Мираж моих воспоминаний

Рассвет приходит к тем, кто зажимал желания в кулаки,

кто сквозь препятствия нашёл-таки своё ромашковое поле

и, задыхаясь в нём в слезах и от щемящей боли,

свои ладони, обессилев, прятал в лепестки.

Машина тронулась, шины мягко зашуршали по мокрому после дождя асфальту. Вечерние огни города, расплывающиеся за стёклами, казались Мидории следами от детских слёз — яркими, но быстро гаснущими в потоке. В салоне повисло молчание, густое и тягучее, пропитанное остатками детского сандалового аромата, смешавшегося с вишней его волнения и терпким мёдом Катцуки. Последнее слово Акиро — «хочу» — всё ещё звенело в ушах, обжигая и окрыляя одновременно. Казалось, будто его одного хватило, чтобы снести весь неподъёмный груз с плеч и внушить уверенность в намерении забрать ребёнка из детского дома настолько быстро, насколько это было возможно. «Он и так пробыл там слишком долго по моей вине.» Мидория смотрел в окно, пальцами бессознательно сжимая подол пальто, будто ища в этом опору. Мысли метались между радостью, виной и холодным расчётом предстоящих хлопот. Жильё. Школа. Деньги. Безопасность. Разумеется, у него ещё до этой встречи был примерный план, но сейчас… После долгих месяцев разлуки, когда он наконец увидел Акиро, план стал почти осязаемым грузом на плечах. Не столь материальным, как социальным. Он знал, как может воспринять высший свет усыновление чужого ребёнка. Особенно, если это сделает он. На себя самого было уже всё равно, но Аки от этого нужно было защитить всеми возможными способами. Чтобы это ползучее логово не дотянулось до его «маленького воина» своими омерзительными щупальцами. Рядом же сидел Бакуго и сосредоточенно вёл машину, пока его профиль мерцал в свете фар встречных авто, а смягчённые недавним знакомством феромоны — тёплый, чуть пряный мёд — текли спокойнее, чем раньше, обволакивая салон, словно пытаясь сгладить острые углы тревоги Мидории. Он ощущал её, как вибрацию в воздухе — не слышал ни слова, ведь его принц привычно, но очень громко молчал, но их не понадобилось, чтобы мужской голос, нарушив тишину, прозвучал удивительно ровно, деловито: — Открой наш банковский счёт. Мидория непроизвольно вздрогнул и медленно повернул голову, и изумруды на миг отразили уличный фонарь, пока брови чуть приподнялись в вопросе, пытаясь осмыслить сказанное: — Какой…? — и, запнувшись, Мидория лихорадочно начал перебирать варианты. Их общих счетов не существовало. Только личные. — Погоди, твой…? Зачем? — Да, наш, — подчеркнул Бакуго, не отрывая взгляда от дороги, но его интонация звучала твёрдо. Он говорил о своём основном счёте, том самом, куда стекались доходы от работы в компании, инвестиций, личных сделок — всего его состояния. — Посмотри. Ты ведь никогда не смотрел, какая там в общем лежит сумма, не так ли? «Чему я совсем не удивлён.» — мысленно закончил мужчина. Мидория нахмурился. Это было правдой. Финансы Катцуки всегда были для него закрытой книгой, границей, которую он инстинктивно не переступал, даже когда они стали… влюблённой парой. Это был слишком личный аспект, который Мидория уважал ещё до появления Бакуго в своей жизни и не привык менять такие закоренелые привычки своим праздным любопытством. Оно было ему несвойственно. Тем более, когда дело касалось чужих денег, которые зарабатывает его… любимый человек. — Это твоё личное дело, — омега ответил тихо, но твёрдо, — И мне не важно, сколько там лежит. Просто поверю тебе на слово, что там достаточно. — и сделал паузу, пытаясь понять ход мысли того, кто всё ещё упрямо смотрел на дорогу, — Что ты хочешь этим сказать? Катцуки наконец бросил на него быстрый взгляд, и в этом алом пламени замерцало что-то знакомое, как угли в почти погасшем камине — упрямство, смешанное с почти неуловимой нежностью, которая скрасила углы лица, делая те непривычно мягкими, будто готовящимися сказать что-то неожиданное, но уже тщательно обдуманное. — Я помогу тебе купить ту квартиру, — выпалил мужчина прямо, без предисловий, чувствуя, как атмосфера в салоне замерла, как заевшие стрелки часов, — В моём жилом комплексе. Ту самую, которая чуть ниже моей. Её до сих пор не продали. И она просторная. Трёхкомнатная. С видом на парк. Сделаем игровую для малыша, кабинет для тебя. Охрана — лучшая, территория полностью подконтрольна и никого чужого в окрестностях, кроме… голубей, наверное. — и смягчил монолог лёгкой шуткой, — Да и школа — в пяти минутах пешком. Лучший вариант. Слова обрушились лавиной и неожиданной тишиной, разрушаемой только звуком клаксона где-то за окнами. Мидория знал ЖК Бакуго. Конечно знал. Элитный, безопасный, с закрытой территорией, собственной необходимой инфраструктурой. Квартира там… Это было бы лучшее решение, но у каждого идеального решения есть свои препятствия, которые брюнет уже сотню раз, если не больше, прокрутил у себя в голове. Но даже так, он ни разу не подумал о том, чтобы рассчитывать на финансы человека… который недавно признался ему в любви. — …Слушай, — начал брюнет, и его голос слегка дрогнул от напора предложения. — Я уже думал об этом. Серьёзно обдумал всё. Но… дело не в том, что у меня совсем нет денег. Просто… почти всё, что у меня есть, не лежит на счёте в свободном доступе. Это вложения, долгосрочные активы, счета, которые не так просто тронуть без последствий. — и, проводя рукой по лицу, Мидория буквально прочувствовал, как неприятно говорить это вслух, — Мой план был… продать свою старую квартиру. Она тоже в хорошем районе, хоть и меньше по метражу, и стоит соответственно. Вырученные деньги плюс то, что я отложил в живых деньгах, и дотянуть сумму, может, с небольшой ипотекой. Тогда получится купить эту квартиру в кратчайшие сроки. — но он вздохнул, признавая очевидное. — Но да, твой ЖК… это идеально с точки зрения безопасности и расположения. Ближе к хорошей школе, чем от меня сейчас, это факт. И двор… да, охраняемый. Для Акиро… Брюнет не договорил, но значение было ясно: после всего, что ребёнок пережил, безопасность — не прихоть, а необходимость. Бакуго понимающе кивнул, строго, но на довод, сквозящий сквозь весь этот спокойный монолог… фыркнул, сворачивая на более тихую улицу, ведущую в центр спальных районов. Это был знакомый аргумент в пользу того, что вся тяжесть в который раз должна лечь на плечи его возлюбленного, но теперь — после признания у пианино — мужчина не собирался больше отступать перед заведомо проигрышным решением. — Есть ли смысл продавать вообще? — возразил альфа, останавливаясь на светофоре, но сознательно не поворачивая головы к своему принцу, предоставляя ему пространство, — Твою старую квартиру. Её можно сдавать. Дорого. Пассивный доход. А когда Акиро подрастёт… — но красноречивая пауза меж его слов сделала акцент куда точнее, чем проницательная лава, кипящая в глазах, — …лет через десять-пятнадцать отдать ему? Базис. Или продать тогда, когда рынок ещё больше вырастет. Сейчас продавать — глупость. Я уверен, ты и сам это понимаешь. — и упрощалась простым пожиманием плеч. Сознательным. Чтобы сбить градус появившейся серьёзности в этом обсуждении хотя бы на йоту. «Он думает о наследстве для моего сына.» — промелькнувшая мысль снова сжала ему горло, когда Мидория задумался, попутно вспоминая типичную холостяцкую берлогу Катцуки, которую тот когда-то назвал «семейной». В шутку ли? Неважно. Главнее то, что минимализм, техника последнего поколения, небольшой метраж самой квартиры, ноль уюта и ноль места для детских игрушек и пространства — не подходила для Акиро, а Мидория по глазам мужчины видел, что этот вариант был обдуман в первую очередь. И, очевидно, с разочарованием отодвинутый на задний план. — Да, в наследство… — Мидория кивнул, мысленно примеряя этот вариант. Он был разумным. Очень. Словно кто-то часами размышлял о нём, чтобы вот так просто кинуть сейчас в воздух между ними, как бомбу замедленного действия. — Но рынок недвижимости растёт как сумасшедший, Катцуки. И даже с доходом от аренды… — Брюнет вздохнул, на этот раз тяжелее прошлого, — Боюсь, что без продажи сейчас я просто не потяну первоначальный взнос и ежемесячные платежи за трёхкомнатное жильё в твоём ЖК. Даже с моей зарплатой… это… — подбирая слова, — неподъёмно в ближайшие сроки без продажи старого жилья, Катцуки. Реально. Перед ними уже мелькали крыши спальных районов, среди которых виднелся их дом, уже покрывающийся тёплыми огоньками вечерних окон и мечтательными дымками сигарет с балконов. Мидория расслабил плечи, глядя на эту многоэтажку. Он помнил, как собирал на неё, будучи совсем ещё молодым — копейка к копейке, взятая ипотека, долгая планировка и ремонт, сон на обычном матрасе, пока кровать не завезли. Эта квартира была не просто местом сна, коим многие годы она оставалась из-за его работы. Нет. Она была доказательством осуществления его мечты о самостоятельности и независимости, которую он лелеял с малых лет. «Продавать её сейчас… болезненно, даже если я умом понимаю необходимость.» — Бакуго видел этот округлившийся изумрудный взор, который на миг унёсся куда-то глубоко в себя. — Да, я понимаю, — и потому ответил спокойно, чуть приглушённым тоном, останавливаясь перед въездом на подземную парковку, — Я прекрасно понимаю это, мой принц. Именно поэтому и предлагаю свою помощь. Напрямую. Чтобы ты не был вынужден ничего продавать. Никогда. — и, наконец, повернулся к Мидории полностью. Его алые глаза горели в полумраке твёрдым, непоколебимым решением, — Чтобы у Акиро был этот базис. Чтобы у тебя не было этой дурацкой ипотечной удавки на шее. Чтобы вы могли просто… жить. Сразу. В безопасности, — которое снизилось в проникновенный шёпот, проникающий глубже распахнутых малахитовых радужек. Чистый шок Мидории ощущался вибрациями, которые загудели громче двигателя — авто вновь тронулось, миновав пропускной пункт. Бакуго замолчал, дав возможность этим словам осесть на чужом подсознании вопреки заигравшему обострённому виски, который, ожидаемо, расцвёл признательностью и опасениями. Предложение висело в воздухе — огромное, щедрое, пугающее своей масштабностью вплоть до того, как их машина остановилась на привычном месте — неподалёку от матовой Феррари омеги. — Катцуки… — бархатный тембр чуть надломился, став тише, почти шёпотом, пока слова говорились с явным усилием, — Это… это большая сумма. Огромная. Абсолютно нет. Я не могу… принять такое. Это не… Это слишком. — а рука в перчатке с силой сжала переносицу, пока её хозяин пытался собраться с мыслями. Несоизмеримые годы осторожности, независимости, борьбы за каждый свой успех в частых неравных силах восставали внутри против, очевидно, очень приятного предложения, сделанного человеком, в которого Мидория был влюблён, но… он не хотел, чтобы их новая хрупкая реальность с Катцуки была построена на деньгах. Даже ради Акиро. Особенно ради Акиро. Он не хотел быть обязанным настолько. Пусть речь шла о разумном решении, но позволить альфе купить квартиру — старые привычки, знающие цены таким жестам, зашевелились на подкорке чего-то слишком вкоренившегося в сущность, живущую внутри парня, который смотрел через лобовое стекло авто в стену парковки. Пока Бакуго не отводил от него взгляда. И медовый шлейф, витавший между ними и названный малышом сегодня «горьким» — сейчас стал густым, сладким и невероятно уверенным. Привыкший к сопротивлению в напряжённой утончённой фигуре, зная корни этой категоричности — Бакуго спокойно низко проговорил почти рычаще: — «Абсолютно нет» — это не ответ, мой принц. Это упрямство. К тому же глупое. — но Бакуго сделал паузу, выбирая слова, прежде чем полностью развернулся к профилю омеги, ставшему будто более уставшим, чем обычно, — Ce n'est pas une aumône, Izuku. «Это не подачка, Изуку.» — и заставившему запнуться перед теми словами, которые вынудили мужчину крепко сжать челюсть, — C'est… une provision. Pour notre famille. «Это… обеспечение. Для нашей семьи.» — и выдохнуть, пока редкая для него неловкость мелькнула в чертах, — Для Акиро. Ты будешь платить ипотеку. Я просто дам первоначальный взнос. Или большую часть. Мы разберём детали. — но глаза пылали огнём, пред которым Мидория замер, не до конца осознавая сказанное, — Но спорить об этом с тобой я не буду. Решение принято. «Пожалуйста, просто прими его.» — было добавлено кем-то внутри. Бакуго не спешил выходить из машины и просто смотрел в ядра неверящих глаз, которые даже спустя год их знакомства никак не могли привыкнуть к тому, что могут сами нуждаться в помощи и имеют право её попросить. Смуглая ладонь аккуратно протянулась к напряжённой, сжатой в кулак руке Мидории на подлокотнике в белой перчатке — твёрдо сжимая, словно запечатывая договор, подписанный немым согласием. Жест был неожиданным, лишённым сантиментов, но настолько значимым, что глаза обоих не могли оторваться друг от друга, а омега медленно сглотнул и перевернул лань, чтобы сплестись пальцами. Жест партнёра. Согласившегося на предложение, которое раньше встретило бы непреодолимую ледяную стену. Сейчас же та таяла под майским солнцем и мёдом, как сосулька в преддверье долгожданной весны. Таяла от чего-то нового, тяжёлого и… надёжного. Эта рука на его руке. Эти слова — «для нашей семьи», звучавшие, как набат чего-то большего, чем рядовое обещание. Чего-то непривычно настоящего и долгожданного. «Можем ли мы действительно стать той семьёй, которую мы хотим, Катцуки?» — брюнет закрыл глаза, и вместо бетонных стен тюрьмы, вместо строгого кабинета, вместо гоночной трассы — он увидел солнечную комнату в новом доме. И синюю плюшевую акулу на чистой детской кровати. Что-то, о чём мечтать всего каких-то шесть лет назад он и не смел, смирившись с ролью власть имущего, но кроме власти не обладающего более ничем. А теперь эта мечта была почти на расстоянии вытянутой смуглой руки — так близко, что Мидория невольно поджал губы, сдерживая импульс излишней эмоциональности. Но мужчина прекрасно увидел, как заблестели влагой его любимые малахиты, как дрогнули ресницы, и губы слегка затряслись в немом неровном выдохе. Его принц был потрясён предложением, которое он сам вынашивал в себе уже долгое время и сейчас облачил в слова, которые звучали как нерушимая константа, но на деле была завуалированной просьбой, почти мольбой. — Тогда… у зеркала ты говорил, что рано обсуждать это, раз мы с мальцом даже не были знакомы. Ты был прав, — эти слова заставили омегу опустить взгляд куда-то в район мужской грудной клетки, — Возможно, я тогда поспешил, но… Изуку. — и дрогнул при обращении, автоматически поднимая радужки к горячим глазам и словам, — Я люблю тебя. Слышишь? Это не просто слова. Я знаю, чего хочу, и видел сегодня, как ты… жить не можешь без этого ребёнка, — которые продолжали обнажать его латы у сердца, снимая твёрдую броню простой искренностью, — И я не хочу, чтобы ты усложнял себе жизнь ещё больше этими чёртовыми ипотеками, продажами и чёрт знает чем ещё. Ты доверил мне ответственность, когда познакомил с Акиро. И я её приму полностью. Даже если ты не готов к этому — я не отпущу вас и не позволю вам идти через это в одиночку. Мидория открыл рот, чтобы сказать, хоть что-нибудь в ответ, но Бакуго мягко остановил его кивком головы, прося дослушать: — Потому что я хочу и могу помочь своему любимому человеку. И его любимому человечку. И я сделаю это. Меня не нужно просить о помощи. Я знаю, когда её оказать. — Бакуго аккуратно приподнял белую руку и прижал мягкую ладонь к своему лицу, целуя центр ладони, — И ты мне за это ничего не должен. Это моё решение. Так что… окажешь мне такую услугу, мой принц? На мгновение брюнету показалось, что рубиновые глаза смягчились ещё больше, превратившись в подобие углей в домашнем камине, а слова, сказанные слегка пониженным и каким-то непривычно уязвимым тоном — показались знакомыми. Когда-то в прошлом, казалось, этот человек говорил нечто похожее, чтобы привести его в театр на французский мюзикл. И спустя столько времени Мидория мог с уверенностью сказать, что именно тогда было их первое свидание, а не после — в ресторане и ночной набережной. А теперь просил возможность «помочь» купить квартиру для их семьи. — Я… я не знаю…— и эти слова были настолько уверенными, что Мидория на мгновение нахмурился, — Ты точно уверен? Это огромные деньги, Катцуки. Ты работал большое количество врем- — и замер, когда его тихо, но вкрадчиво перебили: — Ты скажи мне — ты согласен? Заставив тем самым замереть и отвести взор, а после с непривычной для себя неуверенностью кивнуть: — …Да. И этого хватило, чтобы на обеспокоенном смуглом лице расцвела тёплая улыбка, ставшая сладким французским поцелуем, который в этот раз ощущался особенно медово. «Возможно… это не только из-за разговора, а и из-за…?» — мысль оборвалась, наткнувшись на что-то смутно предвкушающее, и ответом на неё стало едва слышимое рычание, вибрации которого передались омеге через жаркие мужские губы.

***

Мидория очень редко нервничал, когда ехал на какое-нибудь светское или полуофициальное мероприятие — в большей степени из-за того, что был привыкшим к этому, но сегодня… сегодня даже жемчужная ниточка декоративного галстука на кружевной вставке блузки ощущалась удавкой. И, казалось, душила она его вне зависимости от того, насколько он пытался его послабить. Поверх этой полупрозрачной белой ткани был накинут слой бархата, складками подчёркивающий кружевные плечи спущенным вырезом кармен и сплетающийся у центра ключиц жемчужной брошью. И этот же бархат струился по его телу, как саван, погружая весь силуэт в едва уловимую плавность изгибов, напрочь скрытых плотной тканью. На руках всё те же перчатки, но глубокого молочного цвета, обрамлённые одним изумрудным перстнем на большом пальце, которое Мидория неосознанно огладил, словно камень мог дать ответ, если тереть его достаточно долго. Тот лишь блестел холодным сиянием. И, казалось, не слышал его молчаливой мольбы. Его мать… сегодня также шла на Нефритовую ночь в компании, конечно же, Тошинори Яги. И абсолютно не подозревала, что к ней по задумке её сына сегодня подойдёт подставной человек, на которого она сделала ставку ещё на поминальном ужине и… просчиталась, должно быть, впервые так опрометчиво. «А если… она действительно осмелится предать меня? Даст ему какие-то психотропные таблетки или наркоту, или… что-нибудь ещё?» — тревожно клокотало сердце, пока Мидория стоял уже одетый в лучшие одежды перед зеркалом в прихожей, — «И если мои опасения полностью подтвердятся, то как мне потом смотреть ей в глаза? Как делать вид, что ничего не изменилось? Как… жить с этой мыслью?» — и смотрел на самого себя, аккуратно поправляя пальцами идеальную укладку. Дело было не в ней. И поправлять, откровенно говоря, нужно было совершенно другое. Но это нервное действие помогало хоть как-то уровнять предшествующий шторм внутри. «Как потом жить с мыслью, что моя мать-» — он не смог договорить это обращение даже мысленно, будто впервые за долгие годы оно стало инородным. Обманчивым. Возможно, оно было таковым всегда — просто он был готов заметить это только сейчас? Хотя раньше он, если вспомнить, называл её «мамой». — Мой принц. — твёрдо прозвучало сбоку и заставило обернуться, — Я всё ещё не считаю это хорошей идеей. Ещё не поздно всё отменить. Мы ведь оба знаем ответ. — и посмотреть в решительные алые глаза, которые в темноте смотрели на него ласковыми, слегка округлившимися зрачками, что сильно резонировало с настойчивостью в голосе. Бакуго, разумеется, чувствовал его состояние, чуял, как прогоркла вишня и стала кислее, а виски наоборот зазвучал острыми спиртовыми нотами. Скрыть это полностью Мидория хоть и мог, но абсолютно не хотел. Он это и сам видел в отражении зеркала, что уж тут отрицать, но… и отступить сейчас, когда он так близок к тому, чтобы окончательно и, должно быть, впервые познакомиться со своей матерью — он не мог. Что-то внутри настойчиво хотело знать причину. Причину всего произошедшего. Услышать, почему всё обернулось вот так и перевернуло его многолетние старания с ног на голову. Когда все они стали просто удобным многолетним фоном для той, ради которой брюнет начал весь этот путь длиною в жизнь? — Я… — омега сглотнул, вновь убирая идеально лежащую прядь волос у виска, — Уже всё решил. Назад дороги точно нет. «Всегда есть.» — подумал Бакуго и проследил за этим лёгким жестом, аккуратно кладя ладони на напряжённые белые плечи, слегка разминая их круговыми движениями и наклоняясь к уху, чтобы прошептать: — …Тогда, когда захочешь прекратить эту пытку, то скажи мне что-то. К примеру… — и, задумчиво поцеловав тёмный висок, услышать: — К примеру — «mon cher». «Да, именно это.» — их взгляды встретились, и, кажется, они оба были готовы услышать сегодня что-то дешёвое под гнётом «нефритовой» роскоши. Отправились они порознь, как и было задумано Мидорией. Бакуго уехал первым, на своём личном автомобиле, а Мидория спустя полчаса поехал следом за ним на такси, поручив таксисту остановиться у чёрного входа в нынешнее место, выбранное для проведение греховной ночи в проблесках положенной статусности. Снаружи — всего лишь фасад новомодного футуристичного небоскрёба, сверкающего огнями ярких окон и светом луны на изогнутой линии авангардной стены декора, устремлённой от самого фундамента наверх — ближе к блеску звёзд. На её фоне резные двери цвета смолы выглядели скромно, но стоило лишь переступить порог — и реальность как тонкая шёлковая вуаль соскальзывала с плеч. Внутри всё было залито глубоким зелёным светом — приглушённым бархатным, искусно напоминающим нефрит. Он струился от люстр в виде перевёрнутых хризантем, изломанно отражался в хрустале бокалов, играл бликами на лакированных стенах. Мраморный пол был подобного оттенка, с золотыми прожилками, и по нему уже скользили силуэты, перемешанные с едва ощутимым запахом полевых трав — знакомого аромата ревности и измены и выдоха шампанского. Его здесь никогда не смог бы заглушить ни живой квартет, ни уставшие обнажённые плечи и слишком пустые глаза тех, с кем тут изменяли. Они лишь отображались в зеркалах мимо колонн, как тени, рядом с которыми омега проходил, не глядя, направляясь по закрытому входу в свою личную зону, но иногда кидал равнодушные взгляды в небольшую прорезь, откуда открывался вид на главный зал. Всё было красиво. Всё было слишком. И среди всего этого стояла его мать. Цепляясь за локоть Тошинори Яги и что-то горячо обсуждая с ним, поправляя оборки жёлтого платья с приглушённым оттенком чёрного на подоле. Стояла там — среди изумрудного фарса, который одним своим видом унижает этот цвет. Его цвет. Мидория замедлил шаг, но не подошёл ближе к прорези. Это был не его мир, не его разговор и не его атмосфера беззаботного праздника. И, возможно… это была уже давно не его любимая «мама». — Дьявол, какой же… Губы поджались сами, а шаг возобновился с новым остервенелым желанием, и, когда он скрылся в ВИП-нише и заказал себе бутылку красного полусладкого с привычным крем-брюле — Мидория фыркнул. Почти беззвучно, но в тишине личной зоны, где был лишь он, алкоголь и дань Франции — это прозвучало тихим выстрелом. Он делает первый глоток из бокала — густого, с намёком на терпкость — и медленно, почувствовав, как вино разливается по венам, отводит взгляд к зелёным бликам на стене и слышит мужской голос прямо у себя в правом ухе, говорящий о том, что Бакуго думает подойти сейчас и завести диалог, но спрашивает у него: — Izuku, es-tu prêt? «Изуку, ты готов?» — тихим-тихим французским. Таким родным французским. На лице непроизвольно растягивается грустная, тоскливая улыбка, сквозь которую Мидория, прикасаясь указательным пальцем к наушнику, шепчет, на секунду прикрывая глаза: — Oui. «Да.» Чтобы потом уставиться на открывающуюся его взгляду сцену. Бакуго чётко услышал ответ и тут же сфокусировался на сидящей женской фигуре, облокотившейся на спинку бархатного изумрудного дивана со стёганными подушечками и томным торшерным зелёным светом, падающим прямо на изумрудные волосы. Более простого цвета, чем у его принца. В них и в помине не было той чарующей глубины, но был… яд. И именно эту жгучую смесь ощутил мужчина, когда на него поднялись два блеклых изумруда с очевидным интересом, но явным согласием на его присутствие. Инко лишь немного выпрямилась при его появлении и растянула губы в улыбке, явно предвкушая долгожданный диалог. — Мистер Бакуго! И вы здесь? — и приветственно показывая рукой на место около себя на диванчике, приглашая сесть поближе, — Какая приятная встреча. Отдыхаете? — Миссис Мидория. — но предложение было отклонено кивком, и вместо этого альфа сел в глубокое кресло напротив, — Да, что-то вроде этого. Увидел знакомые лица и решил подойти поприветствовать. «Будь не его просьба, чёрта с два я бы здесь с тобой сидел.» — а после сложил руки на подлокотники и внутренне напрягся, прекрасно помня, о чём ему сейчас придётся говорить так, словно ему действительно интересна такая мерзкая авантюра. — Но, если честно… я по одному делу к вам. Если вы не против, то я бы сразу хотел перейти к нему. — он нарочито легко улыбнулся, обнажив слегка более заметные клыки. Гон давал о себе знать ранними признаками, — Вы же знаете меня. —…Дело? — и именно это отчётливо увидела Инко, хищно улыбнувшись, отчасти понимая, почему мужчина пришёл к ней конкретно сейчас, — Ах, да! Дело! Совсем запамятовала о той нашей прекрасной встрече. Уже такой давней, на самом деле… — но это знание также передавало в руки неопровержимую власть над тем, кто по сути сильнее её, — Но лучше поздно, чем никогда, ведь так? — но бессилен перед её материнской властью и знанием, «почему» он пришёл. «Ах ты старая мра-» — улыбка остекленела на губах, как спящая лава. — Верно. Ближе к делу. — Бакуго мысленно одёрнул себя, — Я думаю, вы прекрасно помните наш с вами диалог тогда. Не буду его пересказывать, но… — и он явственно почувствовал, как дыхание спёрлось, а в груди встал неподъёмный ком, — хочу сказать, что меня… — который он с титаническим усилием сглотнул и выдавил из себя «хитрую» улыбочку, которая самому его лицу была противоестественна, — заинтересовало ваше предложение. Если оно ещё в силе, конечно? Ладони слегка сжали подлокотники, но после — с усилием расслабились. Мужчина сам не сразу осознал, как стал контролировать даже такие мышечные проявления внутренней бури, подмечая, что сам навык этого контроля почему-то стал напоминать ему контроль его принца. Неопровержимый контроль, который пока был несложным, но морально непривычным его природе, привыкшей сдержанно, но взрываться на каждый намёк на несправедливость, а не вот так молча парировать невидимые нападки с точностью самурая. Но блондин понимал, что это — только начало. И, глядя на женщину, которая задумчиво наклонила лицо набок… и усмехнулась — мужчина едва заметно сжал челюсти, ожидая долгую игру. И казалось бы, да, она была ожидаема, ведь, чтобы растопить его принца, ему тоже понадобилась уйма терпения и времени, но… …он даже мысленно не посмеет сравнивать свою королевскую кобру с этой подзаборной гадюкой. — То предложение, значит… — задумчиво протянула женщина, и, Бакуго клянётся, прозвучало это, как шипение змеи, — Знаете, я с самого начала увидела в вас перспективного и настойчивого мужчину. Тогда вы ответили весьма холодно, но… — с хладнокровной паузой между слов, которая буквально перечеркнула его тогдашнюю категоричность в том, что, «если что, они справятся сами», а теперь по сути он предавал собственные слова, — вижу, время всё-таки расставило всё на свои места. Я знала, что мой мальчик всегда будет жемчужиной, даже после… — и эта сволочь чувствовала эту слабину за километр, — всего нелицеприятного. Я слушаю вас. И улыбалась ядовитой победой, словно наслаждалась самим фактом того, что такой, как он, приполз к ней за советом как… последний неудачник. «Пошла нахер, стерва.» — мужчина буквально выплюнул про себя эти слова, — «Ну вот ты и попалась. Теперь… нужно быть откровенным и сделать всё… правильно. Ради него.» — и мысль о его принце заставила его набрать воздуха в лёгкие, чтобы найти в себе силы улыбнуться этому хищному взору так же «хищно». Он-то прекрасно понимал эту игру «охотника» и «жертвы», где Инко Мидория наверняка ощущала себя первым, но… …никогда, о, он уверен, не готова была признать, что её сын гораздо умнее её в этих умственных многоходовках. Гораздо. Ведь именно тот, кого она назвала «жемчужиной» — прекрасно слышал каждое её слово. Бакуго ощущал это глубокое дыхание у себя в ухе, слышал поспешные глотки, похоже, вина и, вероятно, красного полусладкого, и даже отвлекался на хруст и жевание чего-то на периферии. Мидория ужинал и слушал этот яд, который для него был… что? Легче усвояемым, ибо он привык к такой игре на демонстрацию силы? Более болезненным, потому что о нём в таком тоне говорит собственная мать? Или… смиренным со всем, что она скажет, но лишь с видимого фасада бледного лица, пока внутри будут трескаться последние стены из… любви, преданности и надежды? «Как ты там, мой принц?» — эти слова теснились в груди, но он спрятал их в улыбке, как кинжал в ножнах. Он не мог сейчас спросить его об этом. — Можем ли мы отойти? Всё-таки это приватный разговор. — мог только с нажатием усмехнуться и начать медленно вставать, не отрывая глаз от женщины напротив, — Не хотелось бы, чтобы нас случайно подслушали. Думаю, вы лучше меня это понимаете. — и апеллируя их любимой «приватностью». Которая сейчас была необходима и ему самому, ибо даже притворяться таким омерзительным и подлым человеком на публике — было унизительно. — Да, вы правы. Секунду. — женщина кивнула и прервалась для того, чтоб подозвать молодого парнишку и передать через него сообщение Тошинори, причём с деталями, куда именно они пойдут, вероятно, «на всякий случай». «Не дура.» — фыркнул про себя Бакуго. Эта «мадам» явно не доверяла ему. И правильно делала. — Пойдёмте, тут есть закрытые зоны. — махнула Инко и встала с дивана, шепча что-то управляющему, подошедшему к ней по назойливым щелчкам пальцев, — Они обычно для немного других «разговоров», но упаси Господь, на нас с вами даже никто не подумает, верно? — а её смешок был откровенно похабен, хотя она даже не удосужилась посмотреть на объект своеобразного «юмора». Бакуго не хотел вдумываться в значения тех самых «разговоров» и что там о них, блядский дьявол, могут подумать, но на ублюдскую шутку заставил уголок своей губы дрогнуть в подобии на усмешку, которая испарилась сразу же, как женщина повернулась к нему спиной. «Жаль, что в эту спину я прямо сейчас не могу плюнуть. Было бы замечательно.»