Мираж моих воспоминаний

Слышу зов родных мне врат, там, где весь мир был мне рад,

где в тени искал твой взгляд, но находил лишь тень, изволь.

Я, выросший средь этих страз, как неограненный алмаз.

Запомнил цвет твоих я глаз, но от их миража меня уволь.

То, что открылось взору слегка не соответствовало ожиданиям Бакуго, когда тот услышал о «детской комнате», по сути, некогда маленького «молодого Господина», просто в современной обёртке. Как ни крути, но его принц действительно в какой-то мере был «принцем», и за таким высоким статусом мужчина ожидал увидеть спальню с царским размахом в стиле, возможно, неоклассицизма с некоторыми пятнышками юношеской непосредственности, но… когда он переступил порог комнаты — он увидел скорее коморку, явно некогда щедро обставленную бытовой мелочёвкой да фигурками, а сейчас пустующую за ненадобностью. Здесь сохранилось немногое. И Мидория вещал об этом, ходя по комнате и показывая полупустые углы, говоря: — Вот тут был стеллаж с моей коллекцией гоночных машинок, — и, делая непроизвольный взмах рукой, тут же оборачивался, ностальгически смотря на тумбу с поставленным дутым телевизором на ней, всё ещё работающим, но теперь его экран и корпус был накрыт тканевой салфеткой, по которой он похлопал, — А здесь, как видишь, стоит потрёпанный Бруно. Мой союзник по ночам. На нём очень атмосферно смотреть гоночные национальные заезды. И он почти не шумит при работе. — И часто ты смотрел их вместо того, чтобы спать? — усмехнулся Бакуго, опираясь бедром о стену рядом. — Почти каждую ночь… — беззвучно фыркнул Мидория, с нежностью снимая салфетку с экрана монитора и приседая на корточки, — Мне нравилось притворяться, что эти трассы — моя дорога, и однажды я тоже вырвусь куда-то дальше. Далеко за её пределы. Он, казалось, рассматривал своё лицо в почерневшем экране, словно пытаясь увидеть отражение того, кто любил «притворяться». Он начал рассказывать о десятках бессонных ночей, которые провёл за этим небольшим Бруно, о том, как быстро прятал следы преступления и притворялся спящим, если слышал чьи-то шаги, о том, как до автоматизма проработал процесс «складывания и выключения», чтобы в считанные минуты уметь привести комнату в первоначальный вид. Истории об этом были страстными, горячими и бурлящими, как кровь того, кто их прожил и делал всё, чтобы даже такое маленькое проявление его свободы осталось с ним. Бакуго слушал не отвлекаясь, когда истории затихли, сменившись насыщенным молчанием и лёгким перекатом стрелок на настенных часах, которые так сочетались с тихим: — Сейчас, наверное, сигнал уже не ловит. Телевидение всё же немного в прошлом. — сказанным скорее для себя — Бакуго сел рядом с омегой на корточки, рассматривая с нового ракурса потрёпанный временем телевизор. — Он милый. «Как и ты.» Изуку невольно скосил взгляд на мужчину, который, не глядя на него, забавно сгорбился, пытаясь усесться так же — свернувшись рогаликом, насколько позволяли его габариты. Из уст вырвалось непроизвольное фырканье, которое Мидория тут же попытался скрыть ладонью, но его глаза продолжали смеяться, даже встретившись с алыми радужками. Те потеплели, видя придушенный, но искренний смех. — Впрочем, тут мало интересного. — уже более оживлённо продолжил Мидория, — Большинство вещей растерялось за время, что-то сломалось, что-то продали… — осматривая комнату ещё раз, не вставая, и останавливаясь на потрёпанном раскладном диванчике, где он спал раньше, отказавшись от огромной роскошной кровати, — А это мелочи, которые остались. — Мелочи, из-за которых мой принц потом станет сбегать из дома, как последний бунтарь? — улыбнулся мужчина и игриво склонился плечом к плечу брюнета, мягко стукнувшись об него и услышав возмущённое: — Да ну тебя, я был подростком. «Не просто подростком. Мечтателем.» — Бакуго придвинулся на корточках ещё ближе и склонил свою голову на чужую макушку, слегка потеревшись щекой о волнистые пряди, которые тут же наэлектризовались. — И всё же мог сбегать отсюда. — прошептал он, задумчиво смотря на омегу через экран Бруно, — Из дома, наполненного камерами видеонаблюдения, и, по сути, прямо из-под носа своего отца, — видя, как от его слов острый взгляд распахивается от изумления, а после заслоняется дымкой задумчивости и лёгкой иронии. — Твои намёки… — фыркнули у него под ухом, — но да, ты прав. Я не особо задумывался над этим раньше, но сейчас думаю, что отец действительно знал о моих гоночных пристрастиях. Знал и молчал. — но тон, коим это было сказано, казался серьёзным и слегка уставшим. Вечные мысли и анализ минувших событий выматывают, но на этот раз Бакуго не стал прекращать этот поток. Нет. Он хотел сделать акцент на другом. На том, что ему самому не давало покоя. — Точнее просто утаивал. — и, пожав плечами, поцеловал тёмную макушку, лёгким тоном говоря что-то, что звучало скорее как приговор, — Представляю, что бы было, если пресса узнала бы, что наследник семьи Мидория — нелегальный гонщик. Эту новость разорвали бы. — А потом разорвали бы и «Забытую трассу». — и омега уловил его тон, кивая в согласии, — Но… — но поджал губы, уводя взгляд от отражения в телевизоре в сторону единственного окна в комнате, — мне интересно, почему он мне не говорил, что знает об этом? Бакуго видел, как падает свет на бледный профиль, смотревший сквозь стекло и незамысловатые бордовые занавески. Как руки с тонкими длинными пальцами стучат по дорогому паркету, как задумчивая барабанная дробь, а по лицу пробегает тень чего-то острого и неприятного — чего-то, что на фоне недавнего материнского поступка слышится ещё более тоскливым реквием. Но Мидория молчал. Долго, пока сам Бакуго, аккуратно приобнимая его за плечи, не прошептал ему прямо на ухо: — Потому что тогда ты перестал бы чувствовать даже эти крохи свободы? — чувствуя, как холодное тело вздрагивает, словно он нашёл на нём акупунктурную точку, — Понял бы, что «всевидящее Око» отца нависает над тобой везде и, возможно, не набрался бы смелости в будущем открыть свою компанию и выйти из-под его крыла. — и после этих слов Мидория и вовсе замер, а потом озадачено повернул к нему голову, встретив его взгляд лицом к лицу. — То есть… ты думаешь, что он хотел научить меня… сбегать? — эта мысль, казалось, впервые возникла в голове того, кто неуверенно фыркнул, но так и не смог отмести её в сторону, — Это странно, я ведь его единственный наследник. Уж слишком правдоподобной она была. Слишком неожиданно очевидной в своей, на первый взгляд, абсурдной ипостаси. Бакуго видел это замешательство, чувствовал его буквально кончиками пальцев, когда прикоснулся тыльной стороной ладони о выраженные бледные скулы, затемнённые веснушками, словно брызгами креплёного вина. Он аккуратно отодвинул чёлку, которая волнами прикрывала правый глаз, и посмотрел в пронзительные раскосые изумруды, которые сейчас выглядели ошеломлённо и по-детски беззащитно. Чем-то напоминали глаза Акиро. — Ты — его единственный ребёнок, и он знал какая это отвественность в первую очередь для тебя быть его наследником. — рассуждал мужчина тихим голосом, — Именно поэтому он мечтал, чтобы у тебя было хоть немного свободы. — Или потому что сам мечтал сбежать. — горько усмехнулся и парировал Изуку, следя за его движениями, — Но не получилось. «Как и у меня, несмотря на все мои старания. Все дороги вели обратно.» — привычная горечь отдала кислым послевкусием вишни, которое Мидория решил не заметить. Но Бакуго словно кожей почувствовал эту мысль и, скосив глаза на фигуру рядом, решил увести разговор в сторону. Для него самого было непривычно говорить об этом, но что-то в атмосфере между ними подтолкнуло к редкой откровенности. Мужчина, слегка иронично начав, окунулся в рассказ о своём собственном подростковом времени, когда его единственными заботами были исправность его нового мотоцикла, шумные вечеринки с уймой молодёжи и красивых омег, на которых его юношеский ум реагировал возбуждением, и хорошие оценки на экзамене. Тогда ему было около шестнадцати. Сейчас все тридцать. — Знаешь… — эти воспоминания прохладой жгли изнутри, словно были чем-то непостижимо далёким в эту секунду, — меня вот моя старуха чуть ли не за ухо таскала, когда я был подростком и пропадал на мотоцикле по ночам. Хотя я просто ездил по набережной и смотрел на океан. — Я понимаю тётю Митцуки, — но нашли отклик сейчас, когда они вдвоём сидят на полу у старого телевизора и смотрят друг на друга, обсуждая дела минувших дней, словно те были вчерашними, — Если бы Акиро или Кота всю ночь катались неизвестно где, я бы тоже им уши начистил. — и тихое фырканье под боком заставило так же ухмыльнуться и встретиться лицом к лицу с зелёными глазами. «Какой же ты красивый.» — подумал Бакуго и, не сдержавшись, чмокнул парня в губы, слегка прикусывая за нижнюю, но стараясь не уйти в желание прижать омегу к полу, как в омут. Вместо этого он почти заговорщически прошептал: — Точнее завалил бы их бюрократической работой по отчётности собственной компании. — и подмигнул, как последний подросток, — Давай на чистоту. Но отчего-то в это мгновение этот жест не показался ему «неуместным» или «глупым». Нет. То, с каким взглядом, полного скрытой улыбки и веселья, на него посмотрели, а потом игриво ткнули локтем в бок… означало, что его приняли. Его слова, поведение, жест. Даже несмотря на то, что в его мужских чертах уже давно не было ничего подросткового и не осталось и крохи той бравады от шумного юноши, мчащего в шлеме по прибрежной трассе. Но, когда в его характере — иногда, как сейчас, — проявлялся этот наивный огонь — его принц лишь улыбался. Одними уголками губ, но это была самая тёплая улыбка, с которой на него когда-либо смотрели. «Он всегда меня принимал. Даже таким дурачком. И, наверное, даже не задумывался об этом.» — в глазах, напоминающих закатное пламя, мелькнула нежность, которую Мидория не заметил за своим фырканьем. — Уточнения не так важны. — махнул Мидория рукой и медленно начал вставать, чтобы показать мужчине и другие комнаты в этом огромном поместье. Которое было тихим, как гладь озера, и почему-то бесконечно одиноким. Коридоры казались нескончаемыми и крохотными одновременно. Повсюду висели солидные картины, ковры простирались на метры вперёд, а люстры горели ровным холодным светом. И вазы. То, что невозможно было не заметить, так это они. Пустые вазы, которые встречались то тут, то там вдоль многочисленных коридоров, но были абсолютно пустыми, хоть и почищенные от пыли недавно. Мидория объяснял, что эти сосуды служили для цветов и даже букетов, которые отец дарил его матери довольно часто, когда Мидория был совсем маленьким. Ему об этом рассказывал Хори-сан. — Но в конце концов… — Изуку затих, останавливаясь перед картиной, где была изображена королевская кобра, опутанная бутонами роз и такими же шиповидными стеблями, — отец перестал дарить матери хоть какие-то цветы. Наверное, устал. Остались лишь его любимые французские красные розы, которые он продолжил покупать для себя. В детстве я злился, что он перестал дарить матери цветы… теперь понимаю, что и сам не подарил бы их ей. Плечи пожались с таким смирением, что Бакуго лишь кивнул и тоже взглянул на картину, невольно вспоминая слова той женщины: «Раньше он был мягче. Доверял больше. Кивал на всё, что я ему говорила, и был хорошим мальчиком…». «Сейчас уже не «хороший мальчик», да, стерва?» — почти с чистым злорадством подумал Бакуго, не сразу отзываясь на бархатный голос, который спокойно обволок его, как медовая патока, в то время как изумруды так и не отвлеклись от картины, висевшей перед ними. — Знаешь, иногда я смотрю на все эти картины, ковры, резные ручки, думаю… — Бакуго видел, как его принц сделал один шаг ближе к картине и протянул руку к резной раме, не дотрагиваясь до неё, — если моему отцу было необходимо столько визуального шума, чтобы просто жить, то был ли он счастлив хоть когда-нибудь за последние годы? — и, сжав её в кулак, нежно провёл подушечками пальцев по стеклу, защищавшему полотно. Эти слова замерли меж ними, как первый иней. На первый взгляд — лёгкий и прохладный, но стоило дотронуться пальцем, как кожу тут же обжигал холод поставленного вопроса, которым раньше, казалось, никто даже не думал задаваться. Даже он — собственный сын. Мидория редко думал о счастье своего отца. Ему казалось, что если тот так отвратительно относится к его матери, то любую проблему или боль он автоматически заслуживает, как любой «плохой человек». И мать только взращивала в нём такие мысли. После услышанного недавно… он начал осознавать почему. Нетрудно догадаться, зачем «женщине, которая дала ему всё», хотелось получить взамен то же самое — всё, но уже только для себя одной. Она просто собственница. Сказал бы он раньше. «Я просто для неё, как разменная монета, которая слишком ценная, чтобы отдать её окончательно, и слишком ненужная, чтобы беречь по-настоящему.» — выдохнул он сейчас, невольно напрягаясь неожиданному, но смягчённому тембром ответу. — По крайней мере, он был счастлив единожды. Когда ты родился. — и этот ответ позабавил его. — То есть… — протянул Мидория и обернулся, из-за чего солнце из окна промелькнуло прямо в малахитовых радужках, — почти двадцать семь лет назад? — а губы тронула натянутая улыбка, отчего Бакуго невольно сдвинул брови. — Каждый день после. — возразил мужчина, — Я думаю, он был рад просто наблюдать, как ты растёшь. Те же твои гонки, открытие компании, успехи и поражения, выход из… — и на секунду замялся, продолжив тише, — тюрьмы. Он был рад видеть, как его мальчик становится мужчиной. «Мальчик становится мужчиной.» — эти слова засели в голове, как неразорванная бомба. Они задели в недавно раненом сердце струну поглубже, чем хотелось бы. Мать всегда видела в нём удобного мальчика. Она сказала это прямым текстом тогда — в глаза Бакуго, не зная, что её сын слышит эти речи с первых уст. И наверняка она не сказала ещё очень многое, что Мидория хотел бы услышать и одновременно с этим не хотел бы слышать никогда, если бы представилась такая возможность. Но при всём этом… Да, для неё он мальчик. И, кажется, несмотря на все его достижения и грехи — она до сих пор видит в нём только его, но отец… «Кажется, начал видеть во мне юношу слишком рано. А возможно, я сам слишком рано им стал.» — на лице так и не появилась даже горькая улыбка, наоборот — оно стало ещё более задумчивым и нечитаемым. Мальчик…? Был ли он когда-то перед ней просто маленьким сыном, а не тем, кого можно использовать ради чего-то и для своей выгоды? Мидории казалось, что нет. Не был. Никогда. Раньше он обманывался, специально закрывал глаза на её жесты, которых не потерпел бы ни от кого другого, но ей спускал с рук всякий раз, попутно всегда снисходительно умалчивая о её проделках за спиной отца перед последним, прикрывая своей спиной от праведного гнева её собственного мужа. Который, да, не гнушался применить физическое насилие за каждую проделку. Он был уверен, что отец в итоге узнавал о каждой из них. Сейчас омега мог гарантировать это. И самое отвратительное, что тот никогда не делал ему выговор о том, что он прикрывает мать в самых неприглядных деяниях. Никогда не стыдил за то, что Мидория ломал его дорогие сигареты пачками, наступая на них каблуком и размазывая по паркету табак, стоящий не один десяток долларов. Как будто он понимал, что ребёнок просто пытается остановить его. Но он не остановился. Не смог. Не захотел. И он… даже толком не ругал его, когда маленький он выпроваживал любовниц из дома, запугивая сказками о собственном отце. Какая мерзкая правда. «А может… он наоборот всегда видел во мне маленького сына? Проказника, который невинно шкодничает, но «во благо»?» Мидория хотел бы задать этот вопрос отцу прямо сейчас. Набрать номер. Дождаться, пока тот подымет трубку. Поговорить. Долго-долго. Но он помнил о долгих гудках той ночью, когда он чуть не сломался в собственной машине, стоящей на светофоре, и помнил как сейчас это бездушное «абонент недоступен». Больше не доступен. — Как я сейчас рад наблюдать за взрослением Акиро, да? — Бакуго наблюдал за молчанием брюнета пристальнее обычного, сразу уловив, как прокисла вишня, — Сейчас… я могу это понять, да, но после случившегося и того, что я узнал об… этой женщине… — Мидория скривился, ещё самолично не привыкнув к тому, чтобы так называть свою мать, но вернуться к «матери» или, тем более, к «маме» — он не мог, — У меня столько вопросов, которые я хотел бы ему задать. Да даже просто по-человечески поговорить с ним. Без её призрака между нами. Но… — и лишь горько усмехнулся и махнул рукой, показывая на место вокруг и словно говоря этим: «Это невозможно. Его здесь больше нет.» — Он не ответит, но… — мужчина сделал шаг к нему и остановился прямо за его спиной, прикасаясь всем телом к напряжённым лопаткам, — он услышит. — …Иногда хочется услышать голос, Катцуки. — и те как по команде устало опустились, пока Мидория выдохнул, — Чтобы просто вспомнить, как говорил другой человек, как гримасничал на твои глупые идеи, как хмурился на безумные решения и как смеялся от результатов. Чтобы иметь возможность… — Мидория резко замолчал и ощутил, как собственные глаза наливаются слезами, а чьи-то руки приобнимают его за талию, притягивая назад — к теплу другого тела, — рассказать о том, что не успел. Спросить о том, о чём раньше даже не задумывался. Потому что не знал. Бакуго держал его в объятиях чуть больше минуты, чтобы после тихо спросить, целуя в висок и вновь смотря на картину: — На самом деле, ты всегда любил его, да? В ответ было сказано лишь молчание и резкий вздох. — Он тоже тебя любил, Изуку. И любит. — Любит? — язвительно фыркнул брюнет, но прозвучало это надломлено, — Сейчас? После всего, что я…? — Всегда. — заверил его Бакуго. Они вновь всмотрелись в портретное полотно перед ними. Там был изображён Мидория-старший, который сидел в кресле и держал на руках маленького ребёнка. Совсем кроху, замотанного в пелёнку со змейками и смотрящего такими счастливыми зелёными глазками и беззубой улыбкой прямо на них. Хизаши беззаботно улыбался. А «той женщины»… на картине не было. И пока живые смотрели на мёртвых — на полотне жизнь осталась только в улыбке младенца.

***

Решение остаться переночевать в семейном доме — было логичным и ожидаемым завершением, хотя и омрачённым той картиной, которая так и осталась безлико висеть в коридоре, но в этот раз выглядела более настоящей. Было уже слишком поздно, чтобы ехать через загородную трассу обратно в город, да и ни у кого не было лишних сил, чтобы сесть за руль и потратить пару часов — и это в лучшем случае — только на дорогу. Благо, с собой они взяли минимальный набор еды, сам дом был чист после недавней службы клининга, а в старых шкафах кое-где ещё оставалась старая одежда, которой можно было воспользоваться, как временной заменой своей уличной. — Вот и наш «дачный» гардероб, — провозгласил омега, вытаскивая из добротного деревянного шкафа, стоящего в бывшей спальне отца, несколько одежд, — Держи. Вы с отцом не особо отличаетесь в параметрах, так что должно быть в пору. Бакуго взял в руки предложенное и осмотрел, внутренне успевая заворчать на самого себя за то, что он не прихватил с собой ничего из своего шкафа, прежде чем без лишних слов примерить на себя чёрную футболку и домашние брюки — насквозь пропахшие лёгкой пылью и стойким запахом горького шоколада. Феромоны Хизаши буквально въелись в ткань, а значит, он очень часто носил эти вещи. Но думать об этом сейчас — Бакуго не мог. Да и зачем, если горький шоколад выветрился сразу же, как только в ткань стал проникать цветочный мёд и ореховый бренди? — Как на меня шили. — Не зазнавайся. — фыркнул Мидория, слегка взлохматив светлые волосы на высокой макушке, пока Бакуго разглядывал себя в зеркале. Секунда. И мужчина последовал за ним, как на невидимом поводке. Мидория лишь единожды обернулся на него с лёгким вопросом, но всё равно последовал дальше на кухню, чтобы сотворить им лёгкий перекус. Сперва ужин, после — принятие душа, в течение которого Бакуго зачем-то простоял всё время под дверью, словно охраняя вышедшего из ванны Мидорию от каких-то несуществующих демонов. Потом общий шаг в сторону отцовской спальни, которая была самой большой в этом доме и в которой отец, в большинстве своём, спал либо сам, либо… с любовницами. Мать почти не заходила в личную комнату отца. По крайней время, в тот период жизни, когда Мидория был уже достаточно взрослым, чтобы понимать, что между родителями ничего нежного точно не осталось. И вот они почти подошли к двери, Изуку занёс руку для того, чтобы отворить дверную ручку, как на его плечи сперва невесомо, а после и вполне ощутимо легли широкие мужские ладони, непроизвольно начинающие массировать его круговыми движениями. Мидория так и замер с протянутой рукой, невольно сосредотачивая внимание на неожиданном жесте, пока эти самые руки медленно не скользнули с плеч вниз, по грудной клетке, прижимая его спину к крепкой и горячей груди. Слишком горячей. — Катцуки…? — настороженно спросил Мидория, чувствуя, как чужие горячие пальцы стали гипнотически водить по его коже чуть ниже ключиц. — М? — Всё хорошо? — невинный ответ не успокоил, и Мидория напрягся ещё больше, улавливая в пряных феромонах своего мужчины… что-то знакомое ещё с того дня, когда этот дурачок в полусознательном состоянии признался ему в любви на кухне. — Да, прекрасно. Ты… — Изуку замер, — вкусно пахнешь. — и резко обернулся прямо в мужских объятьях. Перед ним предстало знакомое, островатое лицо, но в этот раз оно было чуть покрасневшем и словно с лёгкой отдышкой, как если бы Бакуго пробежал перед этим свою солидную утреннюю пробежку. Светлые короткие волосы альфы были чуть вспотевшие к вискам, а тонкие губы — приоткрыты, словно мечтавшие поймать больше воздуха. Или… больше вишни, которая неосознанно стала приправляться виски, словно инстинктивно чувствуя то, что Мидория видел в упор, но старался не озвучивать вслух. — …Ты горишь. — резонно подметил он и положил свою ладонь на высокий смуглый лоб, — У тебя температуры случайно не-? — но его речь прервали. Одним лишь отрицательным кивком головы будто читали его, как открытую книгу, где страницы повторялись, но почему-то вызывали не раздражение, как у большинства, а умиление этой старой игре в кошки-мышки. Словно любимая книга осталась точно такой же, как и при первом своём прочтении, несмотря на пожелтевшие страницы и следы любви на ней. Словно её сюжет, столь понравившийся однажды — теперь был самым любимым и трепетным сюжетом, пусть и выученным наизусть. — Глупости опять по привычке спрашиваешь, Изуку? — фыркнул альфа, и его руки, минуту назад лежавшие на его лопатках, спустились к прогибу талии, — Мы ведь оба знаем, что я не болен. Но, признаюсь честно… не думал, что это состояние настигнет меня так быстро. Я ведь принимал таблетки… но, видимо, моему организму до лампочки мои попытки его обуздать. — Но ты пока весьма здраво мыслишь для альфы в твоём положении. — это замечание заставило мужчину рассмеяться настоящим грудным смехом и упереться лбом о фарфоровый лоб Мидории, пока последний не сводил с него своего малахитового взгляда. — Это потому что со мной моя вишня. — тихо признался мужчина, словно объясняя что-то очевидное, — Ты облегчаешь и… — и, замерев, чмокнул брюнета в губы, — соблазняешь одновременно. Мидория застыл на секунду, а после смущённо фыркнул, отводя взгляд в темноту коридора, чтобы отвлечься от того, как Бакуго наклонился к его шее, шумно вдыхая вишнёвый сладкий аромат, который непроизвольно стелился шлейфом, пытаясь успокоить разбушевавшиеся гормоны. И, очевидно, это не возымело того эффекта, которого Мидория хотел бы добиться — он чувствовал, что тело Катцуки всё ещё горит, как на углях, и это заставило его вернуть взгляд обратно к смуглому лицу, пристально смотрящему на него с какой-то обречённой нежностью и виной одновременно. — Ну прости уж. Нам нужно теперь думать, что с этим делать. — Мидория попытался взять мужчину за руку, как тот вдруг покачнулся, тихо выругавшись себе под нос, — Катцуки! — Чёрт… Голова болит… — это были последние слова перед тем, как брюнет, решительно перехватив инициативу, повёл шатающегося альфу в их спальню, твёрдо сказав: — Пошли внутрь. «Маленький командир.» — с затаённой мягкостью фыркнул Бакуго, но послушно последовал за прохладной фигурой, которая подхватила его руку и подставила своё плечо, стремясь довести его до мягкого и холодного матраса. Лишь на мгновение он заметил, как низкая фигура перед ним запнулась, стоя около входа в «супружескую» спальню своих родителей, которая по сути была порочной спальней отца, где тот часто проводил время с любовницами. На секунду — на одну лишь секунду — Мидории показалось отвратительным приводить сюда Бакуго в таком состоянии. После того, что здесь было? После ночей измен, которые здешние стены, он уверен, до сих пор хранили в своей памяти? Но… «Он не в состоянии прямо сейчас идти в гостевую или в другую комнату. Он слишком слаб.» — стиснув зубы, Мидория сдержал порыв обернуться на мужчину, стоящего сзади, по правую сторону от него. Нет. Он не должен сомневаться. «Его здоровье превыше этих призраков.» — Он ещё не знал, что эта мысль не уйдёт просто так. Тело горело и, казалось, накаливалось этим жаром с невообразимой скоростью — мужчина чувствовал это каждым своим неровным вдохом и болезненным стоном, который он никогда не отпустил бы вслух при ком-то другом. Но рядом был его принц. Его любовь, которая тут же подняла своё лицо к нему и сощурилась глазами, словно пытаясь прочитать в алых радужках причину этого звука, который эхом отозвался в пустоте комнаты. Бакуго, опираясь на него, сделал несколько неуверенных шагов вглубь, к массивной кровати, и рухнул на прохладный шёлк покрывала. В ушах звенело, словно ему нарочно льют ультразвуком в ушные перепонки. Он лежал, закинув руку на лоб, грудь тяжело вздымаясь. Каждый вздох был шумным, прерывистым, а воздух в комнате густел, пропитываясь пряным, обжигающим бренди — напряжённым и болезненным, в котором отчётливо читалась не просто страсть, а животная, неистовая потребность. И Мидория видел её. Видел смуглую кожу, покрывшуюся испариной, напряжённые мышцы шеи, судорожно сжатые кулаки. И это было не просто желание и даже не демонстрация биологической нужды, нет… Он видел борьбу. Бакуго сражался с самим собой. Он старался дышать глубже, но дыхание сбивалось, пытался смотреть куда угодно, но не на омегу, стоящего в шаге от кровати, но алые глаза, как прицел, всегда цеплялись за спокойную фигуру рядом. Он был всё тем же любящим его мужчиной, который, несмотря на все крики организма о том, чтобы он сейчас встал и набросился на него, повалив в кровать — выбирал лежать. Будто ждал, что его… принц — подойдёт к нему сам. «Он… мучается из-за меня.» — с обжигающей ясностью заключил брюнет и тут же, как стрелой, в голове пролетела мысль, — «Или ради меня?» — Катцуки, — его голос прозвучал тише шороха, но в гулкой тишине он отозвался, как выстрел. Алые глаза, прикрытые от усилия, открылись, чтобы встретиться с его взглядом. В них не было привычной уверенности — даже капли. Сейчас там пылал тот же огонь, что и в теле, но сквозь него пробивалась редкая, почти детская уязвимость. Мидория сделал шаг вперёд. Не колеблясь и не сомневаясь. Холодный паркет сменился мягким ворсом ковра под его босыми ногами, а домашние тапочки были брошены куда-то в сторону. Он медленно опустился на край кровати, ощущая, как матрас прогнулся под его весом, приблизив его к неподвижному мужчине, не сводящему с него алых глаз. Тот лежал, пока сквозь занавесь слабо пробивался лунный свет и ложился на разгорячённую кожу, которую так и хотелось охладить. Избавить от этого страдания. Рука сама потянулась вперёд, чтобы коснуться влажного виска, отодвинуть светлые, прилипшие ко лбу пряди, где кожа была неестественно обжигающей и пульсирующей, а после спуститься вниз — к короткой светлой щетине. И это холодное прикосновение, прохладное и твёрдое, стало тем якорем, который, казалось, искал Бакуго. Альфа резко, почти судорожно выдохнул, и его собственная рука накрыла бледную ладонь на своей щеке, прижимая её сильнее, вжимая в кожу, словно пытаясь вобрать в себя это чувство, пока его собственные пальцы дрожали. — Твои руки… всегда такие прохладные, — пробормотал он, и его губы коснулись внутренней стороны ладони омеги, влажным, горячим поцелуем, заставив того вздрогнуть. — Как будто… vous portez des morceaux de glace au lieu d'os «ты носишь кусочки льда вместо костей. — C'est peut-être vrai. «Возможно, так оно и есть.» — и улыбнуться на неуклюжую шутку своего возлюбленного, который вновь болезненно простонал и заставил тут же напрячься. — Дьявол… — выдохнул Бакуго, с трудом приподнимаясь на локтях. Мир на мгновение поплыл, но спустя пару секунд снова обрёл чёткость, упираясь лбом в плечо Изуку. — Изуку… подойди ближе. Смуглые руки неосознанно потянулись к источнику прохлады и сладкой вишни, и Мидория позволил обнять себя за талию, притянуть ближе и погрузить тёплое дыхание в изгиб своей шеи, на мгновение замирая в такой уязвимой позиции. В которой, однако, не было и намёка на нетерпение. Бакуго не целовал, не кусал — просто дышал им, вбирая полные лёгкие и выдыхая, из-за чего волнистые волосы брюнета трепетали и щекотали их обоих. Но Бакуго не замечал этого, продолжая вдыхать родной запах, который и успокаивал, и заставлял кровь бежать быстрее и неосознанно возбуждаться лишь от мысли, что человек в его объятиях — его возлюбленный, который даже не попытался убежать от него в такой неопределённой ситуации. Как наверняка сделали бы многие. Наоборот — бледные руки обвили его голову, а пальцы вплетаясь в светлые, влажные от пота волосы и стали разбирать их на пряди. — Дыши, — прошептал бархатный голос ему в ухо и дрогнул, когда мужчина, всё же не сдержавшись, прижался губами к шее чуть ниже челюсти, — Ты уверен, что тебе не нужны лекарства? Выглядит, как чистая лихорадка. — Они не помогут, — честно ответив, Бакуго поднял глаза к малахитам, которые обеспокоенно осматривали его лицо. И от одного вида этой заботливой озабоченности на сердце потеплело, — Но ты… можешь помочь. Я не настаиваю, но… — голос на мгновение замолк, и мужчина тихо произнёс, выискивая ответ в зелёных глазах раньше, чем тот соскользнул бы с родных губ, — мне нужно услышать твой ответ, пока я ещё могу его услышать. Ответом стало едва слышимое фырканье, словно кто-то услышал что-то наивное и умилительное одновременно. — Ты думаешь, я бы стал сидеть здесь, если бы не был готов тебе «помочь»? — Мидория наклонился ближе к лицу альфы, с виска которого стекал холодный пот, — Влюблённый дурачок. Какой же ты… — малахиты обводили взором эту картину, и что-то в их сердцевине смягчалось. И Бакуго видел это. Мало того, он чувствовал, как на эту сокращающуюся близость реагирует его нестабильное тело. Жаром, которое сейчас разрывало его на куски, вызывая желание метаться по прохладным простыням то ли в агонии, то ли в желании. Телом, что ощущало близкое присутствие своего омеги и соответственно отвечало возбуждением, которое явственно проявлялось под тканью домашних штанов, теперь насквозь пропахших мёдом и бренди. Разумом, который пытался держать поводья рассудка, чтобы приглушать желание просто несколько часов заниматься сексом, лишь бы заглушить эту безмолвную агонию. «Но передо мной он… Я не могу так. Он может не понимать, чем рискует — соглашаясь.» — именно эта оформившееся мысль в голове заставила стиснуть зубы и почти уязвимо прошептать: — Pas besoin, Izuku, ça pourrait en provoquer d'autres- «Не нужно, Изуку, это может спровоцировать больший-» — Tais-toi, Katsuki. «Замолчи, Катцуки.» — и замереть, когда его с усталым выдохом прервали, — Aujourd'hui, je vous «aide», vous vous souvenez? «Сегодня я тебе «помогаю», помнишь?» Мужчина резко закрыл глаза, а потом что-то внутри него заставило так же резко открыть их и впиться взглядом в оголённый участок шеи. Прохладный. Манящий. И такой… вкусный. Как вишнёвая настойка и любимый пирог. — Я могу случайно… — «Пометить тебя» — договорили его глаза, когда язык запнулся, боясь сказать это вслух. Он. Боялся. Сказать. Это. Вслух. Потому что это звучало как предательство. Сейчас во власти инстинктов и вторичных рефлексов — они могли переступить ту грань, которую было слишком рано и опрометчиво переступать. Только недавно он осмелился наконец вслух сказать о своей любви, и вот сейчас, когда они на хрупком льду между прошлым и будущим — скреплять их отношения таким животным способом? Зная, что это может ранить его принца? Навсегда связать его с ним, что могло стать путами, если эта метка будет не желанная. Или, что ещё хуже — заставить омегу потом ходить к пластическим хирургам и проходить гормональную терапию? Его принц…? Его Изуку? «Из-за моего же блядского эгоизма?!» — взревело внутри, словно от разрыва бомбы и собственной уязвимости перед природой. — Нам нужно учитывать, что я могу случайно навредить тебе слишком сильно, и это… — Бакуго редко запинался, настолько редко, что Мидория впервые слышал от него настолько неуверенную речь, — повлечёт за собой некие последствия, которые будет сложно контролировать. Они не необратимые, но всё же их удаление может- Брюнет молча выслушивал эти слова, всматриваясь в лицо перед собой и в глаза, которые будто стыдливо были опущены вниз, словно боялись и желали одновременно увидеть его реакцию. Он никогда не видел Бакуго таким. Никогда. И видеть этого мужчину сейчас — таким разбитым из-за очевидного страха сделать ему больно… «Возможно, я всё-таки умею выбирать достойных мужчин…? Возможно… ты — был моим самым искренним и честным выбором в жизни.» — Мидория не смог сдержать в себе тёплую улыбку и твёрдо оборвал бормотание мужчины одним ровным: — Non. Vous ne pouvez pas. «Нет. Не можешь.» — уверенно дополненным простым и намеренно произнесённым французским, — Tu m'aimes, n'est-ce pas. «Ты ведь любишь меня.» — который перетёк в признательный и нежный шёпот, словно ему признавались в чём-то невозможном и желанном одновременно, — Et les gens qu'on aime… ne sont jamais blessés, pas vrai? »А любимым людям… никогда не сделают больно, верно?» Бакуго замер на этих словах и поднял свой взгляд вверх, всматриваясь в лицо, которое вновь наклонилось к нему, но в этот раз чтобы невесомо поцеловать приоткрытые он жара и шока губы. Он не смог ответить. Не на эти слова, которые, несмотря на свою твёрдость в тембре — прозвучали почти как детская уверенность, наконец раскопанная из-под завалов многолетнего льда. Последнее, что Бакуго сделает, прежде чем ночь поглотит их — приподнимется и поцелует возлюбленного в ответ, словно обещая и подтверждая: «Со мной ты в безопасности, mon cher prince bien-aimé "мой дорогой любимый принц".» — но этот мягкий и медленный поцелуй совсем скоро разгорится пожаром.