Мираж моих воспоминаний

Не знавший тепла, удивится, когда оно его постигнет.

Привыкший замерзать — замрёт, когда ему протянут плед.

Тот кто всегда любил, заплачет, узнав какого быть любимым,

И тот, кто никогда не знал семьи, улыбнётся, увидев её блеск.

Порой Мидория ловил себя на крамольной мысли, застрявшей где-то между завистью и радостью, пока он смотрел на родителей Бакуго с лёгкой улыбкой, но взглядом слегка затуманенным тоской. Он стоял рядом, в основном молча, но с блаженством рассматривая словесные семейные перепалки — чужие для него, но при взгляде на необычно смущённо-раздражённого Катцуки… возможно в них была частичка тепла, которую он мог позаимствовать себе. Хотя бы сегодняшним вечером, когда главная звезда ужина не он, а именинник, который сейчас страстно обсуждал с матерью ею недавно купленный сервиз. Мидория невесомо поднял со стола бокал мерло, отпив пару глотков с непривычно прикрытыми доверчивыми глазами, слухом впитывая каждый оттенок тёплых переговоров, которые постепенно начал тушить Бакуго старший, неловко, но настойчиво напоминая обоим, что они находятся не дома, а на светском рауте. На такие доводы оба алых взгляда сначала посмотрели укоризненно, потом смягчились, скользнули недовольным оглядом по приглашённым гостям — и с тихим выдохом матери и сына гул ссоры стих. Но было ясно: продолжение последует позже. Бакуго так же отпил вина, окинув тихо стоящего брюнета долгим и тёплым взглядом, а миссис Бакуго заметив это, весьма быстро сменила свой вектор внимания на того, кто доселе тихо выпивал в стороне. И явно не ожидал, что к нему деловито подойдёт притихшая женщина с распростёртыми объятиями, с любовью сжимая его в капкане своих женских рук, чтобы после уже без крика, смягчившись, начать раздосадованно спрашивать: — Изуку, ты вообще спишь когда-нибудь? — растягивая при этом его щёки с материнским бормотанием, — Какие круги под глазами видны! Ты плохо спишь? Или ты думал твоя косметика их скроет? — и причитая это со взволнованным лицом и с последующим оборотом к мужу, мол, «видишь, до чего детей эти графики доводят?», и мужчина лишь покладисто кивал, — Почему это Катцуки за тобой не присматривает? Он хоть кормит тебя? Я что зря его готовить учила? Страдала, пока он кастрюли с мукой опрокидывал, крича, что это «снег»! А Изуку просто стоял. И слушал. Её «кричащие» вопросы, сознательно притушенные, не были злыми, и если Мидория будет откровенным, то они напоминали ему вопли Бакуго в тот день, когда он читал сметы и ругался на тот самый высокий коричневый торт, который теперь восхищал гостей с золотой цифрой «30» на самой верхушке. Пока ещё не подожжённой, но её никто и не думал поджигать. Эта женщина, что одной рукой схватила его в пучину полуобъятий, причитала точно так же, как и тот, кто сейчас скрестив руки и отойдя от них, выслушивал очередной тост от коллеги с лицом, выражающим желание бросить фужер в стену. Или в этого самого «коллегу», чего уж там. Но они были так похожи. И эта схожесть почти смогла вызвать едва сложившуюся в уголках губ улыбку. Весь этот шум напоминал гул улья, где каждое жужжание — обрывки сплетен, смех и звон бокалов был привычным для него сопровождением, и потому омега с улыбкой наклонился к ней, уже начиная свою привычную формальную браваду: — Мисс- — которую сам и исправил, — Тётя Митцуки, ну что вы говорите? Я сам хорошо сплю и прекрасно питаюсь. Ваш сын не обязан за этим присматривать. — и прежде чем женщина открыла рот, чтобы возразить, Мидория уже сменил тему, предлагая то, что он заранее подготовил для вновь смотрящей на него с заботливым укором женщины, — Давайте я вам лучше османтусовое желе прикажу подать? Хотите? Специально для вас в меню добавили. — Уверена, это была твоя идея. — Митцуки махнула на это, но омега с лёгкостью заприметил, как дрогнули уголки помады в цвете фуксии. — Я просто посоветовал. Он пожал плечами и просто подозвал официанта, пока отец Бакуго молча подставил свой бокал, чтобы ему долили вина, и продолжал тихонечко выпивать его, теперь уже тихо и любовно посматривая на свою ворчливую жену. Он за всё время лишь поздоровался с Мидорией и искренне спросил «Как он?», выразив, как и миссис Бакуго, искренние соболезнования относительно смерти его отца. А всё оставшееся время лишь украдкой наблюдал за их диалогом, одобрительно кивая всякий раз, как алый взгляд женщины искал в нём тихое: «Я согласен с тобой». Такие отношения… восхищали. — Этот бы не додумался за матерью поухаживать. — парировала женщина, закатив глаза и махнув рукой на любую попытку внушить ей, что её оборванец способен на такие внимательные поступки по отношению к собственной матери, — Катцуки! Иди сюда! Ты чего ты встал так далеко, что я искать тебя должна?! — ибо своего злого щенка она знает всю его жизнь. Тот напрягся, успев за время их диалога отойти от своей матери ещё дальше, стоя теперь с новым бокалом вина. Обернувшись на них, Катцуки закатил глаза так выразительно, что Мидория, ловя его жгучий взгляд, просящий спасти его, через толпу, едва подавил улыбку. Он проследил за тем, как массивная тень грубо обходит стоящих на пути людей, почти гаркнув на одного особо тугодумного персонажа, который всё не мог понять, с какой стороны обойти недовольного именинника. Шаркающие шаги могла бы заглушить оживлённая музыка, но Изуку специально всматривался в них, чтобы различать эту поступь, с которой приблизились к матери, фыркнув, но ровно до того момента, как женщина не заставила склониться ближе к ней. — Каждый год одно и то же… — Бакуго скривился, отбиваясь от её новых попыток причесать ему чёлку ладонью. — Хоть раз можно дождаться, пока я сам подойду? Я только отошёл. Ты что, уже соскучилась за мной? — Ты ж не подойдёшь больше, засранец. До последнего будешь зыркать с конца зала, пока я тебя не позову. — а Митцуки обыденно щёлкнула сына по лбу, заставив его дёрнуться, от жеста, в котором не было злобы — только привычка, натёртая годами. Их возобновившая совместная ругань в этот раз была тише и отчего-то грела сердце, хотя, казалось бы, Мидория видел такие ссоры уйму раз за свою жизнь. Но те были всё-таки другими. И все они блёкли, когда он видел доброту в материнских глазах, с которой игриво растягивали взрослого сына за щёки и бурчание последнего — раздражённое, но ни разу не перешедшее на мат в присутствии матери. За этой идиллией, точно как и он, наблюдал глава семейства, чуть припустив веки и пряча счастливую улыбку в ободке стакана для виски. Они обменялись взглядами, и Масару одним лишь кивком головы указал на них, словно говоря: «Видишь их? Они такие милые, правда?» И посмотрев в этот момент на эту парочку снова, Мидория не смог удержать поползшие вверх уголки губ, кивком ответив: «Вы правы.» Прищёлкивание языком стало ещё громче, когда к ним подошла поздороваться юная миссис Тодороки, явно отправленная в их «закрытый клуб семейного уединения» Тодороки Энджи, который уже успел поздравить Бакуго с праздником и вручить ему красный конверт с деньгами в качестве подарка. Здесь тоже был конверт, только с суммой поменьше, но зато с глазами, полными ожидания, что за эти купюры их владелицу выслушают. «Похоже, та выходка заимела всё-таки какие-никакие плоды в глазах её свёкра, да? Теперь её постоянно ко мне будут подсылать, как посыльную, что-ли? Она сама хоть понимает, как это выглядит со стороны? Я всё-таки бывший её мужа.» — усмехнулся Мидория, но утопил эту улыбку в вине так естественно, что едва ли её хоть ветер бы заметил. Вот только обратились не к Бакуго, который, скривившись, забрал эти деньги так, словно ему вручили ядовитую змею, а к Мидории, который отпив вина, не особо удивился начавшейся просьбе, ожидая её уставшим расслаблением плеч: — И мистер Мидория насчёт акций бывшей компании моего отца… — слегка удивившись, когда Бакуго, резко перебивая её, прекратил эту речь, заставляя лишь взглядом замолчать отшатнувшуюся фигуру. «Достали.» — Давайте, если мы и будем это обсуждать, то не в чужой день рождения, — с натянутой улыбкой чиркнул мужчина, и вгляделся в угольные глаза, настойчиво склоняясь немного вперёд с заведёнными за спину руками, — Стоит всё-таки уважать именинника, не считаете? — и зазубренные слова вынудили девушку потупить взор и отпрянуть ещё резче, как обожжённую, потерявшись в толпе и шепчущую извинения. — Не слишком ли ты был груб с этой юной леди, Катцуки? — обеспокоенно спросил Масару, обменявшись взором с замолчавшей женой, которая, демонстративно отвернувшись, подошла к официанту, чтобы взять принесённый османтусовый десерт. Бакуго лишь пожал плечами, но его взгляд скользнул к Мидории — быстрый, как вспышка фотоаппарата. «Ты в порядке?» — спросили эти глаза, но ответа от него даже не ждали. — Это я ещё мягок, — выпрямился Бакуго, кинув ещё один лёгкий взгляд на спокойно стоящего омегу, который обменял бокал вина на новый и скрыл в нём признательный блеск в глазах, прикусив язык, чтобы не усмехнуться. Масару, как и Митцуки, не стал комментировать очевидность намерений сына по отношению к тому, кто, по их мнению, был слеп в плане отношений ровно противоположно своей деловой хватке. Мидория стоял нерушимо, в руке таял алкоголь, который он лично отбирал для сегодняшнего мероприятия, и изредка посматривал на Бакуго, пытающегося строить из себя обходительного ухажёра, который «боится отказа». «Несуразно эта роль, конечно, смотрится на человеке, который когда-то вынудил меня вполне невинным способом дать ему разрешение поцеловать меня в щёчку для «всеобщего блага» ровно год назад.» — подумал Мидория, но вслух даже не фыркнул, так и оставшись живым образцом спокойствия. На публике они не имели права даже дотронуться друг до друга без веской на то причины, а слишком продолжительный взгляд мог быть воспринят за интерес, так что им обоим приходилось дружить рядом, но никогда не сталкиваться орбитами. Но при всей показательной холодности и нарочито дружеско-деловых отношениях, омега не мог не подметить, как иногда от Бакуго тянет нервозностью, и как тот мимо воли смягчает глаза, глядя на него. Эта нервозность… уж больно отдавала засахаренной сладостью, как тогда ночью — на кухне между ароматом персика и дождя. «Он… он помнит о словах, что тогда сказал?» — мелькнуло в голове протяжной нотой, которая стрельнула звуком и заставила едва уловимо дрогнуть ресницами, когда он услышал знакомый женский голос. Материнский. — Изуку. Так вот ты где. Я-то думаю, чего мой мальчик меня не встречает. — раздалось прямо за его спиной, а длинный шёпот полевых феромонов протянулся зверобоем, от которого захотелось отпрянуть, как от огня, — Всё понятно теперь. — он не видел, как изумруды в бриллиантовой оправе уже наметили взор на пару сбоку от него, — Добрый вечер, мистер и миссис Бакуго, я — госпожа Мидория. Мама этого ребёнка. Мама. Она так редко использовала эту форму, когда представлялась кем-то кроме супруги отца. Мидория наконец обернулся, но женщина даже не посмотрела на него, продолжая обмениваться любезностями с родителями Бакуго. Если быть честным, порой он думал, что ей было гораздо проще быть в глазах всех «миссис Мидорией», чем его матерью. И если раньше он гнал эти мысли треклятыми рабочими вечерами, чистым вином или виски, закусывая одиноким взглядом в глубокие звёзды, которые в его глазах, наверное, казалась умершими, то сейчас — он смотрел на неё, как на добрый призрак из своей памяти. Призрак, мимолётно касающийся его плеч прохладной рукой перед родителями Бакуго, словно она делала это постоянно, и шепчущий голосом, смягчённый чем-то, чего он никогда не знал. Чем-то слишком чужим, чтобы стать родным даже притворно. — Добрый вечер, хорошо добрались? — с хозяйственной ноткой поинтересовался Масару, кивнувший женщине, пока Митцуки внимательно рассматривала ту изменившуюся атмосферу, которая всплыла между ними, словно серная кислота. И дело было не в ушедшей недавно девушке, которую её сын прогнал почти с властным рыком, чтоб после прикрыть Изуку своей спиной от чужих взглядов, даже не задумываясь об искренности этого жеста или как тот выглядит со стороны. Митцуки видела несвойственную неуклюжесть своего сына, но молчала об этом, позволив их отношениям развиваться без её вмешательства. Но нет. Дело было не в этом. Оно было в атмосфере, которая легла плотным одеялом напряжённостии, как только мама Изуку — Митцуки видела её впервые — ступила между ними звоном каблука, улыбаясь им приветливо, но так, что улыбка с лица Изуку сразу сползла, уступив место равнодушной усталости и чем-то… Митцуки сделала шаг ближе, всмотревшись в складку меж бровей, по-матерински сощурившись. А потом понимающе отпрянула, увидев в этих молодых изумрудах — пепел простой детской обиды. Глубокой и покрытой трещинами. «Это…» — женщина почти успела дёрнуть за рукав мужа, но сдержалась, слушая заливистую речь той, кто одним своим появлением заставила самого влиятельного омегу, заломившего руки за спину, замолчать. — Вы, знаете, прекрасно. Такой чистый воздух. — но тот продолжал наблюдать, как взмахи материнских рук делают петлю, — Напоминает о моей юности. Мои родители жили загородом. И я, считайте, выросла в такой атмосфере… приятной свежести. — и беззвучно фыркнул, скрывая горькую улыбку в вороте белого траурного пиджака, — Мистер Бакуго, с днём рождения вас и спасибо за приглашение, — стараясь не смотреть на сцену с Бакуго. «И ты так «любишь» этот воздух, — мысленно перебил её омега, — что почти к ним не приезжала.» Бакуго напрягся, беря в руки внушительный подарочный конверт с деньгами, но даже не взглянул на него. Он-то и пригласил эту женщину только по просьбе своего принца, который сдавленно объявил ему, что они должны это сделать. Что это правильно. Что иначе — это вызовет ненужные волнения и слухи о демонстративном оскорблении. — Что вы… — благодарная улыбка почти налезла на лицо, когда мужчина кивнул в нарочитой признательности, — Спасибо. Наслаждайтесь вечером. — Разумеется, — и был рад, когда женщина принялась уходить, — Изуку, можно тебя на секундочку? — застыв и метнувшись глазами к брюнету, которого та захотела забрать с собой. Словно показывала: «Вот, смотри. Мой сын слушается моих слов даже сейчас. Осознаёшь теперь их силу? Понимаешь, что она может тебе дать?» И воспоминания об их разговоре с ней на поминальном ужине, сами по себе проросли в голове острыми шипами французских алых роз. Такой же, как в бутоньерке Мидории, которую тот прицепил сегодня в нарочито сдержанный наряд. Под стать себе, но тот словно глумливо подчёркивая — неестественно сливался с дымчатым жёлтым цветом платья его матери, которая начала уходить первой, будучи уверенной в том, что сын последует за ней. «Этот цвет на ней, как погань.» — ударила мысль, которую Бакуго не посмел бы произнести вслух. Зато мог прочитать её же по глазам брюнета, который сопроводил женщину долгим цепким взглядом, щурясь на ткань, что выглядела блёклой кляксой, как и алая шляпа с широкими полями, которая теперь венчала голову его матери постоянно, как та выходила в высший свет. Скрывая тем самым природный изумрудный отблеск волнистых волос, которые терялись на ярком фоне, как поблёклый изумруд. — Прошу меня простить. Я скоро вернусь. — но Мидория также промолчал, лишь дёрнувшийся уголок губ выдавал его отвращение, которое исчезло, как только брюнет последовал за матерью. «Хочу украсть его отсюда, дьявол.» — Бакуго едва остановил себя от упрямого желания пойти следом, обыденно оттеняя низкую спину своей так, чтобы никто даже не думал глянуть на брюнета своим косым и этим… противным взглядом. — Revenez et nous partirons d'ici pour un endroit plus calme. «Только вернись, и мы уйдём отсюда в более тихое место.» — прошипел он костлявой тени, оставшейся от омеги. Неужели в его день рождения нельзя просто не трогать его принца и дать им возможность провести этот день, хотя бы не вдвоём, но, чёрт возьми, в спокойной обстановке?! Бакуго изначально знал, что так оно и будет, когда смета уже была составлена и положена ему под нос с серьёзным видом омеги, который потом деловито рассуждал «какой цвет штор будет подчёркивать его характер». Остановились на бордовом, но… Мужчина мельком глянул на шторы, подвязанные бантами, и усмехнулся, на секунду задумываясь о том, что возможно следовало выбрать изумрудные. Но едва ли Бакуго поднял глаза выше — к припрятанной растительной аркой лестнице — как крепче сжал свой стакан с виски, вспоминая, как второй этаж он отобрал у Мидории со скрипом, сказав, что сам его обустроит. «Там тише… Там мы могли бы…» — мелькнула мысль, но Бакуго оборвал себя, чувствуя, как жар поднимается к ушам. Не сейчас. Как раз таки там шторы были изумрудные. В точности, как его любимые глаза. Мидория же отвёл мать в сторону, скрыв от любопытного сияния люстры собственной тенью. Та, как обычно начала рассказывать о незначительных вещах, жаловаться на косые взгляды завистников, которые то ли нравились ей, то ли, наоборот, раздражали и говорить, говорить, говорить… Мидория всегда выслушивал её. Делился мнением и каким-никаким опытом, но с каждым разом отмечал, что его советы медленно меняют её, когда он смотрел на материнские размашистые жесты и складку меж бровей. Он всегда её разравнивал пальцами с тёплой улыбкой на устах. Сейчас — не хотелось даже дотрагиваться. — С документами на квартиру нет проблем? — прервал он женщину, и та со сложным выражением лица посмотрела на него, сощурившись на непривычное поведение, что в который раз застаёт её с замершим дыханием и начала уже более спокойно, осмотревшись по сторонам. «Может за нами наблюдают?» — но Инко не увидела никого важного, перед тем, как выдохнуть и всё же снизить тон. — Нет, хвала Богам. — отрицая, она сложила руки в длинных жёлтых перчатках под грудью, — Меня интересует то, что ты планировал подарить мне на день рождения. — и отвела взгляд, когда её сын напомнил ей, что до её день рождения ещё достаточно времени, — Да, я помню. Несколько месяцев. Просто хочу предупредить, что колье, которое ты мне подаришь, должно быть… не бриллиантовым. — а потому не заметила, как парень замер как вкопанный, смотря на неё немигающими глазами. — Неужели кто-то осмелился на тебя рот открыть? — и спросил об этом разве что из вежливости, ибо прекрасно понимал, что не осмелятся. Это была прелюдия к тому, чтобы сдавленно фыркнуть, и попытаться не выдать своё посеревшее лицо, — Не бриллиантовое? Изумрудное тогда, или…? — которое не металось врознь с его ровным голосом, хотя в горле стоял ком. Которое так и норовило выдать его небольшой прищур, который цеплялся за детали образа, который всё меньше напоминал ему тот материнский вид, к которому он привык. Разумеется, он сам ей дал вредный совет, и лучше уж так, чем она будет искать более аморальные способы привязать мистера Тошинори. По сути, он сам «выигрывает» оттого, что его мать сможет привязать к себе одного из Глав семьи на короткий поводок, но… — Нет. Янтарь. — «Янтарь…?» — В обрамлении… белого золота, сделай так, чтобы оно было похоже на серебро. — изумруды непроизвольно округлились, смотря на задумчивую дымку на чужих глазах, которая действительно размышляла о том, чтобы сменить своё излюбленное жёлтое золото — символ богатства, по её мнению — на белое, да ещё и выбрать особенную простоту ковки, дабы то напоминало драгоценный метал, к которому раньше его мать даже не притрагивалась, нарекая его «украшением для тех, кто не может позволить себе золото». «Но это уже…» — Мам. Ты в жизни не носила янтарь. — аккуратно начал Мидория, делая шаг навстречу, но женщина сделала шаг назад, вынудив его остановиться, — …Что случилось? Этот вопрос замер между ними, как холостая пуля, и Инко резко вдохнула, скрестив руки на груди и впившись костяшками пальцев в жёлтую шаль на локтях. — Изуку, ты ведь знаешь, я вдова. — она знала, что разговор будет не лёгким, уж точно не с тем, кто годами выучивал её привычки, как верный щенок. Сейчас это заставило губы дрогнуть в подобии ухмылки, — Получать бриллианты, даже от сына, после трагической смерти мужа — дурной тон. — и на пожимание её плеч ожидаемо сощурились, явно не доверяя этим словам. Но Инко знала своего сына. Знала, что он подчинится его прямой просьбе, ещё и в канун её дня рождения. Он всегда подчинялся. Всегда был готов выполнить любую просьбу. Просто иногда… думал слишком много перед этим. Но сейчас она чувствовала на себе немигающий застывший взгляд, и всё же отвела свои глаза, не в силах продолжать смотреть в эти ядовитые язвы. Ей всю жизнь твердили, что её сын унаследовал её оттенок глаз, но… нет. У них были абсолютно разные глаза. «О чём ты говоришь…? Дурной тон…? Золото для тебя — дурной тон?» — горький смешок почти вырвался у него из груди, но глядя в отведённый профиль, он так и остался в ней, — «Не обманывай меня! Просто та женщина, которой ты так отчаянно хочешь стать — всегда носила янтарь. И считала бриллианты неоправданной роскошью. А ты всю жизнь была её антиподом, а теперь…» — Мам, но люди…? — «…теперь ты по моим же советам пытаешься стать ею», — Они могут подумать, что мы… — Мидория заставил себя хотя бы хмыкнуть, чтобы смыть эту напряжённую вуаль меж ними, как он делал обычно, — …обнищали. Никогда разговоры с матерью не были лёгкими. Но если раньше он боялся увидеть ею слёзы и вёл себя, как наученный акробат над минным полем, то сейчас… сейчас он боялся смотреть, как даже родная редкая улыбка превращается во что-то чужеродное. Что-то настолько ненастоящее, что у него ухнуло в груди, при взгляде на обгоревший огонёк в материнских глазах. Он был готов продать за него душу дважды. И если потребуется, самолично сгореть ради него, чтобы он не потухал. А сейчас… сейчас тоскливо улыбался, глядя в суть этих далёких глаз, словно скучал и провожал там кого-то незримого. Возможно, кого-то, кто никогда и не был рядом с ним. — Если они настолько глупы, чтобы не понять банальных манер, то нам незачем обращать внимания на таких псов. — и женский голос, ворчащий привычные колкости, слышался, как из-под воды, — Кстати, насчёт именинника. Вы случайно с мистером Бакуго не- — пока не прервался, когда она тоже подметила, что на них смотрят и её рука потянулась к его щеке, неосознанно заставляя едва заметно отклониться, — Ты ведь у меня такое золотце Изуку, правда? Улыбнись, на нас миссис Бакуго смотрит. — и замереть на месте, кинув взор в сторону. На них действительно смотрели. Выцеживали алыми глазами выражения их лиц, которые не должны были знать или видеть. И по-хорошему ему бы улыбнутся, как по команде, и стрясти с глаз эту известь, которая делала их слишком мутными для беспристрастной маски, но… но, видит дьявол, он слишком слаб, чтобы обманывать миссис Баку- «Нет.» Чтобы обманывать тётю Митцуки. — …Я слишком устал для улыбок, мам. — поэтому омега лишь мягко отодвинул от своего лица ладонь матери, смотря ей в глаза и читая там непривычное для них смятение, — Хорошего вечера, ладно? И… — и чтобы стрясти его, добавил, — …я тебя услышал. Будет тебе янтарь с оправой под серебро. — видя, как они одобрительно воссияли ещё до того, как он пошёл прочь, лишь догоняя его полушёпотом: — Но это всё ещё должно быть белое золото, Изуку. — он замер, повернувшись корпусом, и на мгновение в его взгляде проросло что-то сожалеющее. То, что было обрублено кивком головы и почти смирённой улыбкой: — Разумеется. — чтобы потом, отвернувшись, процедить шёпотом, прикрывая глаза со смешком, — Белое золото. «Только вот сколько золото ни маскируй под серебро — оно ним не станет. И однажды Тошинори Яги тоже это поймёт, мам.» — но когда те вновь привыкли к свету люстры, Мидория увидел в углу зала Бакуго, красноречиво смотрящего на него и стоящего около плющевой изгороди, прикрывая своей фигурой лестницу наверх, словно приглашая проследовать наверх. Но только его. Мидория не знал, что находится на втором этаже. Когда мужчина пожелал оформить его сам, то он без слов согласился, отдавая тому смету и даже не заглядывая в то, что в ней изменилось, хотя альфа никогда не скрывал её от него. Но сейчас, когда Бакуго без слов первым начал подниматься по лестнице, скрываясь за зеленью цветка, у которого не было бутонов — омега также тихой поступью пошёл следом, даже не оборачиваясь назад. Зная, что люди позади слишком увлечены собою, чтобы смотреть куда-то помимо своего кривого отражения в бокалах с шампанским. Возможно, они всегда смотрели только на себя? А не на него…? Едва ли они скрылись за выступом, как Бакуго тут же остановился на нескольких ступенях выше его и одним шагом отошёл в сторону, пропуская его вперёд. Он видел, как, скрывшись за кустарной тенью, человека внизу пробрала волна расслабления и тот выдохнул, ощутил, как тут же — словно кто-то выдернул вилку из розетки — его идеальная осанка дрогнула. Но алые глаза вели наверх. Омега прошёл мимо мужчины, чувствуя, как в груди теплеет и усмехнулся, проводя ладонью по поручню винтовой лестницы, которая скрипнула под его каблуком, и заставила замереть, когда его взору открылся тихий шёпот второго этажа. Взгляд тут же погряз в тени полуприкрытых изумрудных штор, которые — о, дьявол, — были подвязаны его любимыми бантами. Привычкой, которую он неосознанно оставлял везде, где заботился о пространстве. Вазы с камелиями очерчивали белые кофейные столики, изумрудный диван стоял и ловил свет от лёгкого потрескивания электронного камина, который заранее был включён на приглушённый режим и погружал комнату в полумрак. И белое, как слоновая кость… — Это… пианино? — Мидория лёгким шагом подошёл к инструменту, проводя пальцами по отполированной поверхности, — Как в прошлом году? Неужели ты хочешь, чтобы я сыграл тебе вновь, mon cher? Как в прошлом году? — а потом лукаво улыбнулся, оборачиваясь назад и застывая, видя ответный серьёзный взгляд, но мягкий до чёртиков, словно ним хотели прожечь что-то безбожно тающее в его душе. Бакуго подошёл ближе, смягчая каждый шаг и аккуратно обходя брюнета со стороны, но не преминув желанием прислониться губами к твёрдому от лака виску. Разочарованно промычав на это и желая носом прямо здесь и сейчас убрать это недоразумение, альфа почувствовал, как ладонь в кружевной белой перчатке обыденно остановила его и пригладила его смуглую щеку, словно возвращая в шумную реальность, которая там — под их ногами — вынуждала помнить, что они не одни в этом доме. И рано или поздно им придётся вернуться на первый этаж. Вернутся ко всему этому безумию. Но это потом. Сейчас они одни. И сюда никто не осмелиться подняться без его разрешения. — Хочу, чтобы в этом году ты сыграл только мне. Не как тогда, а… всё, что захочешь. — нехотя мужчина отстранился, легко проводя ладонью по кромке плеча, спускаясь к предплечьям, — Я могу налить тебе вина, хочешь? — и ему даже не понадобилось уточнения «какое именно вино», «какого года» или «бренда». Бакуго просто молча подошёл к бару, пока Мидория медленно провёл пальцами по клапану белого пианино, смотря на вазу с камелиями, которые стояли прямо на верхней крышке, не имея и малейшего запаха, словно с них специально струсили остатки пыльцы. Один алый лепесток опал на зеркальную поверхность и омега поднял его, вертя меж пальцев и рассматривая инструмент, обнажая наконец клавиши лёгким движением пальцев. Это пианино… было чем-то похоже на то, что стояло у него в личной комнате кабинета. Только это было без памятных пятен крови. — Мы впервые поцеловались около похожего — моего. — невольно вспомнилось и уголок бордовой губы дрогнул в улыбке, — И сейчас это выглядит… как ностальгия, знаешь? — глаза встретили рдяные, замершие на мгновение, как те искусственные угли в камине, но лишь чтобы после их прикрыли светлые дрогнувшие ресницы. Словно омега разгадал что-то секретное, сам того не понимая. — Может это она и есть. Держи. — Бакуго протянул ему бокал и медленно опустил лицо к открывшимся клавишам, осторожно протягивая, — Так ты… сыграешь? Так, словно своим голосом боялся подтолкнуть к отказу. Мидория мог бы сказать, что их ждут в зале, что именинник не должен уходить с собственного праздника и бросать гостей вот так, что Бакуго даже злополучный пятиярусный торт не разрезал и не задул свечки с золотыми «30!», но… все эти установки таяли, когда он думал о тех произнесённых словах, которые невольно согревали его сердце. Они были весомее всего того, чему он был научен. Весомее долга, который соблюдал всю жизнь и… Они были важнее для него, чем замерший под ними праздник, чьи отголоски даже не доходили до ушей. В электронном камине треснула искусственная берёзовая ветка, сменившая уголь, и бросившая блик на белый воротник Бакуго — точь-в-точь как тогда, в дождь, когда они бегали под намокшим пиджаком в парке развлечений. Пусть тогда это были неоновые фонари, отразившиеся в каплях. Тогда ему казалось это детской слабостью и непосредственностью, а сейчас… Мидория решил, что это было необходимостью. — Ты слишком старался, чтобы я сказал нет. — фыркнул омега, но лопатки напряглись, чувствуя напряжение в воздухе, мягкое, как свежесобранный мёд, — Только вот что сыграть… — и он прошептал в тон этому аромату, переводя взгляд с клавиш на алые глаза, в которых плясали отражения пламени, отражённые через зеркальную эмаль пианино, — …хотя есть у меня идея. Он не садился. Левая рука инстинктивно прижалась к твёрдым механическим нотам, пытаясь вспомнить, с каких ударов сердца начиналась та мелодия, которую, как ему казалось, его мышечная память давно забыла. Только вот его пальцы дрогнули, нажимая первую ноту. Тело помнило её отчётливее разума. Ласковый проигрыш прозвучал глухим ударом сердца, но Мидория продолжил, слушая, как замерло чужое дыхание, словно попытавшись узнать мелодию с первых нот. Бакуго не произносил слов, лишь медленно провёл большим пальцем по его запястью, сдвигая кружево в сторону лёгким прикосновением, и обходя его сзади, когда белый силуэт всё же опустился на банкетку, прикасаясь пальцами к нежным клавишам, зазвучавшим грустью. Мидория закрыл глаза, позволив пальцам вести себя сквозь память об одиноких детских концертах, которые он скромно давал сам себе, сидя в зале собственного особняка. Тогда они лились так же. Но сейчас… казалось, что он настолько мягко давит на клавиши, что вот-вот пропустит важную ноту, которая взвоет металлическим стоном. — Кажется, я знаю эту мелодию… — прошептали сзади, и омега невольно улыбнулся, бросив взгляд на отражение в окне. Бакуго наблюдал за ним, отпивая вино со своего бокала, и едва-едва дотронулся до кончиков волос, чтобы поправить причёску. Любовно, трепетно… дьявольски нечестно и божественно приятно. Но «мелодия» — это не песня. И пусть своей душой он боялся, что мужчина догадается, но частью своего сердца также желал, чтобы тот вспомнил слова этой песни. Je t'aime, je t'aime… Мелодия взмыла вверх, цепляясь за мажорные ноты, будто пытаясь вырваться из клетки, которую он силой сбил с нижних тихих нот, истончая музыку до голых связок инструмента, чтобы тот кричал в такт его безмолвному крику. Электронный камин треснул синим пламенем, бросив блик на золотую гравировку внутри рояля: «Pour mon prince éternel». «Для моего вечного принца». Надпись, которой не было на его собственном инструменте. Которую он бы не заметил, если бы не смуглая ладонь, которая оперлась на боковую стенку пианино. И всего одна эта строчка смогла обжечь его сердце, превратив в обуглившийся лепесток. Лепесток камелии или… орхидеи? — Да, неужели? — подстрекнул его шёпотом омега, фыркнув, — Красивая, правда? Альфа хрипло рассмеялся, прижав губы к его плечу, и глубокое дыхание обожгло кожу сквозь ткань пиджака, заставив резко вдохнуть и пробежаться по клавишам — рвануться к верхним октавам, выписывая пассаж-исповедь, где каждый звук бился в висках воспоминаниями: мать в чёрном, прямо на похоронном ужине продающая его честь; Бакуго, когда-то давно танцующий с ним вальс; тишина похоронного семейного склепа, где прозвучало лишь его тихое «прости», звучащее для кого-то уже навсегда спящего, но громче любых рыданий. Сейчас всё это казалось близким, как никогда. И нежная музыка, созданная его пальцами, окутала их обоих — дрожащих от чего-то невысказанного — в паутину грусти ночного полнолуния. Огромный лунный диск высветлил их профили, когда Мидория играл чистое, но не пропетое: Comme un loup, comme un roi…! И оборванное, почему-то необъяснимо нежное, словно тронутое нежным шёлком: Tu vois, je t'aime comme ça. И он знал, что… Катцуки поймёт. Слышал, как замедляется мужское дыхание, догадавшееся о его завуалированной исповеди, о его слабости, которую мир не должен был услышать никогда больше, о его вишне, насквозь пропитанной страхом ожидания, и о его дрожи, едва заметной, в кончиках пальцев, которая, продолжая отыгрывать музыкальный пасьянс, каждый раз застывала и примерзала к лаку. Виски почти душил их обоих, но Бакуго лишь поцеловал его загривок — и Мидория клянётся, что в этот момент услышал «спасибо», сказанное одними лишь устами. Бакуго бы понадеялся, что его откровение не услышали, но в следующий миг заменил его куда более честным: — Тогда я сказал это от сердца. — низким тембром опаляя бледное ухо и прорываясь сквозь музыку грубым шёпотом, который так гармонично смешался с аккордом минора. — …Что? — музыка замерла, вместе с ладонями, нерешительно занесёнными над клавишами. Мидория резко вдохнул, словно желая кислородом вернуть себе ощущение реальности, но золотистая ладонь, накрывая его пальцы — заставила дыхание споткнуться и упереться в незыблемый шёпот. — Я люблю тебя, мой принц. — поднявший дюну закоренелых в голове фраз. — Ты… погоди ты… — как на виниловой пластинке заевших, пока брюнет не осмеливался даже обернуться и встретиться со рдяными радужками, — …ты серьёзно? Но ведь- — потому что если бы осмелился, то увидел бы, что зрачки, расширенные до кошачьих — почти стёрли алый ободок. — Да, — мягко перебил мужчина, наблюдающий напряжение в хрупких плечах и косясь на него, словно он было его собственным, — Да, мой принц. Я люблю тебя. Люблю, люблю, люблю… — как и отчаянный поцелуй в основание затылка, после которого они оба замерли, соединившись лишь длинными тенями в облаке лунного света. «Любит. Сказал. Вслух. В трезвом уме.» — мысли бились, как мотыльки о горящий абажур, но омега почти не слышал их и чувствовал лишь то, как Бакуго обвил его талию, прижимая к себе так, что рёбра заныли сладкой болью. Где-то внизу — там в софитах дорогой люстры и именинных свеч — зааплодировали. Освистали. Или запели? Мидория не разобрал. Его мир сузился до пальцев, вцепившихся в его собственные и остановившие тем самым его хрупкий тремор, грозящий испортить идеально выверенные ноты отголосками чувств, которые сейчас омега был выразить… вовсе не против. Все слова до этого, ставшие утверждением в голове — посыпались, как карточный домик, едва их затронули одним осторожным движением. И теперь они оба молчали. Молчали, словно застигнутые врасплох голой правдой. Тогда он думал, что те слова, сказанные почти в полуобморочном состоянии — были просто веянием чувств — возможно искренним, возможно, инстинктивно продиктованным кем-то изнутри в такт эмоциям, которые альфа не мог сдерживать по всем фронтам: от физической до эмоциональной, но… …но чёлка, прикрывшая змеиные глаза, была отведена кем-то в сторону, и в отражении пианино Мидория увидел его позади себя. Загнанного в их общую клетку человека, с дрожащими плечами, который, словно по-настоящему боялся того, что он может ответить на его признание. Не учитывая один факт. «Дьявол, я не могу и слова произнести.» — который так отчаянно был очерчен смущённой, нервной ухмылкой. Несвойственной холодной безразличности — там внизу. Среди «знати». — Ты выбрал эту песню. Нарочно. — и вот его застал не вопрос, а обвинение, выдохнутое с горькой усмешкой, — Ты ведь… тоже мне признался? — после которого омега резко вздрогнул и попытался встать, но его мягко остановили, положив руки на плечи, — Не беги, прошу. Я уже получил ответ. Просто… доиграй её, пожалуйста, до конца. — и тогда мужчина, впившись подбородком в его трапециевидную мышцу, выдохнул эти слова почти на беззвучном шёпоте. И когда последний аккорд прозвучал, когда губы Бакуго нашли его, смывая слова виноградным вкусом — брюнет невольно осознал, что своим молчанием уже ответил «Je t'aime» в ответ. Смешанное с солью на их лицах и чем-то винным, как кипящее вино, с каждой секундой терявшее спирт. Сейчас оно был мягче, чем когда-либо. И когда беззвучная музыка с нижнего этажа донеслась до них — они начали танец без предисловий и формальностей. Вальс, некогда «слишком личный», теперь вёл их по полумраку в треск камина, подстраиваясь под такт тихого смеха и непривычно неуклюжих шагов. В музыке они больше не нуждались.