единственным, что он мог сейчас обнять. И он резко развернулся лицом к лицу, так и не сумев уловить усталые глаза, которые не дрогнули даже тогда, когда он упёрся коленом в ногу омеги под столом, специально прислоняясь к ткани белых брюк как можно ближе. Пока голос, всегда мягкий и басистый, вдруг не стал хриплым настолько, что альфа сам его не узнал и от испуга одёрнул ногу, выуживая её из-под стола, слишком тесного для двоих. Возможно, этой теснотой Мидория и оправдал их прикосновение. — Ты ведь поедешь на неё, верно? — жёсткий туфельный носок пнул жестяную банку, заставив её звякнуть о решётку сточной канавы, — Там ведь будет твоя мать. Наверняка переживаешь… — и вместе с этим грохотом его прервали: — Поеду, но не из-за неё, — выдохнув и выглянув из-под зонта куда-то на автомобильную трассу, — Точнее… Я хочу услышать, какую цену она запросит за меня у тебя, — пауза замерла в голосовых связках неестественно, замолчав переулок, — Как думаешь, я был достаточно «хорошим» сыном, чтобы измерять эту сумму в миллионах? — а потом сошла на шёпот: низкий, надломленный и такой уставший, что у мужчины спёрло дыхание. Жаль ли ему было человека перед ним? Неправильно поставленный вопрос. Более того — альфа был зол. Разве справедливо вот так поверхностно обсуждать его «торги», словно они на рынке рабов, где цена смешна за людскую жизнь. Где в принципе ставится цена за людскую жизнь. Бакуго поймал брюнета за локоть, когда тот потянулся к барсетке у него на бёдрах, и ощутил под тонкой тканью предательскую дрожь, по которой его большой палец самопроизвольно провёл чуть сильнее обычного, всё ещё сквозь рукав, будто проверяя пульс и ничего более. «Что со мной?..» — губы сжались в тонкую полоску то ли от избитого вопроса, то ли от чувства, что ранее проверенный годами способ сдерживания неопровержимо давал сбой, — «Я ведь принял подавители. Такое поведение… не должно проявляться». В витрине замерло отражение их двойников, которые сидели друг напротив друга в непримечательной подворотне, оттеняющей их надуманный лоск: он — в смятой рубашке с расстёгнутым воротом, а его принц — в одеждах, словно сошедших со страниц декадентского романа. И в этой высеченной картине лишь ветер нарушал мазки масляных красок, развеивая вуаль на плечах в сторону, заставляя массивные серьги звенеть от порывов летающей ткани. — Перестань так говорить о себе, — остановил его мужчина, удивляясь, когда мимо слов прозвучало лёгкое рычание, но он нарочито сдержанно открыл барсетку и пододвинул её к брюнету, — Она может думать, что хочет, но ты… — и, накрыв своей ладонью его, когда та вытащила изнутри что-то напоминающее блокнот, — Ты ведь сам уже прекрасно всё понял, верно? Ты знаешь ответ, просто хочешь его услышать, чтобы… окончательно разбить себе сердце, — «Зачем, только?», но кокосовые бальзамные губы не произнесли этого. Лишь тело плюхнулось на спинку стула, недовольно бурча, — Хотя мне мерзко от мысли, что я должен буду с ней обсуждать тебя, но я пойду на это, если ты этого хочешь. Из чужого рта невольно вырвался резкий выдох. А улыбка растеклась по лицу, как растаявшее сливочное масло, — так признательно и тепло, что на мгновение Бакуго позабыл, в каком унылом закоулке они остановились, прячась от уставшего баристы за отдалённым внешним столиком кофейни, чтобы тот не прогнал их с места, как бунтовавших подростков. Он забыл, что эти кожаные перчатки, если их снять, прячут под собой прохладную кожу, но сейчас нагретую то ли от натуральной ткани, то ли от сбившегося пульса, который читали смуглые пальцы. Он попросту забыл, как дышать, когда аромат настоянного виски наконец смягчился до сладкой, повидловой вишни, окутав его спокойной нежностью. В этот момент обычно грубые губы мягко произнесли: — Ты ведь со мной поедешь на Нефритовую ночь? — и это звучало как предложение, с протянутой вперёд рукой. Но брюнет, даже в этой… почти что свадебной фате, ответил: — Нет, я закажу такси, — Бакуго резко втянул воздух носом, как будто эти слова физически ранили его, и на ожидаемое ответное «Почему?» увидел змеиный взгляд скосился на живую улицу, словно изучая её, — Никто, кроме тебя, не должен знать, что я решил приехать. Я сниму VIP-зону и побуду закулисным зрителем, — пока что-то в этой хищной натуре не измокло, размякнув, как хлебный мякиш, — И… боюсь, узнаю правду, после которой за руль сесть не рискну. Поэтому возвращаться домой мы будем вместе, — и брюнет вновь с приподнятыми уголками губ повернулся к нему, но теперь эта улыбка выглядела напряжённой. Потому что Мидория знал, чем может закончиться этот спектакль, и, вероятно, ещё с того вечера после просмотра записей с камер видеонаблюдения всё осознал весьма прозрачно, но продолжал танцевать на этих кольях, делая вид, что они хотя бы в последний момент, но превратятся в мягкую вату. Надежда губила его здравомыслие, раз за разом останавливаясь в полушаге от пропасти, давая время опомниться. Сейчас он стоял у самого края, смотрел на горизонт — бескрайний и тёмный — и встречал лицом мокрый, леденящий ветер. Догадывался, что тот никогда не сменится на весенний пляжный бриз… но хотел верить, что у этого будет объяснение. Что ему всё объяснят. А он проникнется историей. Только вот природу чего-либо или кого-либо… объяснять излишне. — …Может, тогда не стоит? — Бакуго встал с места и снял с себя пиджак, накинув его на едва укрытую от ветра голову, — Можно ведь просто… да хоть сплавить её к этому Тошинори Яги, раз они стали такими любовными голубями, — грубовато закутывая омегу под ним, желая скорее не согреть, а скрыть его от кого-то эфемерного, — Она ведь не изменится. К дьяволу её… если честно, — а потом грубый голос стих в складках ткани, когда он склонился к бледной шее, чтобы поправить вуаль, или чтобы… вдохнуть расцветшую после его шёпотных слов вишнёвую капель. Ведь для брюнета это его бархатное «К дьяволу»… пробежало мурашками по затылку. Мидория руками придержал наброшенную на себя ткань и поднял голову к пламенным глазам, протягивая руку, призывая блондина наклониться, чтобы просто поправить ему воротник и… прикрыв их обоих мужским пиджаком, чмокнуть застывшего Катцуки в губы. Тот замер, как олень в свете фар, а после приблизился ещё раз, чтобы углубить слияние губ во что-то более влажное, но ему воспрепятствовала белая рука. Не здесь. Не среди людей. Мужские пальцы вцепились в собственные бёдра — болезненно, желая оставить синяки на своей коже даже сквозь ткань. Всё тело возгорелось от этого жеста, который брюнет никогда бы не позволил себе раньше. И это же предательское тело требовало прижать принца к стене, чтобы продолжить не начатое и затаиться вдвоём настолько тесно, чтобы даже тени их переплелись. Но вместо этого Бакуго лишь провёл языком по губам, ловя остатки «вишнёвой» помады, и шагнул назад, продолжая наблюдать за тем, как на дрожащие длинные ресницы падает тень от сухих спиц зонта, пока его принц пытался подобрать единственно верные слова. — Я… просто хочу убедиться, что… — «она меня не любит?» — хотелось добавить, но это был бы не совсем верный ответ, — её лжи действительно нет оправдания. Потому что я, если честно, нуждаюсь в его отсутствии, чтобы после не винить себя в излишней жестокости к ней. — омега сглотнул и тяжело и глубоко выдохнул, закрывая лицо ладонями, полностью скрываясь под пиджаком, — Мне нужно знать, что всё действительно так ужасно, как я думаю. Не хочу винить себя потом опять, как с отцом. На плечи легла самая тяжёлая ноша за всю его жизнь, когда губы осмелились продолжить после минутной паузы: — Всё-таки она моя мама, и если она скажет тебе то, что я думаю, то это будет отличным поводом поговорить с ней на чистоту и понять почему… почему всё это превратилось вот в это…? — воодушевлённые слова остались комком в горле, который омега проглотил, чтобы не дать волю эмоциям, и уже потом тихо договорить: — Иногда единственный шанс узнать правду — дослушать всю ложь до конца. Мужчина тихо выслушал его, скрестив руки на груди и опершись боком на тяжёлый стул, где сидел замолчавший брюнет. А достал из кармана чековую книжку, найденную в сейфе отца, которую теперь, как последняя верная собачонка, носит с собой в барсетке, никогда не отказывая себе от её наличия под рукой. Пусть чеки он никогда не выдавал. Но во времена молодости его отца это была весьма частая практика. Потому листы были желтоватые от времени и масляных пальцев. Неосторожным движением он откидывает листы вперёд, прекрасно зная, что он хочет найти на последней странице. То, что внутри него всё ещё кипит, написанным каллиграфическим почерком. На самом же деле начирканной детской каракулей на полях, так, чтобы отец не увидел: «Я хочу домой». Подростковый порыв — не более. Но это самые искренние слова, когда-либо написанные в этом блокноте. И самое горькое было в том, что его мысли, описанные в этой фразе, даже спустя столько лет ни чуточки не изменились. «Боюсь, что этого дома больше не существует.» — Мидория провёл подушечками пальцев по впечатанным словам и ветер перелистнул страницы до того, как он закрыл обложку, — «По крайней мере, старый он, оказывается, давно поглотился льдом». А ты знал об этом… папа? И если да, то как давно?