Зарисовки с синих страниц

      Белые волосы и светлая кожа в кривом стекольном отражении. Он кажется почти прозрачным даже самому себе. Прозрачным, незаметным, пустым. Даже шрам и чёрная рука делу сейчас не помогают. Он будто распадается на осколки здесь и сейчас. Он бы даже усомнился в том, а жив ли он всё ещё, если бы не все те проблемы, свалившиеся на его голову. Хотелось бы, чтобы кто-то решил их все, пока он, свернувшись в калачик под одеялом, отоспался хотя бы немного. Но никто не придёт и не поможет, как бы он этого не хотел, какие бы сигналы в космос не посылал и где бы не кричал о том, что ему плохо, больно и тяжело. Да и кричать об этом он не собирается. Лишь сильнее стискивает зубы, мотает головой и идёт дальше, даже если ноги стёрты в кровь, а сил сосем не осталось. Даже если вскоре он растает как снег по весне. У Аллена Уолкера в любом случае просто нет больше выбора, да и никогда, по существу, не было. Идёшь — живёшь, стоишь — и вот в тебя уже летит камень, снаряд проклятого акума, свора бешеных плотоядных бабочек или один полоумный ной. Рядом с которым жизнь, почему-то, становится совсем немного теплее.       Тики стоит позади него и гладит руками по спине, по плечам, по судорожно дрожащим рукам, целует в макушку, трётся носом, вдыхая запах его волос, и не может остановиться. Всё говорит-говорит-говорит что-то восторженно-влюблённое, напугано-растерянное, зло-отчаянное. Но Аллен даже не вслушивается. Аллен стоит, прикрыв воспалённые глаза хрустально-прозрачными веками, и напевает выжженную на подкорке мелодию чуждой, но такой родной ему колыбельной.       Мир вокруг него вертится и переворачивается, горит сизым пламенем и кричит в предсмертной агонии. А Аллен стоит. Стоит и слушает сбивчивый, нервный шёпот и бесконечные просьбы-мольбы, слушает своё и чужое сердце, слушает отзвуки взрывов где-то за тысячи тысяч километров от них, там, где сам он никогда, наверное, не был, и где ему никогда не суждено побывать.       За окном цветёт сиренево-черёмуховый май, догорает парад какого-то скучного и серого праздника, толпа людей-нелюдей разбрасывает останки когда-то давно чего-то живого. Аллен смеётся и плачет, сгибается пополам в своём прозрачно-тщедушном тельце, где-то глубоко внутри себя. А Тики в отражении видит лишь отблеск золотых глаз и кривую усмешку.       В кольце его рук тепло и уютно. Они стоят напротив окна, залитые солнечно-пшеничным светом в облаке весенне-цветочных ароматов. А Аллена бьёт крупная дрожь. Аллен видит снег и ледяные перья подступающей метели, видит своё отражение в зеркале замёрзшей под ногами лужи. Видит искажённо-ласковую улыбку на таком знакомо-опостылевшем лице.       Неа протягивает к нему продрогшие пальцы, гладит впалые щёки и целует в лоб «своего дорогого племянника». Аллен не сопротивляется. Аллен настолько смертельно устал, что сам шагает на встречу и просит только об одном. Просит тихо, еле слышно, но так громко и чётко, что Неа только кивает головой и ерошит его волосы. Только соглашается и берёт всё на себя.       Аллен устало-блаженно улыбается. Аллен опускает руки-тени и расслабляется. Аллен тает в свете нового солнца.       Тики падает на колени перед своим Графом.