Мираж моих воспоминаний

А помню, как ты говорил, что любовь это неудобство,

Что даже жаркую страсть — покроет обычный снег,

Но я считаю, что красота нужна лишь для знакомства.

Для жизни и любви мне нужен человек.

На утро, после приезда на работу, Мидория с усмешкой наблюдал, как растут в цене акции Яойорозу, которые теперь поднялись достаточно высоко для стоящей выгодной продажи, но… Мидория не спешил избавляться от такого рычага давления. Он лишь медитативно смотрел новости об этой ситуации и о том, как нестабильны графики у «главной строительной корпорации Токио». Сперва они подскочили после публикации скандала, после осели, как мыши, когда он вспыхнул новыми подробностям, как ураган в солнечный день, а теперь вновь взлетели после действий «жёнушки» пострадавшего. Последний, к слову, до сих пор не дал даже краткой сводки о своём мнении в интервью, хотя обычно рвался в СМИ, лишь бы его заметили. — Хотя, мне ли не знать, что он делает в таких ситуациях? Либо пьёт сейчас где-нибудь, либо… — ухмылка надломилась, как спичка, и омега, попросив Эмили принести ему отчёты по второму отелю, закусил щеку с внутренней стороны, — …Хотя может ли он так быстро вернуться к своему гнилому поведению? Впрочем… едва ли его от этой проституции остановит свадьба с кем-то, — и с усмешкой выдохнул, так и проработав до времени, когда его спина окрасилась в розовый от весеннего заката. Всё ближе подбирался день рождения Бакуго, который тот планировал скрипя зубами — не понимая, почему вообще обязан каждый год устраивать эти «вечера благотворительности для облезлых животных» и потом наблюдать, как мерзкие свинячьи рожи жрут за его счёт. Мидория спокойно объяснял, что «так принято», но в душе соглашался с каждым матом, который срывался с языка мужчины при виде цен на кейтеринг. Да, в прошлом году было не дешевле, но тогда у Бакуго не было человека, которому можно натурально пожаловаться на всех этих паразитов — и получить в ответ лишь тёплую улыбку и вопрос: «Яичницу тебе приготовить?» На яичницу мужчина был согласен. На пирамиду из бокалов шампанского — нет. — Они мне предложили чёртову тучу дополнительных штучек, — а потому продолжал ворчать так, словно у него отбирали последние деньги, — Знаешь, что там было? Огромный пяти ярусный шоколадный торт! — и, скинув с кофейного столика разложенные ранее сметы, злостно встал с дивана, начиная расхаживать по квартире. — Может быть… — протянул Мидория, ставя помытую лопатку на сушилку, — нам стоит рассмотреть локальное празднование? Это юбилей, так что его часто отмечают и в более близком кругу знакомых, — и обернулся к вставшему в вытянувшейся позе мужчине, который сузил на него глаза и прищёлкнул языком. — С каких пор эти толстожопые тараканы стали мне кем-то вроде «кузенов»? — закатывая глаза так, что брюнет с лёгкой улыбкой отвернулся обратно к кухонной раковине, обмывая пару винных бокалов. Теперь их всегда было парное число. А ведь раньше он мыл только один. Но пока брюнет думал, что Бакуго продолжает метать молнии по сторонам, причитая матами всё, на чём земля стоит, блондин вдруг остыл, с заведёнными за спину руками смотря на него и чуть покачиваясь корпусом взад-вперёд, словно думая подходить или нет. Его взгляда не замечали, или не хотели замечать, а старый, выжженный солнцем бордовый фартук обвивал ровным бантом чужую спину чуть ниже лопаток, по которую намеренно обвели глазами. Методичный звук стекающей воды из крана крал внимание, брошенное на взлохмаченную стрижку, чуть закрывающую плечи волнистыми прядями. Омега никогда не отращивал волосы длиннее каре. А Бакуго никогда не смог бы признаться, как часто хотел сделать комплименты этой резко состриженной причёске, волнами смягчающей острые скулы и пронзительный малахитовый взор, который в вечернем свете люстры по-домашнему раскис после принятого душа. Но иногда ему казалось, что брюнет и без комплиментов прекрасно понимал, что он хочет ему сказать. Как сейчас, когда приторный мёд, вне зависимости от его желания и контроля, стал клубиться по паркету, медленно подбираясь к оголённым лодыжкам и ступням в пушистых чёрных тапочках, с каждым новым приближенным шагом становясь только гуще и насыщеннее. Звуча отчётливее, как тик непрерывающегося механизма, идущего последнюю недостающую часть. — Им можно прислать сообщение о приглашении, но написать его так, чтобы они поняли, что на празднество их не приглашают, — и пусть омега продолжал что-то вещать, к чему мужчина прислушивался лишь краем уха, он замер лишь тогда, когда к нему резко повернулись, устремляя на него ножку бокала, — Да, я знаю, как это звучит. Но это просто правило хорошего тона и его нужно соблюсти. Мы не можем их проигнорировать на официальной части, — и, замирая перед ним, словно почуяв что-то незнакомое, но при этом родное. Бакуго замер, как под мушкой. Изумруды бегло оценили его с ног до головы, словно искали проплешину, которая смогла бы объяснить, почему мёд, обычно прозрачный и тягучий, вдруг засахарился до горечи бренди, расплываясь там, как в исландском коктейле? Почему обычно мужчина, который уже привык подходить к нему с лёгким и пружинистым прогулочным шагом — вдруг стал аккуратно красться, словно не зная, с какой стороны к нему подступиться, чтобы не оплошать? Мидория осмотрел всё: позу, глаза, мимику и жесты — всё, что только можно было, пока не запнулся о что-то глубоко сидящее в нём сонной артерией, забурлившей в твёрдом осознании: «Феромоны… его феромоны ещё тогда вечером показались мне странными…», — и это наталкивало на очевидные мысли, в подтверждении которых Мидория решил не спешить, продолжая наблюдать за чужой, скорее «инстинктивной» походкой, которую разум объяснил ему быстрее, чем следовало, — «Подступиться и не напугать, да?» Изумруды проследили за тем, как Бакуго нервно провёл языком по нижней губе, будто пробуя на вкус воздух между ними. Это вынуло губы дёрнуться в подобии улыбки. И вовсе не из-за того, что суровый мужчина странно смотрелся в роли «обходительного охотника», а потому, что подобная осторожность могла говорить лишь об одном — альфа, даже не осознавая сам это до конца,не хотел ему навредить. Это считывалось как генетический код, как шифр, дарящий чувство безопасности, в котором брюнет, по крайней мере сейчас — точно не был уверен. Руки коснулись вымытого до блеска бокала и замерли на влажном хрустале, отслеживая отражающиеся в поверхности движения: Бакуго сделал полшага вперёд, остановился и сглотнул. — …В гробу я видал такой… идиотизм, — тихо чертыхнулся альфа, как делал обычно, но сейчас это словно было сказано мягче, лишь для поддержания образа злости, — Может, ну их всех и отпразднуем вдвоём…? — а потом он же, как ласковый пёс, встретился с ним глазами, отчего-то нервничая больше обычного. И речь шла явно не о запланированной ими встрече с ребёнком, которая должна была случиться уже после празднования — нет. Только по высокому силуэту можно было понять, что Бакуго мялся из-за более низменных вещей, которые доселе брюнет в нём почти не замечал. Мужчина прекрасно мог контролировать свои инстинкты в обычные дни, никогда не подчиняясь им, но сейчас те словно перезревали в нём, как застоявшийся бренди. Мидория обвёл глазами то, как блондин всё ещё не осмеливался подойти ближе, сражаясь с ним в немом взгляде, но когда омега на секунду повернулся обратно к раковине, чтобы поставить бокал на место, то сразу услышал, как скрипнули половицы — мужчина приблизился ещё на шаг. — А твои родители? — спросил высокий тембр и развернулся к тому, кто вновь застыл, уже находясь в трёх шагах от него с расстёгнутой рубашкой до солнечного сплетения и взъерошенными волосами. «Демонстрирует открытость и… наверное, безопасность?» — брюнет по-птичьи наклонил голову, наблюдая за чужой позой и поправил свой бордовый фартук. — Да что ж ты будешь делать-то… — Бакуго резко провёл рукой по лицу, процедив эти слова сквозь зубы недовольным тоном, и вздёрнул подбородок, смотря теперь в потолок. Но выглядело это так, словно пёс, не получивший сосиску, теперь невольно поник, опустив уши и хвост. Мидория был готов рассмеяться на этот беззащитный вид, но улыбка застыла, когда мужчина с лёгкостью преодолел ещё два шага между ними и с глухим стуком упёрся спиной в дверь холодильника по левую сторону от него, словно напоказ расстёгивая ещё одну пуговицу рубашки. Распахнутая ткань заходилась от чужого учащённого дыхания, от которого обнажённая грудь вздымалась глубже обычного, выставляя напоказ рельеф мышц, будто специально подсвеченных золотистым кухонным светом. Мидория невольно зацепился за этот жест глазами, всё же не остановил себя от разглядывания чужой фигуры. «Это то, о чём я думаю?..» — Мидория настороженно вздохнул. — Катцуки… — обращаясь по имени к тому, кто после этого впился в него глазами, из-за чего полотенце в руках дрогнуло, пока он наблюдал, как Бакуго шагнул вперёд, вставая прямо перед ним со скрещенными руками на груди с заранее подвёрнутыми рукавами рубашки, — Тебе всё же не нравится цифра в смете или сам факт празднования? — но брюнет заставил себя продолжить говорить, с трудом не опуская глаз со смуглого хитрого лица и пронзительных агатов. — Цифра в смете? — но, будто зная об этом, альфа пригнул голову, чтобы на секунду замешкаться и втиснуть лицо в изгиб дрогнувшей шеи, — Мне плевать на цифры. Меня раздражает «обязанность» видеть их рожи за моим праздничным столом, — и мёд, доселе витавший ненавязчиво внизу, вдруг подступился к уровню их лиц, обволакивая акварельные силуэты тихой плёнкой с маленькой нотой бренди, которая вместе с дыханием опалила нежную кожу. И этой нотой, объяснившей его принцу всё, Бакуго знал. Чувствовал по вспыхнувшему в ответ вишнёвому аромату, что расцвёл прямо у яремной ямки, по которой он несдержанно провёл языком, заставив оголённые бледные руки вцепиться в свои плечи. Брюнет всё понял. Изумруды, до этого внимательно наблюдавшие за ним, сверкнули в свете жёлтой лампы, округлившись, когда он вновь сделал шаг вперёд, но лишь для того, чтобы пригвоздить низкую фигуру на месте, коленом разделяя чужие ноги. Не прижимаясь. Просто… разделяя. И Мидория ощутил, как дрожит чужая нога от напряжения — прижаться ближе или отойти, словно проверяя, какой из этих вариантов понравится ему больше. «Ты… Это его инстинктивное желание «понравиться»?» — анализируя всё происходящее, брюнет, впервые столкнувшись с таким поведением со стороны Бакуго, откровенно говоря, не знал, чего ему ожидать. Вряд ли на него набросятся, но… Мужчина оценивающе обвёл глазами чужие синяки под глазами от недосыпа и недовольно прищёлкнул на них языком, уже делая пометку, что сегодня он постарается затащить своего неисправимого трудоголика в постель раньше обычного. Надо будет — сделает работу вместо него. Но внезапно алые глаза, привыкшие к острым чертам, вдруг сузились, глядя на, как ему показалось, слишком худую скулу, после которой тело автоматически потянулось к холодильнику и вытащило из него открытую банку консервированных персиков. Круглых, сочных… сладких. Бакуго взял схваченной вилкой самый красивый и преподнёс к чужим губам, без слов предлагая укусить. — Ты… — Мидория резко опустил глаза на предложенный фрукт, после чего смягчился в улыбке, — Скажи мне… — запнувшись лишь на мгновение, — когда у тебя гон? — прежде, чем надкусить предложенное лакомство, слизывая с губ потёкший холодный сок. — Через две недели, — альфа выдохнул гортанно, намеренно заострив взгляд на мокрых губах, пока рука непроизвольно потянулась поправить прядь прилипших к ним волос, — Но я стараюсь контролировать это. Хотя обычно эти симптомы так явственно не проявляются, — и подтянул к себе застывшую вилку, делая надкус чуть левее от чужого, — Наверное, реакция организма на тебя. Чтобы потом вновь протянуть Мидории персик, предлагая ещё, но только с его рук, даже не предлагая отдать вилку Мидории, и тот, послушно и чуть снисходительно выдохнув, снова укусил, придерживая чужое запястье рукой, чтобы было удобнее. Он не видел, как мужчина неосознанно облизал собственные губы, повторяя траекторию сока, стёкшего и затаившегося в уголке его рта. Свободная смуглая ладонь тяжело опустилась на столешницу — возле бедра, спрятанного сначала в домашние штаны, потом в халат, а после — ещё и в фартук. Но даже так напряжённое тело само помнило, каково это — сжимать его в истоме, и неосознанно тянулось к нему сейчас, но намеренно не дотягивалось усилием воли Бакуго. Тот останавливал себя в нескольких сантиметрах, чтобы только погладить подушечками пальцев ткань халата. Длинного — в пол. Но тонкого, из чёрного шёлка, подвязанного поясом. Старый халат порвался. Абсолютно случайно. Здесь — на этой кухне. Ночью. С их помощью. — И ты решил начать подготовку с… — омега перед ним жестом очертил его фигуру от взъерошенных волос до расстёгнутой рубашки, — флирта на кухне? «Хотя скорее… ты просто хочешь мне показать, что можешь заботиться. Мило», — омега фыркнул, вспоминая, что его предтечное состояние обычно сопровождалось завидным трудоголизмом и самую малость… несвойственным ему кокетством. — Флирт? Нет, это скорее… — тяжёлая голова наклонилась, скрыв его от света, и светлые пряди стукнулись о смуглое лицо, подбирающее верное выражение, — «забота»? Сложно объяснить… Я просто не могу иначе. Это что-то, что нельзя перебить таблетками, хотя я пытался. Инстинкт, что-ли, — сошедшее на шёпот от досады, и в то же время пронзившее выдохом замершие ключицы под круглым воротом, которые, словно издеваясь над его выдержкой, подставлялись под свет. Только вот брюнет и шагу не сделал, чтобы они оголились. А значит, это всё — его взыгравшее воображение. Не воображаемой была разве что сладкая вишня, ни разу не ощетинившаяся виски, и легко смягчающая его трудное и шумное дыхание, за которым наблюдали с внимательностью и поддержкой. Но, главнее, без опаски перед тем, в каком состоянии он сейчас прижимал любимый силуэт к столешнице. Силуэт, спокойно вертящий в руках полотенце и доевший до конца с его помощью тот мягкий персик, что остался послевкусием на языке. Интересно, а какое послевкусие осталось от него на этих дрогнувших в тёплой улыбке губах? — Инстинкты говоришь? — омега не отпускал ткань из рук, позволяя той вытирать пот с его ладоней и оставаться щитом между ним и сияющими алыми глазами, — Учитывая, как много, к сожалению, я видел альф воочию в состоянии гона… — которые следили за играющей махровой белой тканью, как за мишенью, — Твои инстинкты очень… деликатные, — но остановились, расширившись и поднявшись к его лицу. Мидория увидел, как дрогнул чужой кадык. Его слова задели что-то слишком живое внутри высокого мужчины, который опустил вторую ладонь около его второго бедра, как только персик был ими съеден. Клетка из чужого тела не давила, но напрягала мышцы, которые интуитивно ждали резкости, привыкшие к выпадам тех, кого Мидории «посчастливилось» увидеть в подобном состоянии в тюрьме. Но тяжёлое дыхание тёплым облаком опалило сквозняк меж ними, сквозь него вырвалось: — Mi príncipe. «Мой принц», — изумруды распахнулись, а смуглые скулы покраснели под столь пристальным вниманием после его корявого испанского языка, продолжая уже чуть более смущённо, — …Рад видеть твой шок, но я выучил только «мой принц», так что похвастать ещё чем-то не могу. Но Бакуго подметил, что Мидорию это тронуло, пусть он и говорил ему обратное тогда — за их балконным завтраком. «Можно ли это считать… не знаю, желанием продемонстрировать свои способности?» — но этот вопрос стих в тёмной макушке, как пчелиный уснувший рой, как только патока вновь ударила в ноздри и невольно заставила втянуть полной грудью, только сейчас замечая, как ловко его окутали ею, мягко отрезая пути отхода. Мидория невольно скользнул взглядом по едва прикрытым рукам — тем самым, что тут же заиграли бицепсами, едва на них взглянули. Слишком вызывающе, чтобы быть случайностью. Бакуго хвастался. — И… — белое полотенце выскользнуло из рук, когда те обмякли, — Что же ты сейчас бы хотел сделать со мной? — а мужчина проследил за этим и подметил, как бледные ладони сложились под грудью, даже не замечая, как этим подчёркивают её. «Хочу… любить тебя. Особенно сейчас», — но Бакуго прикрыл глаза, словно задумался, чтобы в итоге прошептать, склонившись к чужому уху: — Конкретно сейчас… мне очень нравится твоя вишня, — и ненавязчиво начать освобождать столешницу от банки с персиками, посуды и вилки, загрязнённой их губами и отшвырнутой в раковину. Он всмотрелся в джунгли. — Но прежде этого… Твоя… — запнувшись, чтобы обернуть слова во что-то более приличное, — твой цикл. Он может быть спровоцирован моим гоном. Помнишь это? — и намекнул весьма прозрачно. — Разумеется. Но до этого я уже видел подобные случаи, и мой организм… — брюнет осознал смысл сказанного лишь тогда, когда редко вдохнул и покрылся вишнёвым румянцем. — Хотя, с тобой, наверное, всё будет по-другому, — неловко отвёл лицо в профиль, вздрогнув, когда горячие пальцы коснулись его шеи. — Через две недели, — вдруг сказали тише, приближаясь к пульсирующей венке, чтобы неприлично вдохнуть ту самую вишню, о которой шла речь. — Ты… будешь рядом? — Думаешь, я смогу тебе помочь? Я… не уверен, — смущённый смех показался даже самому брюнету неловким, пока пухлые губы не произнесли: — Хотя ты… мой… — «альфа» хотелось договорить, но Мидория решил не провоцировать и без того нестабильное поведение блондина. — Я не знаю. Не то чтобы у меня был большой опыт в этом, — он лишь пожал плечами, пока ему, оторвавшись наконец от шеи, не прошептали прямо в ухо: — В кое-чем ты точно сможешь мне помочь, — прошептали, аккуратно поддевая длинный чёрный рукав халата, пока омега вскинул бровь на это, чувствуя, как второй рукой сзади развязали фартук и начали снимать его с показательной медлительностью. «Аккуратность в таком состоянии… он весьма терпеливый», — бордовая ткань полетела вниз вслед за полотенцем, а его некогда длинная шёлковая броня взмыла складками, обнажив изгиб локтя. — Зачем ты… — уже начал спрашивать брюнет, но замолк, чувствуя, как в этом изгибе так же вдыхают его феромоны, — Это немного непривычное место для подобного. Чем шея не угодила? — и он неловко фыркнул, когда чужой нос защекотал его кожу с едва заметной синеватой венкой. — Запах… он везде разный, — прошептали ему хрипло, словно сквозь зубы, слегка расстроенно заключая, — Шея… перемешана с парфюмом. На самом деле Бакуго сознательно выбрал другой изгиб — тот, что пах чуть иначе. Меньше вишни. Меньше того, что цепляло его на каком-то бессознательном уровне и заставляло сжимать челюсть сильнее. Он выбрал место, которое не пахло в точности, как шея — с её тёплым, его медовым оттенком. Почти неуловимым, еле заметным, если не втягивать феромоны с расстояния в миллиметр. Но он был. И это чувствовалось, просто не было сказано вслух. Мужчина оставил всё как есть, спрятав невольную улыбку в лёгком поклоне головы. Нет, он выбрал что-то более приличное. Для начала. «Ты пахнешь мной.» — А локоть? — омега не стал останавливать этого большого щенка от изучения, с юмором наблюдая, как золотистая шея, заблестевшая от напряжения, покрылась мурашками, когда он прикоснулся к ней и тем самым вынудил мужчину встретиться с ним своими… потемневшими глазами. — Чернилами от печати документов, — с придыханием ответили ему, и это вызвало понимающую улыбку и пожимание плечами, мол: «А чего ты ожидал?». Бакуго прочитал эту фразу по прикрытым векам и тонким спокойным бровям, которые расслабленно опустились вниз. Тело на секунду напряглось, но не по его команде. По команде кого-то другого, кто рычал ему на ухо, словно подталкивая к очевидному выводу — его принцу с ним не просто комфортно или привычно. Ему с ним безопасно. Он расслаблен. И почему-то это так тешило его эго, находящееся в такие периоды под жёстким контролем, который сейчас был отпущен без его спроса, что Бакуго едва остановил довольное рычание, рвущееся из груди. Казалось, что его сдержанность, здравость и осторожность в такие моменты испарялась всякий раз, когда он встречался с глазами цвета берёзовой рощи. Чужие глаза смотрели на него с преданностью, от которой щемило стопками горящих щепок в самой душе, словно та была домашним камином. Бакуго выдавил хриплый смешок и обвёл прищуренными глазами чужой образ. Тонкая домашняя пижама, и халат, который теперь казался мешающимся куском ткани, зазывающе хрустнувшим под его пальцами, когда он приподнял брюнета и усадил на край столешницы, слыша, как тот вдохнул от неожиданности, но лишь заинтересованно накренил корпус вперёд. И удивился, когда рослый силуэт перед ним внезапно присел на корточки, чтобы поднять упавшее и давно позабытое полотенце. Бакуго поднял голову прежде, чем встать, и та оказалась на уровне чужого пояса. Шея и спина невольно напряглись, а нос сделал глубокий вдох, отдавая сигнал, что здесь пахнет насыщеннее. Мужчина не встал. А Мидория вздрогнул и поражённо застыл, когда его обхватили за талию, осторожно приподнимая подол халата выше по ноге, оголяя ступни с тапочками и бледные колени с подвёрнутыми штанинами пижамы. Выше мужчина не лез. Его голова уткнулась в живот, а дыхание горячим веером растекалось по тонкой ткани, когда ладонь аккуратно придерживала фарфоровую ногу, подтянутую и худощавую под коленной чашечкой, ожидая сорвавшихся слов. — Ты… — после которых он прислонился к изгибу колена сбоку, вдыхая до неприличия шумно и улыбаясь: — А тут мылом и твоим гелем для душа. Кокосовым, — встречая кукольно-округлившиеся глаза, для которых такое «изучение» было явно в новинку, — Специально намыливаешь здесь этим ароматом? — и которые по-змеиному сузились, когда мужской горячий язык провёл по подколенной ямке. — Что? Нет, просто- — Мидория дёрнулся от неожиданности и едва ли не съехал со скользкого дерева, как его тут же подхватили и затолкнули подальше, — Эй? Но не оторвались от странного влечения, из-за которого вся кухня… Нет, весь дом пропитался майским мёдом настолько, что Мидория впервые решил начать дышать через рот, чтобы не так реагировать на необдуманную провокацию человека, который, оторвавшись от его колена — задумчиво проскользил взглядом вниз, крепко хватая его ступню, с которой тут же был сброшен ненужный тапок. Её медленно приподняли, проходясь большим пальцем по выступающей косточке и целуя подъём стопы, перед тем, как прошептать, словно приглушённым и загипнотизированным тоном: — Пахнет потом, но и вишней тоже. — на который Мидория инстинктивно сжался, впервые не зная чего ожидать. Щека была прикушена с внутренней стороны, а неловкий смех прорезался вместе с неуверенным: — Надеюсь этот ритуал окончен? — с лёгкой паузой, когда ему не ответили, продолжая смотреть вперёд, на его живот, — Катцуки…? Что ты- — а потом резко подняли глаза к блестевшим изумрудным, которые даже дрогнуть не успели. Бакуго одним рывком впился в персиковые замершие губы, как в последний глоток воды в пустыне, что оказался прохладным спасением от жара, который мужчина ощущал по всему телу. Телу, что просило большего. Хотело. Требовало и прямо сейчас. Сухие уста грубовато, прислонились к медленным, приоткрытым губам, отвечающим с заминкой, нарочито нежно, и заставляя тем самым стонать от контраста желаемого и полученного где-то глубоко внутри. Тепло разливалось по груди волнами. Ещё тогда, когда отвлёкшись от сметы, он подметил родной аромат вишни, и размеренные движения, готовящие ему скромный перекус. Теперь же яичница сгорела, и Бакуго одним ловким движением перекрыл газ, не отрываясь от вишнёвого поцелуя. Ладонь аккуратным ползком двинулась вверх — вдоль бедра, остановилась на его середине и принялась сжимать кожу так, что даже обычно светлый оттенок покраснел под подвернувшейся тканью лёгких, чёрных пижамных штанов. Пальцы осторожно обошли натянутый пояс, будто спрашивая: «можно ли?», и продолжили подниматься выше, пока халат, задравшийся в движении, не начал сползать вниз по дрожащим ногам — лёгкий, как вулканический песок. — Мы не- — уже начали говорить ему, и блондин, не поднимая взгляда кивнул: — Не будем. Я… мне нужно кое-что другое. — и один этот кивок дал понять брюнету, что всё что было до этого не было прелюдией к чему-то большему, как он думал, — Если ты… позволишь? Это было потребностью, на которую у него просили разрешения. Мидория прекрасно помнил и знал, что в таком состоянии альфы не склонны просить. Требовать, брать, желать — да, но просьбы…? Слишком хрупкое слово даже для таких «нежных и деликатных» инстинктов. И сейчас, глядя сверху вниз на человека, остановившегося вновь у перевязанного пояса, он почувствовал, как по позвоночнику пробежали бесконтрольные мурашки, замирая в дрожащих пальцах. Он знал, как реагировать на похоть, на злость, на принуждение. Но не знал — что делать, если к нему тянутся, как к чему-то хрупкому и невесомому. Он всю жизнь был железом. А алые глаза вдруг отражают в себе его внутренний хрусталь. Тот, который не видели в нём никогда, когда он скрывался за шутками, нахмуренными бровями и точным ударом в солнечное сплетение, чтобы после дрожащие от адреналина ноги несли его по коридорам тюрьмы. Подальше. Там, где никого нет. Только тишина и его дыхание. И это было страшно. Страшно, что ладони, сжимающие его бёдра, вдруг ослабли и его обняли поперёк талии, заставив спросить: — Что именно…? — на что ответили действием, прислонившись лицом к низу его живота, шумно вдыхая и молча, с каждым разом стаскивая его ближе — на край столешницы. Но поразило его в этом другое. Мидория аккуратно стёр пальцами капли пота, что скользили по смуглым вискам, растворяясь в золотистых ресницах, и на секунду его рука замерла над чужой кожей, словно её заморозили. На него подняли взгляд снизу вверх, вынуждая посмотреть в ответ и бессознательно сглотнуть, осознав, что… …так смотрят на икону. Или на обрыв. И тихое вопрошаемое «Можно?» слилось с его смущением, которое уже давно перестало скрываться за прохладой фарфоровой карикатуры. Губы затрепетали в немом ожидании, но мужчина не спешил. Лишь приподнял халат повыше и задрал пижамную кофту, чтобы сначала почувствовать, как тишина — вишнёвая и медовая одновременно — превращается в церковный звон. В ушах. В венах. В кончиках пальцев, всё ещё вцепившихся в холодный край стола. Мидория не носил нижнего белья под пижамой. И Бакуго это помнил. Он опускался ниже, даже не думая снимать последнюю преграду между ними. Но когда Мидория не удержался и вскрикнул, инстинктивно пытаясь сомкнуть ноги — альфа упёрся плечом в его бедро, не давая закрыться. — А здесь… Ты… — и замер, когда понял то, но что раньше не обращал внимания, — вишней и мёдом… — он замолк прежде, чем, сглотнув, признаться, — … пахнешь моим мёдом. — признаться, что собственные феромоны оседали не только на чужую шею или плечи. Они пропитались куда глубже. Едва слышимый рык заставил Мидорию действовать. Он оторвал от себя мужчину за широкие плечи под тканью промокшей от пота рубашки, и заставил смотреть на себя, видя, как постепенно чёткий рубиновый взгляд смазывается, точно как Токио за окнами их квартиры. Она была освещена лампами, но казалось, что в ней было слишком темно, чтобы разобрать эмоции на чужом лице из-за упавшей тени. Мидория мог слушать лишь то, как за окном завыл ветер, роняя первые капли дождя на стёкла окон и как он стирал последнее эхо звуков между ними. Они замерли так, пока дрожь в крепких плечах не сменилась усталостью. Бакуго не просил большего. И ему не нужно было повторять дважды. Ему не нужно было даже говорить. Ему хватало биения пульса под губами, тихого, как шелест листьев в распахнутых берёзовых глазах, когда он любовно целовал его бедро, принимая выверенную дистанцию. «Мне так жарко…» — Знаешь… — мужчина говорил в кожу и дыхание опаляло дрогнувшую ногу, как пламя свечи, — Ты единственный, кто с самого первого дня нашего знакомства смотрел мне в глаза. Я помню. Ты всегда смотрел… на меня. — Ты… — Мидория резко вдохнул, и встретился со рдяными радужками, тихо слезая со стола, чтобы взять обеими ладонями пылающее жаром лицо, и прошептать невозмутимо, — Ты не в себе. У тебя взгляд поплы- — хотя пальцы подрагивали в такт сбитому дыханию. А мёд ощущался с каждым вдохом, как сладостный яд. Тонкие брови нахмурились на рубиновые искры, что мерцали в радужках напротив, словно угли, раздуваемые ветром исповеди. Исповеди, которая казалась ему незнакомой. Словно ему хотели сказать что-то очень важное. Но между ними больше не осталось больших секретов. И если это так… то почему на его смотрят таким благоговейным взглядом, цепляясь за каждую дрожь его ресниц, как за сигнальный огонь? Почему капли дождя за окном забили чаще, сливаясь с гулом в висках, а длинные музыкальные пальцы дрогнули на раскалённых скулах, будто прикоснулись к солнцу, способному обжечь даже сквозь пелену дождя за окном, когда молчаливые губы, решившись, произнесли: — Я люблю тебя. — приговором, пока алые глаза предательски покрывались дымкой, — Je t'aime, mon prince. «Я люблю тебя, мой принц.» — а его обняли так, словно рыцарь склонился перед своим королём, упёршись лицом развязанный халат, вновь замолчав, словно всё необходимое уже было сказано. Мидория ахнул беззвучно. Всё его нутро дрогнуло, словно прошибленное пулей. Воздух пересох в горле, превратившись в колючую пыль, которая закружилась вихрем в замерших льдах изумрудов, отражая в себе неловкий полумрак кухни и два алых солнца, готовых сжечь себя ради него. Дрожь покрыла его тело вслед за мужским, и он не вспомнит, как ладони потянутся вперёд, цепляясь за широкие плечи, когда Бакуго опустился перед ним на колени. Медленно, как падение осеннего листа. Блондин не ждал от него ответа. Его плечи вздрагивали мелкой дрожью, будто под невидимым грузом, когда Мидория осторожно провёл ногтями по его затылку, запутавшись в золотистых прядях, влажных от пота. «Он слишком долго сдерживался.» Теперь кухня слышала только их дыхание и гневный рокот дождя, что заливал окна молочными потоками, превращая кухню в аквариум с размытыми силуэтами. — Катцу- — имя сорвалось шёпотом, смешавшись с шелестом, но альфа уже ничего не слышал. Мужские веки, отяжелевшие от борьбы с инстинктами и… чувствами, сомкнулись. Бакуго, расслабив плечи, устало уснул, размякнув в его руках, тогда как широкая ладонь всё ещё сжимала край халата, будто даже в забытьи боялась отпустить. «Разве это возможно…?» — мысль не была закончена, даже когда Мидория притянул его ближе, позволив тяжёлой голове утонуть в складках своего халата. Сам, опустившись рядом на колени, он переложил тяжёлую макушку себе на плечо, слушая, как мерно поднимается и опускается грудная клетка. Брюнет, взмолившись бровями, наконец-то улыбнулся — впервые за весь вечер — и прижал губы ко лбу спящего, обнимая грозное тело руками. Халат осел вслед за ними, как королевская мантия, не нужная сейчас, но накрывающая, словно крыло, когда он затих, чтобы не разбудить уставшего мужчину, глядя того по взъерошенным волосам. Мягким. Пахнущим, как и всё в этой кухне — едва уловимым ароматом вишни, смешанным с горечью перегоревшего мёда. Альфа слишком долго сдерживался. Но… — Твоя любовь… — впервые без просьбы его феромоны обернулись вокруг мужчины чистой спелой вишней, ощущая, как дыхание у его шеи выравнивается в ответ, и к нему бессознательно потянулись ближе, — оказалась тише, чем я ожидал. А может, громче. Потому что даже сквозь сон Бакуго прижался к нему, вдыхая ягодную дымку и находя подтверждение беззвучному вопросу: «Ты здесь?» — сказанному мягким грудным рычанием. Да. Он здесь. Они оставались сидящими на полу долгое время, как рыцарь без доспехов и его принц без тяжёлой короны, постепенно засыпая под стук дождя. Мидория в последний раз поймал себя на мысли, что ледяная цитадель в нём, по крайней мере сейчас — плавилась, словно никогда не возведённая. Глаза покрылись влагой, и он, подумав, что даже если эти слова были сказаны на эмоциях, смахнул слезу с ресниц, признательно шепча «спасибо», словно в бреду повторяя это слово из раза в раз. И обняв доверчивые сонные плечи сильнее, омега пальцами впился в лопатки, утыкаясь носом в изгиб смуглой шеи, к которой он никогда раньше не прикасался вот так. Он, наконец-то мог почувствовать, какого это — быть любимым. А не только любить. И это оказывается так приятно. Приятно, что ночь, которая некогда встречавшая его одиночеством, как давняя подруга — теперь боялась умереть в знакомой тишине. И просила взять её за руку, шепча, что возможно эти слова были сказаны ему от всего сердца. — Я тож… — но брюнет не закончил, зная, что сейчас его слова не услышат. Но услышат громкое неровное сердце. *** Они не говорили об этом после того вечера. Не потому, что эта тема была запретной или они стыдились её, как подростки, а потому, что слов не требовалось. Вместо этого вуальным занавесом к ним подкрался тёплый апрельский день, который Мидория всё-таки убедил отпраздновать — пусть и не на широкую публику, но хотя бы с размахом. Чтобы было что вспомнить. Бакуго поворчал, закатил глаза пару раз, но всё-таки повиновался, снимая для небольшого мероприятия двухэтажный коттедж со всеми прилагающимися праздничными атрибутами: фуршетом, прислугой и тем самым шоколадным пяти ярусным тортом, который, скрепя сердце, мужчина всё-таки одобрил. Не по своей воле. Просто его принц сказал, что нужно что-то «роскошно-праздничное». Если нужно, то чёрт с ней, с этой ценой. На самом деле его мысли были и вовсе далеки от того меню, которым курировал его принц, настаивавший на крем-брюле и османтусовом желе для его старой карги в списке десертов. «И как он вообще запомнил, что она его любит?» — спросить об этом не представлялось возможным из-за предвкушающей загруженности брюнета, который горел этим событием, казалось, больше, чем сам тридцатилетний именинник. Последний, к слову, настоял только на наличии мяса, виски и вишнёвого сока. И всё — на этом их диалоги закончились. Они даже не могли поговорить о случившемся на днях, ведь омега не поднимал эту тему, скорее всего сознательно, а он не мог уличить укромные пару часов, чтобы спокойно обсудить что-то… настолько деликатное. Хотя, если быть честным, он видел это в каждом жесте. В каждом мельком брошенном взгляде. В том, как Мидория держал вилку чуть крепче, чем обычно, или как подносил бокал к губам, не отпивая сразу, а будто застывая вместе с ним скромной статуей. Возможно, именно поэтому, кроме всей этой ереси, он и решил сделать второй этаж исключительно закрытой зоной, куда его принц смог бы сбежать прямо посреди праздника и не заставлять себя сидеть среди людей до последнего. Терпеть чьи-то рожи через силу, ещё и на его празднике? Пусть дьяволом покатятся эти дотошные бесы. Была б его воля — он бы вообще никого из них не приглашал. — Правда, нужно будет организовать наверху зону с едой и… красным полусладким. Да и спускаться за алкоголем к людям… — мимо него прошёл официант с пустыми фужерами, и Бакуго перешёл на французский: — Mon prince bien-aimé ne voudra certainement pas. «Мой любимый принц точно не захочет», — прекрасно понимая, почему его принц так часто любит скрывать свои мысли за иностранным. Так приватнее. Бакуго обвёл глазами деловитую белую фигуру возле пышной икебаны, которая настояла на том, чтобы хотя бы на первом этаже — для гостей — были поставлены живые цветы. Со второго мужчина сознательно их убрал, даже не заказывая туда чисто символичного букетика у окошка. Хотя, быть может, вазу с камелиями или орхидею он поставит на крышку ещё одной вещицы, которую он специально заказал в тайне от ответственного брюнета. То, для чего не хватало места в его квартире, но зато хватило в этом коттедже. Пианино. Он бы… хотел, чтобы его принц сыграл ему. Всё что угодно. Но только ему. И вот, когда день наступил, они приехали к пустующему дому первыми, проверяя подготовления и по очереди созваниваясь с друзьями. Точнее, созванивался Бакуго — Мидория же просто контролировал, чтобы он никого не пропустил, и на его рычание, что таких идиотов забыть невозможно, стукнул своей кружевной снятой перчаткой по плечу. Белой, как иней, не таявший на ладонях. Но за ней иногда скрывалась предательская дрожь, когда он, как обычно, приобняв его за талию, целовал его в висок. «Должно быть, это из-за… тех слов, да?» — думал мужчина, пока брюнет поспешно сбегал от него, отдавая поручения и внося поправки администратору. — «С тех пор он так и не завёл разговор об этом. Неужели подумал, что я был под эмоциями от феромонов и гона?» — и задерживался взглядом на покрасневших ушах, которые давно стали прекрасным индикатором для него. Они выдавали Мидорию так же, как выдавали его дрожащие пальцы, когда тот не знал, что сказать. Его принц был смущён. Но сейчас он не мог сосредоточиться на этом. Точнее, мог. И всё его нутро именно это и делало, когда Мидория делился с ним своими мыслями и планами относительно «программы» для развлечения, когда осторожно протягивал ему бокал вина, говоря, что он выглядит слишком устрашающе со стороны, и когда спрашивал, когда приедут его родители. А на вопрос, «ждёт ли он их», омега и вовсе фыркнул и всплеснул руками, отвечая, что на «глупые вопросы» ответа не полагается — даже не замечая, как Бакуго не смог сдержать на это тёплую улыбку. И рука, под предлогом взять со стола канапе, скользнула по туго перевязанной белым корсетом талии, вздрагивая на шнуровке, словно мужчина прикоснулся к чему-то слишком стыдливому. Бакуго прокашлялся и скосил глаза на покрасневшую шею парня, которая была скрыта голливудски уложенными волосами, подбитыми змеиной заколкой — любимой, как альфа понял. Да, его принц определённо был смущён. «Ожидал ли он, что я когда-то осмелюсь сказать эти слова вслух?» — собственные скулы предательски покрылись розовой эмалью, и Бакуго грубо впихнул в рот закуску, пережёвывая. — «…Он был счастлив их услышать тогда, но… сейчас он волнуется». — и горечь вишни не могла его обмануть, пусть даже и затопленная в алкоголе. А вот закуска… была пересолена. Или это его язык подводил? — Не хлопочи над ними слишком, а то привыкнут к хорошему отношению, — однако, заметив вдалеке подъезжающее авто с родителями, Бакуго мог лишь закатить глаза, не имея права выражать что-то более при красноречивых взглядах до раздражения догадливых людей. Наверняка его считали эдаким Ромео, желающим заполучить Джульетта. Но… их «Джульетт» лишь рассмеялся, угрожающе стукнув его по галстуку, чтобы встречать своих будущих… его родителей. — Разве можно так о своих родителях? — и ответная усмешка альфы затерялась в шумных каблуках брюнета. Он теперь часто их носил. Его призрачная поступь постепенно тлела, как пузырьки в шампанском. — Нужно.