Мираж моих воспоминаний

Пришла пора забыть меня. Этот день наступил бы однажды.

Не пиши мне теперь больше и на номер личный — не звони.

Но смогу ли я забыть тебя? Окупив твой поступок дважды?

Слушать, как на нашей линии звучат как многоточия гудки…?

Их шаги растворились в портьере личной ниши — похожей на ту, которую занял его принц, сейчас слушающий их особенно внимательно, судя по отсутствию каких-либо звуков и даже глотков вина. Мидория ждал. Ждал начала спектакля, и Бакуго невольно скосил взгляд в направлении того зала, где сидел омега, перед тем, как окончательно скрыться в ВИП-комнате вместе с шумной женщиной, которая рассказывала абсолютно неинтересную историю. Её слушать не было ни малейшего желания, и потому он без лишних сантиментов прервал женскую речь, заказывая у вошедшего официанта… нет, не вино. Просто минеральную воду. Он физически не мог пить алкоголь рядом с ней. — Давайте не будем долго ходить вокруг да около. — и, отхлебнув принесённую воду, косо посмотрев при этом на новый бокал с белым вином, мужчина перешёл к делу, — Вы тогда явно хотели мне предложить… как «завоевать» вашего сына побыстрее, верно? И специально выбрал наиболее мягкую формулировку, слыша через наушник, как кто-то там — за кулисами их спектакля — затаил дыхание. «Слушай внимательно, мой принц.» — мысленно обратившись к этому невидимому слушателю, Бакуго вновь сосредоточился на растянутой в странном для него удовольствии фразе: — А вы хотите его «завоевать»? — и лёгком наклоне головы, пока изумруды напротив не выражали ничего, кроме веселья, — Что ж, мне интересны причины. Власть, деньги, влияние, связи? Всё вместе? Мой сын весьма желанный… — а красные ногти женщины скрепяще отбивали ритм на ножке бокала, пока она выплюнула тихое, — актив. Я могу понять, если ваше желание исходит из этого, но что-то мне подсказывает… что у вас более личные причины, мистер Бакуго. Напрашивается мысль, что он вам… не безразличен. И я далеко не про «деловые отношения». Её губы растянулись в хитрой усмешке, глядя прямо в его глаза, пока сам Бакуго всеми силами пытался подавить нервное вздрагивание бровей. И попутно придумать, что ему ответить на эту провокацию, чтобы не выдать слишком много того, о чём этой змее знать не следует. Ведь она явно была не намерена раскрывать свои планы, пока он не раскроет свои. Хитрая змея. — Если я вам скажу… — он сосредоточился на своих ощущениях, чтобы искренностью своих мыслей затмить её недоверие к нему, — что очарован им, вы поверите мне на слово? — А вы очарованы? — которое культивировалось ещё больше. — Взгляните на меня. И, судя по всему, несмотря ни на что оставалось неприятным осадком в их разговоре. Женщина замолчала на какое-то время, внимательно осматривая с головы до пят сидящего по диагонали от неё мужчину. Сперва этот взгляд был спокойным, даже рассудительным, и Катцуки поймал себя на грешной мысли, что тот чем-то напоминает ему взгляд самого Мидории, смотрящего в документы или на человека, которого необходимо прочесть по малейшим признакам и жестам. Но всё это впечатление испепелилось, будто сожжённая фотография, когда знакомые изумруды вновь стали блеклыми стекляшками, словно нашедшими в его позе какой-то изъян, который рассказал о нём то, что не нужно было. Бакуго напрягся, когда Инко вновь опустила взор к белому вину и сделала глоток. — Тогда почему ко мне, мистер Бакуго? Вы же хотели справиться… «самостоятельно». — а усмешка пронзила её губы, — Или лёд растопить всё-таки «по-честному» не получилось? — подчёркивая язвительные и надменные морщинки у глаз. «Ах ты сука-» — едва не вырвалось у него, но он взял себя в руки, подбирая слова, прекрасно понимая, что он говорит их скорее тому, кто слышит его на периферии, чем той, кто смотрит на него в упор, как на кусок полезного механизма. Мерзко. — Потому что Мидория Изуку… — Бакуго откинулся на спинку своего кресла, словно впервые вспоминая, что она есть, ведь только от имени своего принца — его душа будто расслабилась, — оказался более таинственным человеком, чем я ожидал. И я подумал, что вы, как его мать, сможете мне помочь. — и быстро уличила, как от слова «мать» по лицу женщины проползла змеиная тень, — Но пока я пытаюсь понять… — и он зацепился за это, жалея, что звук не передаёт этих метаморфоз, — в чём именно будет заключаться ваша «помощь». Ведь дьявол кроется в деталях, миссис Мидория. «Надо было ещё и камеру прицепить на себя.» — подумал было Бакуго и тут же вспомнил, как Мидория так же думал об этом, но отмёл решение в сторону, утверждая, что на входе на такие «игрушки» охрана проверяет всех. Нефритовая ночь только с виду тусовка для богачей и поддержка нужных связей в более неформальной обстановке — очевидно. Как и очевидно то, что за её кулисами никто не должен узнать, насколько это на самом деле порочное место. Могут догадываться или сплетничать, но не знать. И к этому правилу конфиденциальности относятся особенно ревностно. На кону репутация слишком большого количества власть имущих господ, чтобы закрывать глаза на такие мелочи. А вот прослушка… обычное дело. Как бы двулично это ни звучало. Но нет лица — нет проблем. Потому что только их лица и кажутся с виду «благородными». Прогнившие же голоса за голливудской улыбкой не спрячешь. — Мистер Бакуго… — его мысли прервал её голос, который стал чуть тише и напоминал гладкую ткань, стекающую с плеча, — Знаете, мне всегда было интересно, как именно вы собирались его «очаровывать», если вдруг… — и лёгкий фырк сорвался с накрашенных губ, — деловые отношения уйдут на второй план. Учитывая, насколько вы… — пока она на секунду переводит взгляд на его руку, сжимающую бокал, — …грубый снаружи. — Возможно, он любит грубое, — Бакуго отвечает тихо, почти рефлекторно, и нарочито не отводит взгляд. Он даже услышал, как на его комментарий в наушнике кто-то тихо брызнул, словно посмеявшись с неуместной, но такой нужной сейчас шутки. Госпожа же замерла вместе с неестественной улыбкой на лице и снисходительно отвела глаза, потянувшись к своему вечернему клатчу, откуда она вынула тонкий, матовый флакончик — словно духи, или масляные капли. С виду не отличишь. И это только ей на руку, ведь этот бутылёк, который она носит с собой «на всякий случай» после смерти мужа — её любимая игрушка и оружие. После сына, конечно же. «Раньше Хизаши ревностно следил за этим, но…» — усмешка растянула её губы в сложной эмоции удовлетворения и лёгкой тоски, — «…теперь некому следить за чем-то столь несущественным. Изуку об этом даже не знает.» Бакуго следил, как бледные женские руки с алым маникюром открывают стеклянный колпак прямо перед ним — медленно, без стыда или запинки. Тело автоматически напряглось, когда до него дотянулся, словно благовония, пряный запах цитруса, лаванды и чего-то горьковато-сладкого. Инко поднесла горлышко бутылька к носу и вдохнула этот странный аромат так, словно он сокровище, но смотрела при этом в упор на сидящего в лёгком напряжении мужчину, у которого невольно залегла складка меж бровей. Бакуго не мог свести глаз от бутылька. — Он не любит сюрпризов, — шёпот показался тягучим и отчего-то холодящим кожу, — Но любит чувствовать себя в безопасности. А это… — а когда ногти женщины постучали по стеклу, Бакуго насильно сделал глоток минеральной воды из своего стакана, скрывая почти проступившую гримасу и готовясь к чему-угодно, — одна любопытная вещица. Мягкая микстурка. Работает медленно, почти незаметно. — и одно лишь слово, сказанное с медовой расстановкой заставило его хмурое лицо непроизвольно вытянуться от чистого изумления, — Один глоток — и тревога будто перестаёт пульсировать. Два — и он начинает доверять. Слушать, а не анализировать. «Блядь, нет…» Она выдержала паузу. — Три — и рядом с вами он станет счастливым, мягким, податливым и готовым на разные… — и причмокнула губами, словно пробовала что-то невероятно сладкое на вкус, даже приторное, — личные обсуждения. Я могу приглушить его инстинкты недоверия. Ненадолго. Достаточно, чтобы вы вошли в круг близких. — в то время как материнские глаза светились ядом. Хотя какие, к чёрту, «материнские». «Она предлагает мне… подлить ему это дерьмо?» — Бакуго услышал, как Мидория резко вдохнул на том конце провода и медленно выдохнул, словно желая успокоиться для того, чтобы потом трезво оценить ситуацию. Только вот это — уже никак нельзя было трезво оценивать. Это продажа. Тщательно замаскированная под щедрость, больную гиперопеку и одержимость мамаши, которая сидит перед ним с покладистой улыбкой, за которой чёртов кровожадный оскал — не меньше. Однако вся щедрость, как однажды подметил его принц — это дважды подслащенный яд. И именно его ему сейчас протягивают под видом панацеи. — Транквилизатор…? — Бакуго физически ощутил, как похолодело стекло в его ладони, а его собственный голос мимо воли стал опасным шёпотом. — Я предпочитаю называть это БАДом. Слабеньким. — и, тут же услышав нотки сомнения и осторожности в мужском голосе, Инко поспешила заверить, — И абсолютно безвредным в малых дозах. Вещество, понижающее его вечную тревожность, усиливающее доверие к вам и подавляющее всякие неудобные сомнения. Это не наркотик. — и улыбнулась улыбкой, не дошедшей до глаз, заверяя его в безопасности, пока сама вертела в руках настоящую отраву для собственного ребёнка, — Это… флакончик для расслабления и сближения. Почти добровольного. «Почти добровольного». Эти слова ударили по Бакуго, как наковальня. Он смотрел на то, как эта женщина ставит флакончик на стол между ними, пальцами подвигая его ближе к нему и внимательно смотря при этом на его реакцию. Мужчина невольно хотел сглотнуть, но сдержал порыв, лишь нахмурившись для вида. Чей-то голос тихо прошептал ему знакомым бархатным тембром: «Она тебя проверяет.» — и, со звоном отставив стакан с водой, Бакуго поднял глаза прямо в ожидающие блеклые нефриты, которые сверкнули под полумраком лампы, увидев его решительность. И прищурились в ухмылке, словно были рады такому исходу. Словно этот бутылёк, способный разбить её единственного сына — для неё был лишь лакмусовой бумажкой характера. Характера того, кому предлагали «разбить» самого успешного омегу их города, если не страны. И делали это с улыбкой, словно не помня, что говорят о своём родном ребёнке. Бакуго замер, невольно ощутив, как по коже пронёсся холодок, который оставил за собою дрожь и праведное желание напоить этой дрянью ту, которая, явно восприняв его молчание за внимательный интерес, продолжила: — Я не настаиваю. Но иногда… — сладко растягивая слоги и рассматривая поставленный бутылёк, чтобы от него вновь поднять глаза на напротив сидящего мужчину, — ситуацию стоит брать в свои руки. Вы ведь хотите сделать его счастливым, не так ли? Женщина наклонилась ближе, а её голос стал почти не слышен, но в тишине нише прозвучал, как глухой удар по нервам: — Тогда… позвольте ему расслабиться рядом с вами. Всего на одну ночь. — после этих слов мужские кулаки непроизвольно сжались вокруг подлокотников и тут же с усилием воли расправились. Умом Бакуго понимал, что он не должен показывать слабости, сердцем же… — А дальше… уже зависит от вас. Но я возлагаю на вас большие надежды. Сердце его кричало и выло от ужаса, пока разум не слышал уже практически ничего. Голова гудела как проклятая от одного осознания масштаба всей трагической картины чистой «продажи» этой женщиной своего собственного ребёнка. Знающей, что с её сыном могут сделать натурально омерзительные вещи после того, как этим ядом отравят его волю. Подстава, раскрытие секретной информации компании, кража документов или ресурсов, порча репутации, шантаж, в конце концов… изнасилование…? «Она ведь не просто так сказала про «ночь», блядь! Блядь-блядь-блядь…!» — вспышка ярости пронзила его ещё до того, как он успел подумать, и на секунду бренди стал жгучим, как этиловый спирт, — «Ты чё, блять, совсем охуела, нахуй?! Да тебе пиздец, блядь!» — но прежде, чем он сделал хоть что-то — из его микронаушника послышался сдавленный голос, говорящий неестественно спокойное: «Mon cher.» Бакуго замер. Одним этим словом всё было сказано. Ему нужно было уходить. Заканчивать этот цирк с конями. Возвращаться к своему принцу, который явно сейчас был не в себе, когда убедился в таких серьёзных намерениях своей мамаши, но… «Нет. Ещё один вопрос. Я не закончил.» — Ваше предложение… — мужчина проглотил желание напоить её же этим ядом и заставил себя взять свои феромоны вновь под железный контроль, — интересно, но у меня возник вопрос. Риторический, возможно. Зачем вам, матери этого человека, так… — он не мог сказать «подставлять», и потому, нарочито задумавшись, продолжил, — рискованно распоряжаться его доверием? Не боитесь, что оно однажды исчезнет? Это был почти намёк. Точнее, могло было им быть, если бы эта шкура знала, какие отношения уже связывают его и её сына, но та не знала. Не могла знать. И, должно быть, это была одна из немногих, но важных ситуаций, когда проницательность Мидории снова спасла их общий фронт, как тогда с Тодороки. Однако сейчас мысль об этом пронеслась лишь едва уловимой вспышкой, угаснув, едва ли после короткого молчания раздался нарочито озадаченный вопрос: — Доверие…? В таких семьях, как наша… — женщина улыбнулась, специально подчеркнув это слово, словно намекая этим, насколько огромная пропасть между ними, тыча этим неочевидным фактом, как дамокловым мечом, — нет такого понятия, мистер Бакуго. Уж не знаю, в какой семье вы выросли, но в нашей Изуку был научен… «стоять, несмотря ни на что». И уж я-то знаю, что он не доверял ни своему, — хотелось сказать «папаше», но вместо этого Инко лишь благородно отпила белого вина, — отцу, ни даже мне. Он старается, чтобы мне было комфортно, но никогда не приблизится ближе положенного, пусть, может, он и хочет этого — я не знаю. Но, как по мне, глупо этого желать. Она невинно пожала плечами, прикрыв глаза, чтобы не выдать мгновенную тень, скользнувшую в её глазах. Обычно её не замечали, но этот мужчина… Госпожа Мидория подняла свой взгляд на Бакуго, который в этот момент задумчиво смотрел куда-то поверх её плеча, и стиснула зубы. «Этот мальчик слишком многое видит.» — но указывать на это сейчас было не к месту. У неё сейчас другая цель. И она должна быть достигнута успешным образом. А значит, не время для сантиментов, игры в Шерлока и детских загадок. — Раньше он был мягче. Доверял больше. — голос её звучал почти жалобно, с тем особым оттенком, который обычно рождается из боли воспоминаний, — Кивал на всё, что я ему говорила, и был хорошим мальчиком… «Она говорит о нём, как о верной собаке. Сука, блядь.» — но мужчина видел проросшие шипы сквозь него слишком чётко, чтобы обманываться этим спектаклем. Но вот актриса перед ним наоборот желала не только продолжить его, но ещё и его самого убедить в искренности этой театральной постановки. — Но теперь он «вырос». Слишком быстро вырос. — она вздохнула и отвела глаза, будто бы пряча невольную слезу, — И я не готова расставаться с моим мальчиком. Я слишком многое вложила в него. Он стал тем, кем стал — благодаря мне. — её голос задрожал на долю секунды, словно от глубокой материнской гордости, — И если вы рядом, то только потому, что я позволила этому случиться. Это всё, что вы должны знать. — и к концу стих до такого наигранного обиженного шёпота, что Бакуго удержал себя силой, чтобы резко не встать с кресла. «Благодаря тебе…? Ты, сука, нихера… Ты! Да что ты сделала ради него?! Его отец и то дал ему больше, блять! Он признал его! Он сделал его наследником, идя наперекор правилам, если тебе только это так важно!» — но мысли рвались наружу, ломая каждую жилу в теле, а непроизнесённые слова давили на язык так, что зубы сводило от злости, — «А ты что? Что ты сделала?! Ты ни разу в тюрьму к своему «активу» не заглянула! Просто выкинула его из жизни на пять грёбанных лет! Родного ребёнка! Единственного сына! Ты, блять-!» Мужчина физически ощущал, что ещё миг — и он сорвётся, выплеснет всё в лицо этой змее, и в этот момент услышал бархатное: «Катцуки.» «Уходи.» Мужчина лишь сжал кулаки под столом до побеления костяшек и заставил себя кивнуть с непроницаемой маской вежливости. Белые костяшки, тянущая боль от ногтей, впивающихся в ладони. И всё, что он позволил себе — это выдох, от которого будто обожгло горло. Он впервые понял, насколько сложно это делать. И насколько сильным самообладанием обладает его принц, живущий с этой маской льда на коже столько лет. Изо дня в день. — До встречи, мистер Бакуго. — уловив его готовность уйти, Инко не стала больше его задерживать, увидев, как он всё-таки берёт в руки бутылёк, — Жду хороших новостей. — …До встречи, миссис Мидория. — Бакуго проигнорировал её последние слова и, стиснув зубы, вышел из личной ниши, идя сперва в мужской туалет, чтобы по камерам его траекторию не вычислили сразу. «Будь ты проклята, гадюка.» — прошептал он и понадеялся, что его принц услышал это. Услышал это слишком точное слово, слишком родное её фамильному гербу, чтобы не стать пророчеством. Но только её, а не его. Он всегда будет королевской коброй.

***

Другая ниша встретила зашедшего мужчину звонкой тишиной. И даже когда он подошёл ближе — на него не посмотрели. Мидория сидел, согнувшись над дорогой столешницей с опустевшим бокалом бордо и опирался лбом о собственные скрещенные в отчаянии пальцы. И он молчал. Как молчал и тот, кто присел напротив него на пол, отодвинув в сторону столик. Да, это было то, что Мидория ожидал услышать. Они оба знали, ради чего была разыграна вся эта сцена, но когда изумрудные радужки поднялись на альфу — Бакуго понял, что это было так же и тем, чего Изуку никогда в жизни не хотел бы услышать по-настоящему. Мир в этих глазах замер. Потерял фокус, словно соскользнул с оси и за одно короткое мгновение налился слезами, чуждыми гордому профилю. Изуку не мог говорить. Он даже выть не мог. Лишь, плотно сжав челюсти, тонкие брови непроизвольно нахмурились, а взгляд упёрся в пол. И будто ничего вокруг не существовало. Ни гула за пределами комнаты, ни миллиардных сделок, ни тюремного заключения, ни смерти отца, ни… ни детского желания быть услышанным и понятым — вместо вечной борьбы за власть с теми, кто был дороже свободы и достоинства. Но он всегда молчал. Даже сейчас. Не потому что нечего было сказать. А потому что единственный язык, на котором он по-настоящему умел говорить, никто не хотел учить. Он учил языки ради других. Ради всех подряд. А теперь… больше не осталось тех, ради которых они изначально были выучены. Мидория сдержал дрожь в губах силой воли и вслушался в эту новую оглушительную пустоту, которая, наконец, предстала перед ним во всём своём великолепии, принимая к себе, как маленького заблудшегося сынишку. Она всегда была рядом, но только сейчас он ощутил, насколько холодны её объятия. Мираж был развеян окончательно, а воспоминания встали на свои истинные места. И он знал, что это конец. Теперь он сирота. Просто потому, что пока он держал два поднятых пистолета на Тодороки и на собственного отца… третье дуло подставила со спины женская рука. И выстрел был в голову. А отец, возможно… никогда и не наставлял на него оружие. Мидория горько фыркнул, едва сдержав горький смех, который опасливо мог превратиться в плач прямо здесь. Ему нельзя было рыдать. Не здесь. Не среди них, но… с его онемевших губ, задрожав, сорвалось: — Отец был прав. Это был приговор. Себе, ей, всему. И вынесена была эта справедливость, кто бы мог подумать, бывшим заключённым. Никогда не кравшим, но всегда ограбленным. Ехать домой они не спешили, но когда всё же напившийся Мидория решил отправиться в квартиру, без лишних слов допустив Бакуго за руль одним кивком — вся их дорога прошла практически в кромешном молчании, лишь однажды нарушенном вновь обретшим твёрдость голосом: — На днях поедем в семейное поместье. — не подлежащим отказу. Мужчина просто кивнул, продолжая следить за дорогой, хотя всё его внимание было приклеено к замершей фигуре на пассажирском сидении. Вишни — такой свежей и сладкой обычно — практически не ощущалось, но зато виски выгорел до спирта и щемил нос непривычным резким запахом, словно перегаром. Хотя, возможно, тот был от пьяного Мидории, который, пусть и выглядел весьма бодрым — но краснота и учащённое дыхание с головой выдавали в нём опьянение. «Блядь, дрянная его привычка бухать после такого дерьма. Это же только ухудшает состояние.» — думал Бакуго, но вслух не сказал ни слова, понимая, что, вероятно, он сам в подобной ситуации далеко не остановился бы на бутылке вина и бутылке виски. Не факт, что он вообще остановился бы. Знакомая многоэтажке встретила их подземной парковкой, как всегда пустой в такой час, когда они на неё заезжали. Встретить тут хотя бы одного человека, помимо них, Катцуки уже и не надеялся. Да и не нужен был никто. Бакуго устало прикрыл глаза, шумно вдыхая какой-никакой свежий воздух. Он пропах скорее выхлопными газами, лёгкой сыростью, ночной прохладой и пролистнутой страницей, обожжённой по краям. … и в самом деле, поместье, в которое они приехали через несколько дней, было в разы лучше. Тут уже было чисто, минимально, разумеется, ибо заказанный клининг по настойчивой просьбе его принца так и не прикоснулся к каким-то слишком личным вещам и не затронул места, которые могли бы быть «двусмысленно воспринятыми», как, например, личный кабинет бывшего Главы семьи с несколькими замками на домашней двери, где запертые ящики и тяжёлые замки на двери говорили о том, что это место оберегалось не ради семьи, а от неё. С виду это выглядело как паранойя или одержимость. Такое людям лучше не показывать. Но, когда они остановились перед внушительным загородным особняком и Мидория первым вышел из машины — он замер, глядя на это опустевшее здание, некогда именовавшее себя его родным домом. Они частенько проводили лета здесь, а не в городе. Поэтому каждый фасад территории выглядел так знакомо и заброшенно одновременно. Он-то знал, что после смерти отца мать никогда сюда не приезжала. «Городская квартирка лучше «свежего воздуха», да?» — хмыкнул он, вспоминая её слова на дне рождения Бакуго. Сам мужчина, к слову, вышел следом за ним, заглушив двигатель и оставив машину на личной стоянке за высоким забором. Омега видел, как он осматривает всю территорию: потускневшую краску дома, кирпичную летнюю кухню и стоящую рядом беседку, неработающий фонтанчик и прудик, где раньше были рыбки, а теперь только мутная вода и… детские качели, которые сразу привлекли повышенное внимание и вызвали вопрос: — Твои? Мидория проследил за взглядом альфы и кивнул, невольно делая несколько шагов в их сторону, чтобы замереть, осматривая деревянную спинку и сидушку с мягкой изумрудной оббивкой. Та уже успела выцвести и обладала несколькими пятнами от сока или фруктов: — Это был подарок деда, когда я был маленьким, — Изуку едва заметно склонил голову набок, фыркая старым воспоминаниям и бережно им улыбаясь, — Я так ревностно его охранял, что их так и не выкинули, даже когда я вырос. Бакуго так же тихо подошёл следом, проследив за ностальгическим пожиманиям плеч, и невольно осмотрел качели. Несмотря на возраст, с конструкцией явно обращались бережно. Петли были смазаны и намертво скреплены, каждая дощечка и шуруп на месте, а на металлических опорах почти не было ржавчины. Это была добротная и с любовью подаренная вещь. За которой ухаживали. «Скорее всего, его отец.» — Кажется, они подходят по возрасту Акиро, не думаешь? — спросил Бакуго, оборачиваясь к тому, кто замер, услышав эти слова. Между ними пару секунд был лишь шум ветра, играющийся в кронах деревьев, которые окружали дом, но после откровенное удивление на бледном лице сменилось тёплой улыбкой и согласным кивком: — Ты прав, Катцуки. Они постояли во дворе ещё какое-то время перед тем, как зайти внутрь. Бакуго невольно стал оценивать пространство, которое поражало своим убранством вновь и вновь, но вместе с тем ничего иного Бакуго и не ожидал увидеть. Внутри особняк встречал холодной роскошью, смешанной с ощущением того, что ему здесь не место, в отличие от омеги, который тут же снял обувь и надел привезённые с собой домашние мягкие лоферы из бежевой замши. Привычка, граничащая с абсурдным аристократизмом. «Сумасшествие. В доме в уличной обуви ходить?» — возмутился мужчина, но послушно обулся в поставленную перед ним более крупную пару. Было что-то неестественное в том, чтобы по «родным» паркетам ходить в обуви. Словно бояться эти паркеты повредить. Парадный зал с высокими потолками был создан, чтобы производить впечатление, но не для того, чтобы в нём жили. Хрустальная люстра под самым сводом, зажжённая лёгким щелчком выключателя, осветила полутьму, отражая редкие лучи в массивных зеркалах, но часть её лампочек давно перегорела, и от этого сияние казалось не праздничным, а надтреснутым. Было очевидно, что за этим домом не было надлежащего ухода после смерти прямого владельца. «Видимо, жёнушка посчитала, что лучше сразу пойти искать нового муженька, чем ухаживать за владеньями почившего мужа.» — горько фыркнув, Бакуго обвёл глазами мраморный пол, стены с дорогими обоями и картины с изображениями змей и статуэтками, стоявшими то тут, то там. Гостиные же, многочисленные и тихие — тонули в бархате и золоте. Тяжёлые кресла, низкие диваны с резными ножками, подушки глубоких бордовых и зелёных оттенков — всё это выглядело внушительно, но не имело следов присутствия. Здесь не смеялись, не спорили и не отдыхали, это было видно невооружённым взглядом, ведь мебель стояла, как новая. Только купленная и поставленная исключительно для красоты. Даже стеллажи с книжными полками, заставленные кожаными корешками книг, очевидно, большей своей частью существовали только ради вида. — И ты здесь жил? — не удержался Бакуго, когда прошёл мимо позолоченной статуэтки змея и яблока — классического изображения первородного греха. — Представь, что здесь ещё и камеры по всему периметру были, как и в квартире. В подростковом возрасте они меня очень раздражали, — хмыкнул Изуку, словно вспоминая что-то бесконечно далёкое. Он нечасто мог вспоминать, как был «подростком», — И да, жил, конечно. Но даже сейчас меня не покидает ощущение, что за каждым моим действием следят. Бакуго внимательно посмотрел на него и снова прошёлся глазами по всем этим атрибутам роскоши, которые казались ему чересчур новыми для такого старого места. Да и само место явно не выглядело, как что-то приятное, но даже так Бакуго был убеждён, что продавать этот особняк брюнет даже не думает. И, словно слыша его мысли, Мидория прошёл по коридору прямо — очевидно, чтобы подняться на второй этаж, и обернулся назад, ожидая, что мужчина безоговорочно пойдёт следом. И он пошёл. Пошёл, чувствуя под ногами прогибающиеся ступени, немного поскрипывающие старым дорогим паркетом и пылью, которая там застоялась. Но Бакуго не смотрел на пыль, и сейчас даже картины со стен не давили на него — нет. Они почтительно молчали, словно встречали давно ушедшего хозяина. Того, на чью спину смотрел Бакуго и тихо спросил, не выдерживая этой тишины и желая её разбить: — Оставишь этот особняк для… Аки? — впервые позволяя себе назвать этого ребёнка не полным именем, а нежным сокращением, которым его назвал Мидория. Тот обернулся, словно услышал что-то удивительное и неожиданное, и остановился прямо на лестнице, выше мужчины на несколько ступеней. Они стояли на лестничном пролёте — маленьком, где был поставлен лишь диванчик, пару полок для книг, которые, судя по их состоянию, никто не читал, и торшер, сейчас выключенный и хорошо прочищенный от пыли нанятыми уборщиками. Бакуго тоже остановился, смотря на омегу снизу вверх, ожидая ответа, который сейчас выбивал в его сердце какие-то юношеские кульбиты. «Почему я так переживаю, чёрт возьми?» — Да. Да, Катцуки. Для Аки. — ответил Мидория, приулыбнувшись и спустившись на пару ступеней вниз, стоя теперь прямо перед лицом Бакуго и подняв руку к мужской, колючей от щетины щеке, — Я хочу, чтобы он увидел это место теми же глазами, которыми когда-то смотрел на него я. Только уже без камер и этой тишины. — Но ты ведь любишь тишину? — рискнул спросить Бакуго, подставляясь лицом под нежные поглаживания бледной кожи, не скрытой сейчас перчатками. С ним наедине в последнее время Мидория стал их снимать. Словно негласно давая им обоих разрешение на прикосновения. — Люблю. — просто ответил он, слегка склонив голову. Их губы оказались в нескольких сантиметрах, а глаза тонули друг в друге, как джунгли в огне, — Но тишина, которую я хочу подарить моему ребёнку… — на мгновение Мидория задумался, — …она должна быть безопасной и тёплой. Чтобы он хотел вернуться в неё даже когда вырастет, а не убежать, как только появится возможность. «Как когда-то сделал я.» — горько промелькнуло где-то на подкорке сознания. Бакуго уловил эту искру и приблизился ещё ближе, теперь чувствуя чужое дыхание у себя на губах и видя, как изумрудные радужки уставились на него с расширенными зрачками. — Ему десяти нет ещё. — прошептал Бакуго, слегка наклоняя голову набок, — Не спеши провожать его во взрослую жизнь, Изуку. — Привычка. — ответили ему, и это вызвало лёгкую улыбку, затрепетавшую между миллиметром, разделявшим их губы. — Плохие привычки нужно искоренять. — который он закрыл одним импульсом вперёд, — Я помогу. Их губы соприкоснулись почти беззвучно. Бакуго чувствовал, как дрожь от кончиков пальцев Изуку, всё ещё лежащих на его щеке, перешла в их соединение — и это сделало их поцелуй ещё теплее. Он не углублял его сразу — нет, сейчас это было ни к месту, — он лишь сделал один шаг наверх, сравнявшись с омегой, и аккуратно повёл его в сторону стены, которая прилагала к лестнице и теперь стала их общей опорой. Рука невесомо обхватила знакомый изгиб талии в белых одеждах, а вторая согнулась в локте и оперлась на твёрдую поверхность, чуть выше тёмной макушки. «Он на вкус, как вишня.» — подумалось альфе, и он всё же проник языком в приоткрывшийся рот, постепенно раскрывая всю сладость их поцелуя. Нога сама по себе подалась чуть вперёд и ненавязчиво раздвинула бёдра, отчего Мидория усмехнулся прямо в поцелуй и слегка прикусил нижнюю губу своему мужчине, который уже успел пару раз потереть бедром вкрадчиво и настойчиво. Его пальцы на виске Бакуго дрогнули, но не отстранились, а, наоборот, скользнули в пшеничные волосы, удерживая его ближе, но мгновение спустя почувствовал, как альфа дрогнул. Дрожь была иной — не от нежности. Бакуго углубил поцелуй ещё пуще, желая насытиться мягкими доверчивыми губами, но внезапно ощутил, как собственные клыки заострились, недвусмысленно крича о его внутреннем желании заклеймить этого человека своим, но сейчас они лишь болезненно скользнули по чужой губе. Его принц едва слышимо промычал в поцелуй, и это заставило альфу тут же оторваться от него и глазами найти небольшую ранку на нижней губе. Не такую, как у него, чисто покрасневшую от страсти — а кровоточащую. Напоминающую, по какому тонкому лезвию он сейчас ходит. «Чёрт…» — выругался он мысленно и, стиснув зубы, оторвался ещё на пару сантиметров, тяжело дыша. И видя, как Мидория так же глотает воздух, смотря на него нечитаемым, но понимающим взглядом — он понял причину. Понял, почему он остановился. Это заставило Бакуго склониться и прижаться лбом к чужому лбу, стараясь хоть так унять звенящую в жилах дрожь рук, которую Бакуго попытался скрыть, сильнее сжав чужую талию, пока дыхание срывалось, а сердце било в рёбра, требуя продолжения. Но разум знал, что ещё шаг — и он сорвётся. А он не имел права срываться. Не сейчас. Изуку не отстранился. Наоборот — его ладонь в чужих мягких волосах сжалась чуть сильнее, не позволяя мужчине опустить голову или отвернуться. Он видел его клыки — они оба это знали. Видел, как яростно горят алые вспышки в распахнутых глазах, и видел каких усилий альфе стоило отстраниться, едва ли он почувствовал, что сделал ему больно. И неважно, что боль вызывала лишь маленькая ранка на его губе. Бакуго с усилием сделал ещё шаг назад, стиснув кулаки, отводя взгляд в сторону, чтобы не поддаться снова и чтобы не видеть этот малахитовый взор, прочитавший его намерения за секунды. Бакуго не было стыдно за то, что брюнет узнал, как сильно он желает сейчас прижать его к этой стене снова, раздеть и хорошенько заниматься им несколько часов без передышки — нет. Ему было стыдно, что он сделал ему больно. — Чёрт… — едва слышно сорвалось теперь уже с поджатых губ, но Мидория услышал это и, чуть коснувшись пальцами своей раненной губы, неожиданно улыбнулся — устало, тихо, но тепло. — Пошли, — мягко произнёс он, — я покажу тебе дом и… свою детскую комнату. Бакуго замер и встретился с ним взглядом, и, не позволив себе сказать и слова — кивнул, пока его ладонь, ещё недавно жадная и требовательная, теперь мягко скользнула по белой ткани на талии, задержавшись там на мгновение, словно прощаясь с тем, чего он себе не позволил. А потом он убрал её и просто пошёл за ним — стараясь не обращать внимание на то, как тяжелы были шаги, что отдавались в груди. И как взгляд неотрывно ловил очертания утончённой спины, изгиба талии и бёдер, где в каждом движении, в каждом дыхании пряталось то, что он не смог выразить словами. Разве что сердце, всё ещё колотящееся в бешеном ритме, выдавало правду, которую прикусили дважды.