Мираж моих воспоминаний

И нажимая педаль газа — я мчу навстречу тому солнцу,

Что однажды спасло меня от беззвучной пустоты.

Не получая всего и сразу, медленно собираю осколки.

Лишь бы ты никогда не познал моей горести, мой сын.

Однажды отец сказал ему, тогда ещё двенадцатилетнему ребёнку, что сиротой не становятся — им рождаются. Сейчас ему почти двадцать семь лет. Но даже так едва ли он понимает эти серые слова, сказанные тогда с болезненной тоской и простой детской обидой на тех призраков, которых бездонные глаза его отца никогда не видели даже периферийным взглядом. Но он понимает чувства. Их не скроешь за серостью дыма или… за могильной плитой. Когда-то Мидория смотрел на молчаливого отца непонимающим детским взором, а сейчас отцовские чувства, ставшие частью его собственных — незабвенно привели его сюда. В детский дом. Он слышал, как позади Бакуго закрывает дверь их общей машины, взятой напрокат, чтобы никто не отследил их по номерам, наблюдал за его тенью, видя, как альфа останавливается позади него в шаге и закидывает голову вверх — на крышу грязно-зеленого здания со слегка облупившейся черепицей, одним словом кричащей, что здание государственное. В хорошем состоянии, но следы времени и тяжёлой судьбы витали над этим домом, как грозовые тучи. Мидория слышал неровное взволнованное дыхание, то, как тёплая ладонь касается его плеча в надежде получить ответ на незаданный вопрос. Им обоим понадобилось время, прежде чем осмелиться ступить в сторону главного входа по тропе из гальки, которая тихо хрустела под ногами и вела прямо к тяжёлым дверям. Брюнет кивнул, когда Бакуго пропустил его первым и резко вздохнул, поднимая голову к фрескам на стенах — детские герои из мультфильмов и комиксов, животные, гиперболизированные бабочки и… цветы. Много цветов. Слишком много для такого места. Слишком жизнерадостно, когда вспоминаешь о судьбах, которые живут здесь. Вихрь фантазии для тех, кто обречён ткать свою, чтобы не задаваться вопросом по ночам: «А почему меня оставили?» Мидория знал, как они жгут. Его отец даже во взрослом возрасте — крайне редко, косвенно, но задавался этим вопросом, поджимая губы. Словно даже после десятков лет, мечтая о том «что было бы если…». И Мидория не станет тем, из-за кого Акиро так же будет поджимать губу. — Нас уже ждут ведь? Я спрошу, где у них здесь главный кабинет. Постой тут, — прошептал ему на ухо мужчина, отходящий в сторону, а потом кивнувший ему следовать за ним. Они шли молча. Лишь скромный стук шагом по вымытой плитке разделял их поступь от шепчущей нервозности. Это чувствовали оба: Бакуго ощущал, как вишня бродит в вино, смешиваясь с ноткой алкоголя, выдавая волнение и трепет того, кто тёр пальцами кожу белой перчатки, а Мидория улавливал тёплый домашний мёд, притрушенный чем-то терпким, на манер того предвкушения и молитвенного ожидания, отображающегося на смуглом лице и в пылающих глазах. Он редко видел такое переживание в алых турмалинах. И кабинет был лишь ступенью в этом. Они говорили быстро, желая не продолжать томное ожидание пустыми словами. Мидория сел в кресло, закинув нога на ногу, а Бакуго остался стоять прямо за его спиной, осматривая кабинет строгим взглядом и пронизывая сидящего напротив директора детдома глазами полными молчаливой осторожности и готовности ко всему плохому, что женщина только могла бы им сказать. Но та была приветлива, как лучик солнца, и разглядывала их обоих с ног до головы, задавая уточняющие вопросы и откладывая в сторону рабочие документы. Она заранее была предупреждена об их приезде. — Значит вы планируете усыновить Акиро Като? — омега ответил коротким согласием, вынуждая себя успокоиться, хотя сердце, казалось, билось как бешеный метроном, — Вижу-вижу, мальчик, девять лет, альфа… — но брюнет не слышал его, как и застывшего дыхания Бакуго, который кивнул чему-то своему. «Так этот малыш — альфа?» — мысль затерялась в тёплом женском голосе, перекликающемся с шуршанием бумаг: документы ребёнка, его досье и даже анкета. — Мальчик приехал к нам из колонии для несовершеннолетних, которая прибывает под опекой. Его до последнего не разлучали с матерью, а потом… — лицо женщины нахмурилось, словно она прочитала что-то травмирующее, но проглотила это, — Миссис Като… скончалась несколько лет назад, но мальчик прибыл к нам только около полутора года назад. — и вынудила себя встретиться с изумрудными глазами, которые внимали каждому её слову. Женщина невольно перевела взгляд за спину этого спокойного брюнета и встретившись с непоколебимыми алыми глазами, вернулась обратно к спокойным малахитам, которые, казалось, даже не моргали, словно боялись что-то упустить из виду. — Я вас правильно поняла, вы являетесь ему родственником? — «Нет, миссис Танако», — Но были знакомы раньше? — кивок, — Понимаю, такие случаи не редкость. Она сложила документы обратно в папку, накрывая фотографию с лицом ребёнка обложкой с подписью фамилии и имени. Того единственного, что сохранилось от истории мальчика до того, как он попал сюда, как и остальные малыши. Женщина невольно провела рукой по этим буквам, и незаметно вздохнула так, словно держала что-то тяжёлое на сердце. «Возможно тебя ждёт то же самое, дитя?» Детям часто меняли фамилию при усыновлении и нередко стирали даже имя, нарекая малышей новыми, которые те порой даже не воспринимали, продолжая откликаться на своё старое, данное кем-то при рождении. Или данное хотя бы от чистого сердца, а не просто для удобства и привычки. Её взгляд невольно поднялся в спокойные лесные чащи, смотрящие прямо на неё, будто готовящиеся принять любой удар, пока ровная осанка разрезала пространство между ними острой тенью. Она знала таких людей — серьёзных, холодных и расчётливых. Смотрящих на мир через призму планов и заранее продуманных ходов. Тех, кто брал детей только ради того, чтобы сделать из них наследников и глав корпораций, даже не спрашивая у детей их мнения. И когда к ней поступил запрос от анонимного адресата, который зайдя к ней в кабинет властно представился «Изуку Мидорией»… Для неё уже всё встало на свои места. Сам тон говорил ей об этом. Перед ней не последний человек, но любовь такие люди были не способны. Танако много лет работает в этой сфере, чтобы понимать это особенно прозрачно. Но и отказать без оснований… кто она такая, в конце концов? «Одно его кольцо с изумрудом стоит, наверное, дороже, чем моя годичная зарплата.» — женщина вынудила себя снова поднять глаза на альфу, который положив большие ладони на спинку кресла, столкнулся с ней взором и приветственно кивнул ещё раз. Медленно, словно пытаясь понять почему её взгляд приковался к нему. «Наверное, супруги.» — проскочило в голове, и Танако вновь возвела на лицо профессиональный прищур, слегка расплываясь в улыбке, чтобы спросить рядовое: — Вы женаты? — и заметить, как оба человека напряглись, а альфа инстинктивно скользнул глазами вниз — к брюнету — продолжая молчать до тех пор, пока омега не начал настороженно и вопросительно упоминать, что для усыновления брак ведь не обязателен, — Да, вы правы. Не обязателен. Простите за бестактный вопрос, это просто протокол. — и это обескуражило её, но она подавила свою реакцию. «Зачем приходить в детдом с человеком, который не будет усыновлять ребёнка? Ради поддержки, что-ли?» — но этот вопрос даже до конца обдуман не был, как твёрдый высокий голос отрезал: — Давайте уточним. Усыновлять ребёнка буду я. — явно не терпящий развития этой темы и ставя точку в том, что даже написать не успели. Танако быстро метнула свой взгляд наверх и увидела в рдяных радужках немое и всепоглощающее согласие. «Но альфа над вами определённо…» — женщина прикусила язык. — Хорошо. — согласилась, решив, что это не её дело, раз закон позволяет, — Давайте вы встретитесь с ребёнком, поговорите с ним и познакомитесь, и потом уже будем рассматривать возможность начала процесса усыновления. — и встала с кресла, жестом прося следовать за ней, — Я провожу вас. — Спасибо, миссис Танако. — позади слыша мелодичный голос и тихое грубое: «Может мы должны были ему хоть мармеладок купить?», на что ответили простодушным: «Будет ещё время. Ты слишком пережи-» Дальше женщина уже не слушала. Лишь улыбнулась. «Не женаты, говорите?» Распахнутые утренними окнами внутренние коридоры, вели их прямо к крепкой широкой двери, которая белым пятном выделялась на фоне голубых крашеных стен. Вопреки обшарпанной черепице, которую Мидория, как строитель, уже мысленно заменил на новенький каркас, шумоизоляция в этом месте была не худшая. Детей не особо было слышно даже тогда, когда они впритык подошли к залу «№314», а женщина, на мгновение обернувшись на них, кивнула и постучала дважды и, не дожидаясь ответа, приоткрыла дверь. Сердце Мидории замерло. Но не от солнца, что кинув солнечный зайчик со стекольной поверхности окна напротив, ослепило его глаза, а от мягкого голоса, воспитательного и тёплого: — Акиро, к тебе пришли. — и от имени, заставившего сердце в груди застучалоть в три раза быстрее. Мидория успел опустить взгляд первым, чтобы встретить маленькую фигурку, освещённую светом и не спешащую поднимать голову на чей-то там голос. Мальчик продолжал сидеть на полу с книжкой на французском, резво проводя глазами — янтарными, с вкраплениями того алого огня — по строчкам и омега уловил, как детские губы едва шевелились — он читал про себя. Акиро не игрался с детьми, хотя те заинтересованно подходили к нему, в особенности те, что помладше. Например, маленькая девочка в бледном голубом костюмчике, которая пыталась читать «неизвестные закорючки» вместе с ним, но, услышав голос вошедшей миссис Танако — сразу отошла в сторону. Мальчик рефлекторно проследил за него взглядом, хмурясь, а потом… …Акиро просто поднял взгляд. И в этот момент мир треснул, как тонкий лёд под ногами. — Папа…? — дрожащим, едва слышным голосом прозвучало в затихшем детском зале, от которого директриса резко вдохнула, бросив взгляд на омегу и инстинктивно отходя в сторону. Лишь, чтобы в следующую секунду, услышать уже сорвавшееся, — Папа! Сорвавшееся, как надорванный крик, смешенный с радостью, болью и надеждой. Как будто обращались к тому, в ком видели весь свой мир. Мидория едва успел шагнуть вперёд, как Акиро тут же сорвался с места — неуклюже, спотыкаясь о ковер по пути, оставляя за собой учебник с расплывчатыми французскими слогами, и разбросанные в забытье фломастеры. Мидория невольно опустился одним рывком на колени, больно ударившись, чтобы словить маленькое тельце в объятия, наказывая себя тупой болью за каждую ночь, которую они провели порознь. Руки мгновенно стиснули дрожащего ребёнка в руках, не желая отпускать ни на мгновение того, о ком он думал каждый вечер перед сном, смотря на небо и запивая горечь такой же горечью вина. Сейчас маленькие ладошки на его шее наконец казались реальными. Настолько реальными, что Мидория позволил себе осесть на земле, как сдавшийся рыцарь и прошептать: — Mon cher… — уткнувшись в темечко мальчика, вдыхая тот самый запах, который успокаивал его по ночам в собственной комнате, даже после долгих лет тюрьмы, как что-то привычно-тёплое, домашнее и родное, — Mon petit trésor, я так скучал по тебе… — как что-то пахнущее сандаловым деревом. — Ты же сказал, что придёшь… и ты пришёл. — и в этом тихом шёпоте, почти неразборчивом, было всё. Были слёзы, так и не скатившиеся по детским щёчкам, надежды, взятые в крошечные кулачки, вместе с плотной тканью воротника чёрного пальто, месяцы ожидания, смешанные с прерывистым дыханием, которое Мидория ощущал у себя в изгибе шеи — мальчик вдыхал его, как успокоительное и медленно расслаблялся. Он оторвался от него на мгновение, словно хотел рассмотреть вновь любимое лицо, которое встретилось с ним родным взглядом зелени, и после нескольких минут молчания — закончилось улыбками обоих, адресованными только друг другу, словно остальных людей и не существовало. Словно и не было года разлуки. Словно они всегда были вместе. Словно… в янтарных глазах заплясали слёзы и Акиро снова уткнулся в бледную шею, пытаясь остановить дрожь плеч, пока белые руки гладили его по спине, успокаивая, как могли. Бакуго же… просто смотрел. Он стоял в стороне, скрестив руки на груди, с тем самым выражением, которое могло быть хмурым со стороны, но внутри было смягчённым этой сценой. Едва заметный взор был брошен на застывшую директрису, которая замерла при раскрывшейся сцене, словно скульптура, и неловко отвела взгляд в сторону, делая вид, что рассматривает документы. Альфа уверен, что она наконец поняла, что ни в каком «знакомстве» эти двое не нуждались. «Скорее уж мне с ними знакомиться… Такими новыми и мягкими.» — мужчина беззвучно фыркнул и вдруг вдохнул всей грудью, впервые помимо вишни учуяв древесные ноты. Неустойчивые, слабые, как росток, но отчётливые, а самое главное знакомые. «Где-то я их…» — память услужливо подкинула сцену из прошлого, где он спрашивал у омеги о распылителе феромонов, который долгое время стоял в теперь уже совместной спальне и излучал «успокаивающий аромат». Сейчас он потерянно валялся в тумбе в гостиной, как ненужная безделушка, но слова, сказанные когда-то вскользь, резанули стальной нитью по горлу: «Сейчас там сандаловое дерево.» Тогда он приревновал к этому, как щенок, но теперь, видя ребёнка перед собой, наконец осознал: всё это время омега успокаивался феромонами своего малыша, которого не мог увидеть. Засыпал с ними. Проспался. И Бакуго уверен, иногда плакал по ночам. Его мысли, вскипевшие тоской, прервались детским настороженным вопросом и острым взглядом, который мужчина ощутил на себе и сразу встретил его без колебаний, видя, как медовые глаза сужаются до подозрительных щелок, а детские руки обнимают папину шею крепче: — А это… кто, пап? — Мидория аккуратно обернулся и кратко посмотрел на альфу, поцеловав малыша в щёку перед тем, как ответить: — Это мой очень хороший друг. Он тебе не навредит. — изумруды смягчились настолько, что Бакуго подумал, что впервые их видел такими мягкими, — Я обещаю. — пока аккуратный голос подчеркнул ласковой интонацией каждое важное слово, больше давая клятву, чем просто знакомя ребёнка с тем, кто невольно замер перед немым анализом с головы до пят. Малыш не отошёл от омеги, но ослабил хватку, желая получше рассмотреть незнакомого и нового «папиного друга», который выглядел с его перспективы слишком высоким, слишком широким, каким-то хмурым и вообще сам по себе был «слишком». Альфа медленно присел на корточки, стараясь сравняться в росте с Акиро, но тот инстинктивно прижался к Мидории, цепляясь за подол его пальто. И что-то в этом простом, но инстинктивном движении заставило Бакуго замереть, как ничтожный монумент, наблюдая за сменяемыми эмоциями на детском лице, которые граничили то со страхом, то с переживанием, то с подозрительностью, метая всё вышеперечисленное в неокрепшем сандале как жонглёр. Феромоны менялись со скоростью света, но… …но основой их был далеко не страх и не насторожённость. Основой была готовность драться. Бакуго видел, как малыш, дрожащий малыш, невольно сделал шаг в сторону — между ним и омегой, словно ограждая последнего от «хорошего подозрительного друга». «Он… защищает его от меня?» — мужчина потупил взгляд и услышал, как неловко кашлянула директриса сверху, будто без слов понимая неосознанный «детский» жест. — Друг, говоришь…? — мальчишеский голосок дрогнул, всё-таки выдав страх, замаскированный под подозрительность, — Он… он не из тех, кто тебя обижал? — а вопрос замер в воздухе, как тихая мина — наступишь и всё взлетит на воздух. «Обижал…?» Бакуго беззвучно задержал дыхание и мягко скосил глаза к распахнутым раскосым, которые смотрели на ребёнка тронутыми озёрами, словно видели в нём кого-то слишком знакомого. До боли знакомого. Кого-то, кто тоже защищал, будучи маленьким мальчиком и защищает до сих пор. И в чужих глазах, из-под дрогнувших ресниц и стиснутых губ, альфа увидел острое чувство чего-то режущего, разбитого и понимающего. Кажется… это была вина, сжавшая в их двух сердцах что-то глубже того, к чему они были готовы. Но брюнет, застывший на мгновение в неестественной позе — уже не мог ничего изменить. При это Бакуго был уверен, что его принц, скорее всего, душу продавал, чтобы оградить Акиро от тюремных ужасов, но этот мальчик… Он слишком долго жил в них, чтобы сделать вид, что прутья на окнах — это ничего не значащие ставни. А ломаная улыбка папы — стала таковой от «усталости», как брюнет, альфа уверен, скорее всего её оправдывал перд малышом. Точно так же, как и всю свою жизнь он прятал за «работой» свои проблемы, смываемые в итоге красным полусладким, молочным крем-брюле, джазом и тихой, но звенящей тишиной. Его принц плохо умел обманывать тех, кто его любит. «Тюрьма… этот малыш ведь видел его только там и запомнил лишь-» — мысль оборвалась, когда кожаные белые пальцы нежно вплелись в спутанные каштановые пряди мальчика, поглаживая и усиливая аромат нежной вишни, к которой ребёнок успел отвыкнуть, но подсознательно различал, как «безопасный». — Нет, mon cher. Катцуки… — брюнет намеренно снизил тембр до осторожных полутонов и использовал имя, а не фамилию, заставляя Бакуго вздрогнуть, — он тот, кто защищал меня, когда меня не было рядом с тобой. — и замереть, как под невидимым прицелом, который пробил сразу несколько точек на его теле. Эти слова, произнесённые вслух, жгли сильнее любого признания и мужчина увидел, как от них широко раскрылись детские медовые глаза. Как дрожь в маленьких плечах поутихла, но не исчезла, как если бы малыш поверил папиным словам, но всё равно оставался напряжённым, ожидая невидимого удара в любой момент. «Дети не должны быть такими.» — но вслух альфа не произнёс ни слова, просто наблюдая за тем, как ребёнок кидает на него неуверенные взгляды. А после собрав все силы со вздохом, мальчик отступил, но впился глазами в мужское лицо, словно выискивая там что-то. — Почему вы пахнете грустью? — и вопрос, заданный с такой наивностью, заставил обоих взрослых задержать дыхание, — Ваш мёд… он горький. — когда малыш поморщился, вынуждая Бакуго тут же собраться, чтобы мёд в его феромонах стал слаще и душистее, тягуче заклубившись понизу, вынуждая других детей инстинктивно поднять головы. Директриса жестом руки велела маленьким детям вернуться к своим занятиям. Те послушно потупили взгляды, но лицо Мидории, следившего за этой непроизвольной реакцией на тёплые и приветливые взрослые феромоны, уже скрасилось сожалением при виде этой задушенной потребности. Потребности в любви, внимании и заботе. Детской и невинной — едва заметной. Бакуго уловил эти метаморфозы на родном лице, словно те были расписаны для него словами, а не дрожанием мимики. — Мы все иногда грустим, — альфа проговорил хрипло, избегая ответного взгляда омеги и улыбнулся, — Разве нет, un petit guerrier? «маленький воин?» — замечая, как вспыхнул детский взор, когда мальчик узнал в его речи что-то знакомое, но сморщился, словно не до конца улавливая суть сказанного. «Он учил его французскому.» — с лёгкой усмешкой заключил Бакуго, сдерживая порыв провести ладонью по коричневым мягким волосам, которые отдалённо напоминали ему волосы собственного отца. Единственное — у его старика уже серебрились виски. Боковым зрением альфа заметил, как замер силуэт, всё ещё сидящий на коленях. Как если бы услышал тайный код, щёлкнувший что-то в подсознании резким выключателем, а в изумрудах проскользнуло что-то предательски влажное и знакомое. Бакуго не знал, но в этот момент брюнет невольно сглотнул, вспоминая, что его тоже кое-кто называл «воином». Этот кое-кто был его дедушкой. Этот момент даже запечатлели на блёклую плёнку с простой бытовой сценой, когда они с дедом делали вино, но… иногда он плачет, просматривая копию этой записи на телефоне, которую он сохранил поддавшись сентиментальному импульсу. В такие моменты Катцуки не трогал его. Просто молчал и обнимал, окутывая сладостью своего мёда так, словно его смешали с парным молоком. «Предательски горькие воспоминания… но какие тёплые.» — Вы… — мальчик запнулся, щурясь, словно подозревал его в чём-то секретном, — знаете французский? Только я и папа его знают. — а после нахмурился и обмяк, поворачиваясь к Мидории и продолжая, но уже менее уверенно, — И… папа ещё говорил, что дедушка знает. Мидория ощутил, как в сердце глухо ударили чем-то твёрдым, когда янтари уставились на него с привычным наблюдением, подмечая самые мелкие морщинки у глаз, которые появлялись на лице мимо воли. Мальчик молчаливо накренил голову набок и подошёл к нему, чтобы обнять, шепча ему одно из тех немногих французских слов, которые он успел выучить. Он нарочно выучил именно их. — Ne pleure pas, papa… «Не плачь, папа…». И нет, слышать это было не болезненно, хоть омега тут же обнял ребёнка ответ бормоча на французском, что «всё хорошо». Скорее тоскливо. Потому что по одним его феромонам, которые раньше ребёнок крайне редко слышал от него из-за вечного стресса и подрыва здоровья — по одним только им — Акиро понял, что его вопрос расстроил его. А сейчас ребёнок впился маленьким лицом в изгиб его шеи, словно пытаясь понять «стало ли ему лучше», а Мидория прикрыл глаза, чтобы слёзы так и остались на подкорке сознания. Там, где ему махал дедушка с виноградным соком на лице, крича, что он «его воин». Там, где бабушка с юной улыбкой на морщинистом лице — рассказывала ему об Исландии. И там, где… …там, где отец шептал ему в детстве на французском, посмеиваясь с его корявого ответного произношения. Сейчас он говорил чётко, без акцента. Сейчас сам мог научить французскому своего сына. «Возможно я слишком много вложил в него старой боли?» — спросил он себя, и мысленно отвтетил, — «Разве это боль? Это память.» — Я не пла- — но собственный голос треснул, как керамика кинцуги. — У тебя глаза слезятся. — а ребёнок блеснул на него взволнованным взглядом, казалось, разгадывая его, как давно выученную наизусть головоломку. — Просто… — Мидория глупо моргнул, и невольно улыбнулся, — я потом тебе всё расскажу, хорошо? — омега раскинул руки для новых объятий и сел, подогнув под себя ноги, — Покажешь мне, как ты жил тут? — и прошептав эти слова в кивнувшее беззвучное «хорошо». Акиро аккуратно взял его за руку, и повёл за свой отдалённый от других детей столик, где уже лежала заброшенная книга, которую малыш сразу откинул в сторону вместе с фломастерами и знакомый игрушечный конструктор. Набор, купленный ему в подарок на Новый год. Станция для исследований подводных существ на полюсе. Оказалось, что за это скромное время ребёнок без чьей-либо помощи сумел собрать почти полный пазл «исследователя-биолога». Ему, по его же словам, не хватало лишь маленькой детали и останков доисторической акулы, чтобы «закрыть миссию». И об этом продолжилось всё дальнейшее милое бормотание и рассуждение Акиро, который передавал папе в руки все «редкие артефакты», хвастаясь добытой информацией о них. Омега понимающе кивал и ответственно спросил, что ребёнок думает о местоположении последней нужной детали, а Бакуго уже вслух размышлял, что, возможно, та скрыта под льдами самой станции, как последний оплот исследования, мол: «Если хочешь что-то спрятать, то спрячь это на самом видном месте». — Это слишком очевидно. — запротестовал Акиро, стрельнув глазами прямо в кипящий взор, смягчённый при взгляде на его собранный конструктор. Ребёнок не знал, что именно Бакуго был тем, кто предложил купить именно эту игрушку, а мужчина не стал говорить об этом вслух, просто присматриваясь к нервной хмурости детских бровей, складка между который чем-то… напоминала выражение лица омеги в моменты напряжённой задумчивости. — Ты проверял? — но смягчился, когда его переспросил уже брюнет, разглядывая описание тех самых «останков». Мальчик вскинул брови, и широко распахнутыми медовыми глазами обернулся к Мидории, который сидел на коленях между окном и низким детским столиком. Бакуго лишь на секунду смог уловить в детских коричнево-янтарных радужках нотки чего-то красного, и удивлённо подметил, что солнце в детских омутах отображается огнями пламени. Они И чем-то они, совсем слегка напоминали его собственные в детстве. — …Я подумал, что они же не будут так… глупить? — Бакуго почти фыркнул на едва слышимое бормотание. И невольно отметил, как луч солнца ударил в пространство между ним и ребёнком, обрисовывая витающую в воздухе пыль, пока Аикро старался подсесть ближе к Мидории, чем это было возможно и озадаченно стал разбирать конструктор в том месте, где возможно спрятали акулу по задумке. Позже она действительно будет там найдена. Бакуго не считал сколько времени они провели вот так — сидя за маленьким детским столом, заставляющим гнуть спину, но когда Акиро вспыхнул идеей и лично подошёл к воспитательнице с просьбой дозволения провести их в его личную комнату — альфа невольно встретил изумрудный взгляд, смотрящий на него с немым ожиданием. Словно спрашивающий: «Он такой хороший, не правда ли?» Бакуго не смог сдержать прорывающуюся улыбку и согласно кивнул, оборачиваясь на гордо идущего малыша, который едва сдерживал удовольствие и точно, как его папа подошёл ближе и завёл руки за спину, прося следовать за ним, чтобы он смог показать что-то невероятно важное. Оба встали с мест без вопросов и с онемевшими ногами поплелись вслед за ребёнком, который встал меж ними. «Маленький телохранитель.» — почти фыркнул Бакуго, и быстро глянул на ноги брюнета, прежде чем наклониться к нему и спросить полушёпотом: — Avez-vous mal aux jambes? «У тебя не болят ноги?» — альфа знал, что чужое ответное «нет» было вежливой ложью, но при ребёнке настаивать не стал. Лишь замер, неосознанно подставляясь под чужую руку, которая огладила его плечо, словно беззвучно шепча: «Ты хорошо справляешься, спасибо.». Бакуго едва заметно повернул голову к тому, кто тут же отпустил его, оставив после себя лишь аромат засахаренного вишнёвого сока, оплетая ним его шею. Не поддаться соблазну оказалось тяжелее, чем Бакуго думал, но он смог дойти до детских спален спокойным шагом, стараясь держать собственные загустевшие феромоны под железной волей, которая млела от одного лишь мягкого прикосновения с низким плечом. Акиро, остановившийся чуть впереди них, и положивший ладонь на дверную ручку, обернулся, впиваясь медовыми глазами в высокий силуэт слева от папы, и произнёс тихое: — Вы первый, — что звучало, как: «Заходите так, чтобы я видел вашу спину.» Бакуго спокойно последовал вперёд, видя краем глаза, как любое его действие отображается в детском взгляде. За ним внимательно следили, но всё же периодически оборачивались к весьма молчаливому в этой ситуации брюнету, который предпочитал не вмешаться в их молчаливое взаимодействие, проходя в комнату сразу после малыша и закрывая за ними фанерную дверь. Тихий щелчок за их спинами, и комната встречает их мягкой тишиной — чуть приглушённый свет из окна, двухэтажный ряд кроватей, и мягкий запах пыльных игрушек, которых, кажется, было больше, чем положено. «Видимо дети обнимают их, чтобы лучше уснуть.» — пронеслось в голове и Мидория невольно опустил взгляд на Акиро, который аккуратно обходя Бакуго излишне отдалённым полукругом, важно подошёл к своей кровати, снимая с неё одеяло. Бакуго неосознанно проследил за этим действием и вдруг под стерильным одеялом, затаившись в примятом положении, лежала плюшевая акула. Синяя, пыльная, с белым пузиком, слегка запачканным чем-то серым. Ком в горле не позволил сказать и слова, но зато алые глаза метнулись к изумрудам, которые гораздо лучше узнали огромную плюшевую игрушку, пусть с уже видимыми следами любви: один плавник был немного перекошен, на боку — почти незаметный шов, сделанный чьими-то неторопливыми руками. Да, аккуратно, но неумело. Прошла всего секунда, но взрослые в этой комнате потеряли голос и синхронно задержали дыхание на тихий вопрос: — Ты помнишь, пап? Я сохранил её, как мог, но она немного поцарапалась. Но я же обещал, что не потеряю её. — с которым игрушку протянули в дрогнувшие пальцы Мидории, и тот сжал потасканный плюш слишком сильно, далеко не так, как ребёнок, отдавший её. Скорее, как взрослый, который помнил, что это — было единственным, некогда согревавшим в бетонной камере как его, так и спящего тогда рядом Акиро, убаюканного дрожащей тихой колыбелью. Благо тогда малыш был слишком уставшим и маленьким, чтобы видеть блестящие дорожки на взрослых щеках, на которых отбивался свет луны меж железных прутьев. Мидория уверен, что ребёнок плохо помнит то, как он учился баюкать его, как родная мать. Но зато Акиро прекрасно запомнил эту игрушку, которая теперь в руках зияла оплотом чего-то тёплого и сквозящего одновременно. Как сквозняк из расщелины между тёплыми стенами. — Я сплю только с ней, — поделился Акиро и впился пальцами в предплечья омеги, присевшего на детскую нижнюю кровать, спускаясь на шёпот, — Она охраняет меня. — и тыкая пальчиком в испачканный в чем-то малиновым плавник. Бакуго наблюдал за тем, как омега приглаживает непослушные каштановые кудри, как смотрит на игрушку, фигура которой у мужчины вызывает странное жжение в рёбрах, как мимолётный взгляд кинутый в его сторону, проникает мандражом по всему телу, словно его взял озноб. Руки скрестились на груди, когда мысль прожгла тем, что эта синяя потрёпанная акула была точной копией той, которую он подарил его принцу относительно недавно. И которая своей новизной создавала огромный контраст между ними, но… связывала тонкой нитью, словно той же самой, как в неровном шве. «А ведь я тогда подумал, что ему просто акулы нравятся. Как тогда в парке развлечений… он же брелок с акулой взял. Кто же знал, что…» — пальцы Бакуго сильнее вжались в его же предплечья и он понурил голову. Теперь он понимал, почему тогда омега так сильно удивился, почему так нежно относился к рядовой белой акуле, и почему… обнимал её так, словно та была живой. — И тебе нравится она? — хриплый вопрос вылетает сам по себе, казалось бы не к месту, но ребёнок вздёргивает на него голову, и слегка поджимает губы, словно стараясь сдержать надломленный ответ: — Она пахнет папой. «Так вот почему «маленький акулёнок»…» — после которого мужское сердце болезненно сжалось и альфа аккуратно подошёл ближе, садясь на кровать напротив. Следующие часы, вплоть до заката, Бакуго не смог бы описать словами. В тихой комнате слышались только голоса Мидории и Акиро, изредка смеющиеся аккуратным смехом, который мальчик, казалось, скопировал от своего папы с очаровательной точностью. Разумеется, иногда хриплый бас пронизал неспешные диалоги, но так неуклюже, что возникало ощущение, что мужчина впервые учился говорить. Акиро вежливо выслушивал его, кивал знакомой манерой, метко подсмотренной когда-то у Мидории, и смотрел прямо в алые глаза отвечая на лёгкие вопросы: — Карамель была вкусной. Просто слегка горькой. — пожимая плечами, но не убирая ладонь с папиного предплечья, словно то стало необходимой опорой. — Это потому что она была подгоревшей, mon cher, — а брюнет, улыбчиво смотрел как Акиро пристраивается около него и кладёт голову ему на плечо, — Я не особо хорош в сладком даже сейчас, — пожавшее в смирении от своего кондитерского «таланта». И даже когда ребёнок запротестовал, говоря, что несмотря на это — карамель всё равно готовили для него, Мидория несдержанно фыркнул, любовно проводя по мягкой детской щеке, чуть щипая её, и улыбаясь на ответное ворчание: — Ты обиженно смотрел в окно в обнимку с акулой, если я говорил, что не получиться. — сопровождаемое покрасневшим лицом и вскинутыми бровями, которые сопроводили бегло брошенный взгляд медовых глаз на ухмыляющегося Бакуго, кто одним своим присутствием стал человеком, перед которым «не хочется облажаться». Со слов Акиро, конечно. Точнее с его шёпота, сказанного между строк на ухо с предельно серьёзным выражением лица, когда Бакуго на секунду отвлёкся на мрачневшую погоду за окном. Сейчас это лицо возмущённо вскрикнуло: — Неправда! Но время было неумолимо. Их разговор, приглушённый редкими каплями дождя, едва видимыми на фоне позднего вечера, оборвался тихими стуками в дверь — миссис Танако скромно напоминала о времени, кивая на циферблат пыльных настенных часов. Мидория кивнул, и Бакуго заметил, как малыш повторил за отцом это движение и с надеждой уставился на лицо папы, которое повернулось к нему снова, едва женщина вновь прикрыла за собой дверь, чтобы дать им возможность попрощаться. Теперь ход часов слышался громче, а руки похолодели, встретившись ладонями, когда ребёнок вызвался их проводить, стараясь ступать по вычищенной хлором плитке мерно и отчётливо, подражая чужому шагу. Мужчина ступающий позади этой до горечи и умиления похожей пары — рассматривал осторожно поднятые взгляды ребёнка, которые омега ловил, он уверен, неосознанно и всегда одаривал ребёнка улыбками. Сейчас более напряжёнными, чем раньше. Испуганными. Не готовыми вот так отпустить. Бакуго видел их отчётливо и так же явственно замечал, как этот испуг пытаются утаить от пронзительного внимания ребёнка, который, казалось, всегда видел чуть больше, чем должен был. Коридор медленно смещался до входной двери и в нескольких шагах от неё они остановились, взрослые кивнули уже ожидавшей их директрисе, и замерли в странном неестественном положении, когда Мидория, пересилив внутреннее напряжение, присел на корточки рядом с ребёнком, не отпуская маленькой ладошки. Изумруды осторожно встретились с распахнутым взглядом, чуть сощуренным, словно ожидавшим чего-то серьёзного от самой этой позы. Не зря — это была дрянная привычка, обозначавшая обычно, что им предстоит «серьёзный диалог». Обычно ассоциирующийся с «подозрительно тихими прятками» или с «умением держать строгое лицо в нелицеприятной ситуации». Но сейчас… сейчас это была практически мольба. И брюнет вздохнул, стараясь не выдавать напряжение в своих плечах, хотя знал — Акиро давно подметил его. — Аки… я хотел спросить у тебя один очень важный вопрос. — пальцы чуть сильнее сжали детские, — Подумай хорошо, ладно? Это взрослый вопрос, — а ребёнок с готовностью напрягся, словно ему прямо сейчас дадут ответственную задачу, — …Ты хотел бы, чтобы я забрал тебя отсюда навсегда? Секунда молчания показалась годом тишины. — …А ты будешь со мной? — тихим голос, преисполненный надежды, пронзил омегу, замершего на секунду. В этот момент стены вокруг перестали существовать для них двоих — молчаливо смотрящих друг на друга и словно вновь переместившихся в те дни, когда так же стояли в коридоре тюрьмы. Тогда на Мидории была дешёвая роба, а не дорогая одёжка и кожаные туфли, а на мальчике был не детский костюм — хороший, шерстяной, купленный Мидорией и положенный в посылку, отправленную сюда — а такая же тюремная роба, просто маленькая. Слишком детская для такого взрослого места. Слишком кричаще несправедливая на фоне вечно наблюдающих надзирателей, бетона голых стен и запертых на замки металлических тяжёлых дверей. Все эти образы, калейдоскопом проскочившие перед Мидорией — он стряхнул резким наклоном головы и улыбнулся, не отводя своего взора от ожидающего личика. — Конечно. — кивнул омега ещё раз, подтверждая свои слова, — Конечно буду. Буду, даже если ты сейчас откажешь. — и насупился, как делал всегда, когда хотел, чтобы мальчик хорошо подумал над его словами, — Это очень серьёзный выбор, поэтому хорошо подумай, пожалуйста. Если ты станешь по закону моим- Он хотел сказать про ответственность. Хотел рассказать о тяжёлой ноши наследника, которым его сын станет невольно для всех в округе. Хотел сказать очень многое. Но всё это рассыпалось под одним уверенным кивком и колыхнувшимся прядям шоколадных волос: — Хочу. — когда маленькие пальчики в ответ сжали его, словно ища опору, — Я знаю, что ты никогда меня не бросишь. Ты ведь пообещал мне. — а лицо озарилось искренней улыбкой, окрашенной тенью долгой тоски по этой самой «опоре», — А мы оба выполняем свои обещания. — Да… — Мидория замер и кивнул, улыбнувшись с заблестевшими от внезапной влаги глазами, — Выполняем, mon cher. «Я сам тебя научил этой своей… неизгладимой черте.» Прощание было недолгим. Не было слёз или криков расставания, не было мыслей, что эта встреча не закончится чем-то фундаментальным, отразившимся в почти идентичных прощальных кивках головы брюнета и его сына, который помахал ему рукой, когда папа медленно и нехотя — закрывал за своей спиной входную дверь и растворяясь за ней как размытый силуэт, уходящий в ночь. Мидория не увидел как потом эта детская рука покрылась дрожью, как губы, не позволившие себе всхлипнуть при папе, вдруг поджались или как глаза наполнились чем-то акварельным. Он не увидел, но… обернувшись назад, на уже закрытую дверь, словно почувствовал этот погрустневший сандаловый аромат, растворившийся в вечернем воздухе. Бакуго остановился рядом и тоже повернулся к двери, тихо говоря: — Он точная копия тебя. Не внешне, но взгляд… — и нежно проводя пальцем по шее омеги, где краснели царапины от детских ногтей. — Готов порвать любого, кто тебя тронет, — которые казалось, затронули не только бледную шею, а и что-то внутри, тихо бьющееся в такт, — Как я и ожидал, Акиро — чудесный ребёнок. Мидория помолчал с минуту, медленно осматривая стены и черепицу детского дома, прежде чем выдохнуть: — Я не учил его этой защите. Скорее он сам ей научился, к сожалению, — и последние слова произнести чуть тише поднявшегося вокруг них ветра, — И поскольку я уже много лет его единственная семья… — а пауза, с которой он обернулся к их машине и пошёл к ней, окрасилась багрянцем закатного света почти физически, — Аки относится ко мне даже чуть мягче того, как я относился к собственной матери в его годы. Но слишком… похоже. Бакуго кивнул, хоть и знал, что его кивок не заметят. Для него самого не было ничего странного в том, что маленький мальчик, точнее маленький альфа — желает защитить своего родителя, в особенности, когда явно часто видел, как тому угрожала опасность. Он сам таким был. Правда его детская беззаботная «охрана» была куда более примитивной, чем эта: отточенная, наблюдательная и ждущая, когда кто-то оступится. Челюсть сомкнулась чуть сильнее обычного, когда мужчина сел за руль, включая зажигание и стараясь не выдать внутренней бури словами, кинутыми между ними легко, лишь бы успокоить зримо переживавшего Мидорию, уже пристегнувшимся на своём пассажирском сидении. — Он просто беспокоится о драгоценном папе. И я могу его понять. — но пожимание плеч, похоже не возымело эффекта расслабления, а прогорклая вишня продолжала наполнять салон автомобиля, — Он ведь любит тебя. — Я понимаю, но просто иногда он… — Напоминает тебе себя? — Мидория просто кивнул, но на лице возникла понимающая, горькая улыбка. Мёд успокаивающе накрыл её пеленой, вспоминая детское откровенное замечание, честное и непричёсанное взрослой вежливостью, и оттого рубанувшее в самую сердцевину: «Ваш мёд… он горький.»