Глава 32
31 декабря 2024 г., 20:13
Всё проходит, да не всё забывается.
И. А. Бунин
Умирать во второй раз гораздо проще, чем в первый. Во второй раз нет ощущения безысходности или сковывающего страха. После стольких ошибок смерть — это облегчение. Покой. Свобода. От предрассудков, обид или чужого мнения. Когда ей было пять, мама говорила ей, что смерти не нужно бояться. Бояться нужно людей и их поступков, потому что только люди могут причинить столько боли, сколько не может причинить ни одна смерть. И маленькая Майя не боялась, потому что доверяла маме и её словам. Ведь мама же никогда плохого не посоветует, так же, да? И вот Майя умерла во второй раз, уже не надеясь проснуться. В этот раз уж точно не получится. Кромешная тьма, такая липкая, проникающая изо всех щелей, окружала плотным коконом и забивала лёгкие, заставляя неистово кашлять, задыхаться в невыносимой агонии. Подставила***
Чувствительность приходила в тело постепенно. Сначала я ощутила налившиеся свинцом и оттого совершенно неподъемные ноги, затем тупую боль где-то в районе груди и забитую чем-то противным и мокрым носоглотку. Непроизвольно дергаюсь, пытаясь вернуть телу подвижность и слышу всплеск. Знакомый всплеск воды. Я жива? Или же это всего лишь предсмертные конвульсии? Или это всего лишь пытка? Наказание перед неизбежным? Дергаюсь ещё раз, чувствуя, что кислорода катастрофически не хватает, и совершаю безумный рывок вверх. Ноги соскальзывают с гладкой поверхности и тянут обратно, пока корчащиеся в судорогах, ослабленные руки пытаются зацепиться за что-то крепкое и надёжное, но лишь скользят по чему-то холодному и безразлично гладкому. Мне очень холодно. Почему мне так холодно? Разве мертвым может быть холодно? Они же мёртвые, они же ничего, совсем ничего не чувствуют! Выдыхаю и слышу, как плещется вода. Делаю последний рывок, переворачиваясь на бок и ухватываясь за тот самый скользкий выступ. Пытаюсь открыть глаза, но чувствую лишь режущую боль. Мне надо открыть глаза. Всего лишь открыть глаза. Перед глазами пелена. Белая мутная пелена. Усилием воли промаргиваюсь и вновь слышу плеск воды. Картинка передо мной обретает очертания, но жуткий кашель не даёт сосредоточиться. Лёгкие нервно сжимаются, словно желая выпрыгнуть наружу. Я сгибаюсь, отфыркиваясь от затёкшей во все отверстия тела воды, а спина покрывается мурашками. Глаза сами собой натыкаются на железный кран. Мой старый, слегка поржавевший от старости кран, увидеть который я больше не рассчитывала никогда. Руки сами тянутся к груди, туда, откуда должен был торчать острый кончик стрелы, но находят лишь ровную гладкую кожу. Ну да, конечно. Я точно сошла с ума. Я тяжело вздохнула и потерла болевшие от огромного количества хлорированной воды глаза и медленно подтянулась на руках, чтобы сесть. Тело непроизвольно дернулось и усиленно задрожало в конвульсиях. Было слишком холодно. И страшно. Но все же холодно больше. Хотя уже через мгновение показалось, что плечам и голове стало несколько теплее, чем всему туловищу оставшемуся в воде, а это значило лишь одно, — следовало выбираться наружу. Следующим движением я села на корточки, расплескивая воду, и достала из воды потухший телефон. Хрен его знает, будет ли он функционировать в дальнейшем, но лучше было его сохранить. Пусть именно он и привёл меня ко всей этой***
Меня разбудил настырный звук дверного звонка: громкий и противный настолько, что мне уже давно хотелось его поменять. Вот только руки не доходили. Точнее я собиралась этим заняться... Когда-то... Даже узнала у одногруппника номер телефона его отца, который прекрасно разбирался в подобных вещах. Но потом я вроде бы умерла и благополучно забыла об этой мелочи, которая теперь вновь напомнила о себе столь неприятным образом. Я поморщилась и медленно села на кровати. Голова после глубокого сна казалась чугунной и неподъёмной, как, собственно, и тело. Виски неприятно сдавливало, не позволяя открыть глаза полностью. Во рту было сухо, как в пустыне Сахара. Я чмокнула, ощущая противный привкус на языке, стереть который могла только термоядерная зубная паста, и вновь зажмурилась от очередного слишком громкого звука. Кем бы ни был этот человек, он нарывался на хорошую порку. Главное найти на неё силы. Я стекла с кровати и, пошатываясь, кое-как встала на свои две. Комната перед глазами плыла, но я не сдавалась. В конце концов, было очевидно, что этот камикадзе за дверью не уймется, пока ему не откроют эту чёртову дверь. На всякий случай я схватила с прикроватной тумбочки свою любимую перцовку. Было бы неплохо, если бы у меня получилось использовать её по назначению хотя бы частично. — Сука, удушу смертника! — зло промычала я, когда трель звонка прозвучала особенно долго. Во мне даже появились силы окончательно продрать глаза и оторваться от стены. А иначе крепче сжать свободный от перцового баллончика кулак было никак нельзя. Мой запал ощутимо поутих, когда благодаря глазку я увидела, кто стоял по ту сторону двери. Перцовый баллончик тут же оказался отставлен на тумбочку, а руки затряслись, пытаясь справиться с замком. Открыть дверь с непривычки получилось не с первого раза. За дверью стояла та, которую я больше никогда не надеялась увидеть. — Машка... — если бы не осипшие голосовые связки (интересно, а мог ли быть такой эффект от долгого лежания в холодной воде?), то получился бы радостный визг. — Ты че вообще охренела несколько суток на звонки не отвечать? — вместо приветствия гаркнула она, отталкивая меня в сторону и по-хозяйски уверенно заходя в квартиру. В её руках зашуршал пакет. — Совсем со своей работой уже чокнулась? Или просто поиздеваться надо мной решила? Нравится видеть, как я нервничаю? Ты бы ещё дольше дверь не открывала, чтобы я психанула и ментов вызвала! Выпалив всю эту тираду, Маша резко обернулась и, уперев руки в боки, яростно прищурила глаза. Ноздри её точеного носа зло раздувались, а светлые волосы, всегда аккуратно уложенные, распушились как у какой-то ведьмы после ритуального жертвоприношения. И не надо было быть экстрасенсом, чтобы понять, что будь у неё хотя бы капелька волшебных сил, она бы точно меня прокляла. Раз пять. Или десять. Смотря сколько раз она нервничала. Но что я могла ей сказать? Что сначала почти четверть суток (или сколько там времени прошло) провалялась в ванной и что со мной только чудом ничего не случилось? Или что ещё одни сутки я проспала, а точнее провела в отключке? Разве это было чем-то нормальным? Разве этим можно вот так вот просто поделиться, чтобы тебя не сочли чокнутой? — Молчишь? Правильно, молчи. А я вот скажу, — отозвалась подруга, когда ответа от меня не последовало. Она сделала глубокий вдох, успокаиваясь. Она всегда так делала, когда пыталась привести мысли в порядок. — Ещё раз ты поступишь подобным образом, то есть исчезнешь из поля зрения всех своих родных и знакомых, и в следующий раз двери в твою квартиру буду выбивать уже не я, а ОМОН. Поняла, надеюсь? Меня хватило лишь на тупой кивок, но Маше оказалось достаточно и его. — Вот и славненько. Она похлопала меня по плечу и, разувшись, прошла в кухню, а я сползла по стене, больше не в силах стоять ровно. Я не видела её больше десяти лет, а для неё здесь прошло едва ли несколько дней. И это касалось каждого. Каждого, кого я знала и любила. Мои губы задрожали, а глаза увлажнились, предвещая наступающую истерику, и у меня не было никаких сил с ней бороться. Я сжала кулаки в бессмысленной попытки сдержаться и не впасть в громкие рыдания, но вышло так себе. Ещё можно было бы побиться головой о стену, чтобы выбить оттуда всю дурь, но боюсь это сделало бы ещё хуже, и мне точно пришлось бы придумывать легенду на ходу, потому что Маша не оставила бы попыток разговорить меня, если бы увидела подобную картину. Она всегда была слишком настойчивой, когда дело касалось близких ей людей. Но с каждой минутой сдерживаться становилось всё сложнее. Поэтому я крепко зажмурилась и впилась ногтями в кожу бёдер в бесполезных попытках отвлечься. Раз. За стеной загремела посуда. Два. Хлопнула дверца холодильника. Три. Зашуршал чайник. — Блять, Майя, почему у тебя опять холодильник пустой?! — Чтобы ты спросила, — буркнула я тихо, чувствуя, как заходится в рваном ритме сердце. Но от этой обычной, казалось бы, фразы дышать вновь стало легче, а в глазах прояснилось. Я быстро стёрла успевшую выступить на ресницах влагу, сделала три глубоких вдоха и зашла в кухню, стараясь выглядеть, как можно более непринуждённо. Мне необходимо было использовать все моё актёрское мастерство, если я хотела сдержать свою истерику до нужных времен. А именно дождаться, когда вновь останусь в одиночестве, и дать всем эмоциям, наконец, выйти наружу. Машка, как я и думала, вовсю хозяйничала на кухне. Она уже вытащила из навесного шкафчика банку с кофе и две керамические кружки. Мою любимую — матовую темно-серую, которую она всегда брала, когда приходила ко мне в квартиру, и которую я ей всегда милостиво уступала, и ещё одну смешную с Микки Маусом с треснувшей ручкой. Она всё-таки откопала в недрах холодильника несколько яиц, пачку открытого сливочного масла и закрытую банку шпрот. Глядя на всё это, мой желудок громко и протестующе заныл, и я не знала, то ли он возмущался при виде такой еды, от которой успела отвыкнуть только я (но не он), либо от полуторадневного голода, от которого уже без всяких преувеличений кружилась голова. На всякий случай, зайдя на кухню, я сразу же брякнулась на стул, не желая от слабости завалиться на пол и вызвать ещё больше вопросов, и устало потёрла болевшие, и оттого, скорее всего, покрасневшие глаза. Самым лучшим выходом будет выпить сладкий чай и съесть несколько размягчённых в нём бубликов. С любой другой пищей мой организм сейчас попросту не справится. Словно прочитав мои мысли, Маша отложила в сторону яйца и шпроты и поставила передо мной некрепкий чёрный чай, который неизвестно когда успела заварить, и пододвинула ближе ко мне тарелку с печеньями. Я рассеянно подметила, что этих печений раньше в моей квартире не было. В ней вообще никогда их не было. Ледяные руки обхватили кружку, и горячая керамика неприятно ущипнула нежную кожу ладоней. Но убирать их я не стала, боль хоть как-то заставляла удерживать всё ещё застрявшие где-то в глотке слёзы в узде. Молчание затягивалось, и в какой-то момент я решила его нарушить. — Что нового произошло за эти дни? Маша помрачнела и отвела вмиг потемневший взгляд в сторону. — Ничего, — процедила она тихо, делая глоток чая. Обычно она ненавидела пить его горячим, но сейчас морщилась, но почему-то отхлебывала, почти не переставая. — Всё, как обычно. — А по тебе не скажешь, — я последовала её примеру и тут же зашипела, когда безвкусная жидкость (не чета насыщенному китайскому чайку) обожгла язык. Теперь он будет ещё минимум сутки приносить дискомфорт. — По тебе тоже, — Машка осклабилась, и меж её бровей легла глубокая складка, которую тут же захотелось расправить пальцами. Я ненавидела, когда она морщила лоб. Людям с настолько идеальной кожей иметь морщины противопоказано. А ещё было ясно (даже по тем минимальным данным, которые она дала), что за этим «ничего» что-то скрывалось. Что-то важное, чем она не хотела делиться. В обычное время я бы здорово обиделась на её недоверие, но сейчас сама скрывала слишком многое, поэтому решила сделать вид, будто бы проглотила эту не слишком правдоподобную ложь. В конце концов, возможно Машка просто в очередной раз наткнулась на кого-то из своего детдомовского прошлого, кто и умудрился здорово подпортить ей настроение. А жаловаться она ой как не любила. И почти никогда не жаловалась, предпочитая пережевывать все свои переживания глубоко внутри. Но я относилась к этому с пониманием. Никто не любил выглядеть слабым, а эти люди, пожалуй, были единственными, кто ещё мог вызвать в ней это чувство. Для остальных она оставалась непробиваемой, не шибко эмпатичной и эмоциональной. Стоило ли говорить, что всё это на самом деле к ней не относилось? Мы с Машей познакомились, когда нам обеим было по шестнадцать. Тот день серым, холодным и не радовал ничем кроме факта скорых школьных каникул. У меня на носу было несколько контрольных и энная ссора с матерью, а у неё очередное обострение хронического одиночества. Собственно, это и свело нас в центральном парке. Я искала спокойствия, так же как и она. Почти все лавки в парке тогда были заняты. В том числе та, где сидела она. И уже тогда люди обходили стороной угрюмую хмурую девочку, смотрящую на всех прохожих сквозь тонкие стёкла очков непроницаемым неживым взглядом. И чёрт меня дёрнул подойти к ней с просьбой присесть. Тогда она лишь вопросительно подняла светлую бровь, удивленная тем фактом, что нашёлся кто-то, кому тоже понадобилось это место, и тихо, но согласно хмыкнула. — Ну, садись, коли пришла, — это была единственная фраза, которую я услышала от неё в тот день, но оказалось, что и её было достаточно. Я приходила в тот парк ещё несколько раз и каждый раз Маша была там, на той же лавке. А спустя месяц этих молчаливых посиделок я пригласила её на каток. И сильно удивилась, когда увидела её кивок, ничуть не сходившийся с её образом вечно равнодушной ко всему девицы. Я моргнула, прогоняя воспоминания. Сейчас я понимаю, что сам факт, что Маша решила дать мне шанс, был настоящим чудом, учитывая всё то, что она ежедневно испытывала в детском доме. Её доверие к людям было нулевым, но тем не менее что-то во мне тогда подсказало ей не отвернуться, а протянуть руку в ответ. Возможно, это было чудом. Возможно, совпадением. Возможно, судьбой. Но факт оставался фактом, мы обе стали спасением друг для друга. Маша была почти сломлена после той тёмной истории, когда её одну бросили в ботаническом саду и никто не знал, что с ней произошло в ту ночь. Почему она вдруг резко отрастила зубы, когда до этого славилась удивительно славным и миролюбивым характером? Мне она всегда отвечала, что устала быть доброй и рано или поздно это все равно случилось бы. Она справилась. В какой-то момент почти все дети стали обходить её стороной, трусливо обзывая за спиной сумасшедшей. Вначале кто-то пытался поставить выскочку на место, но лишившись разом нескольких зубов быстро передумал. Передумали и остальные. Маша тогда ясно дала понять, что больше загнать себя в угол не позволит. Это мне в ней нравилось. Нравилось видеть, как она отстаивает себя, потому что у меня на это зачастую не хватало духа. Я сделала последний глоток горячего чая и почувствовала, как меня вновь клонит в сон, словно это не я спала до этого практически целые сутки. Маша сидела напротив, закрыв глаза, и я впервые за долгое время видела на её лице почти нескрываемые тревогу, усталость и безнадегу. Похоже в её жизни все тоже складывалось не так уж гладко. Но пока у меня не было готовности лезть в её душу. Сначала не помешало бы разобраться в своей.***
Готовиться к выходу на улицы, которые ты не видела больше десяти лет было сложно. Носить вещи, сильно отличающиеся по качеству и по фасону было непривычно. Смотреть в зеркало было почему-то невыносимо. Смотреть и видеть лицо, от которого уже давно отвык, пусть оно на самом деле твоё родное, а не отнятое у другого ребёнка. Видеть совершенно другую форму лица, носа, глаз, другого оттенка кожу. Другие волосы, их цвет и их текстуру. Другое тело, родинки, отсутствие шрамов и мозолей на руках от постоянных тренировок. Поэтому я старалась лишний раз не смотреть. Просто проходила мимо, отворачиваясь. Все люди вокруг, пусть их и было пока немного — Маша, соседка тёть Ира, зашедшая за солью, мужчины, которые пришли проверить счётчики, — теперь казались мне слишком большими. Я вновь привыкала к своему среднему росту и довольно бесформенному телу. Нет, конечно, оно было знакомо со спортивными нагрузками, все-таки танец живота достаточно хорошо прокачивал почти все мышцы, но всё же этого было мало. Так вышло, что после возвращения я ещё ни разу не вышла из дома. Но за это следовало сказать спасибо Маше и её предусмотрительности (словно она что-то знала, ей богу). Только благодаря ей продуктов в квартире оказалось достаточно для поддержания жизнедеятельности организма, а работа моя была дистанционной. И как же мне повезло, что несколько дней моей отключки пришлись на короткий недельный отпуск, а иначе сейчас к моей головной боли прибавились бы ещё попытки найти работу, поскольку надеяться мне было особо не на кого. А ещё я была чрезвычайно рада, что родители не видели меня всего лишь несколько недель, тогда как моё одиночество растянулось на годы. И невозможно себе представить, каково было бы матери и отцу, если бы однажды зайдя в мою квартиру, они увидели бы лишь остывшее и разлагающееся тело. Такое сложно пережить, — хоронить собственного ребёнка — пусть я всегда и считала, что любимицей в своей семье не была. Разумеется, мне хотелось попасть домой. Увидеть всех, даже, может быть, обнять: маму, папу, сестру, но я понимала, как странно будет выглядеть мой порыв, учитывая, что отношения между нами все последние годы были, мягко говоря, прохладными и натянутыми. Но посетить их все равно нужно было. Впрочем, именно этим я и собиралась заняться сегодня. Несколько дней я вновь привыкала к жизни в цивилизованном мире, а именно к ноутбуку и нормальному туалету, и теперь почувствовала готовность увидеть близких. В очередной раз поморщившись от ужасного вида своих волос (выбеленных и оттого сожженных), я быстро скрутила их в тонкий неряшливый жгут и закрепила крабом на затылке. Перед глазами сразу встала хмурая мама, ненавидящая любые мои метаморфозы с собственной внешностью. Сначала я практически не помнила, как она выглядит, и только сохраненные фотографии в телефоне помогли исправить этот факт. Мои отношения с родителями всегда были непростыми, но спустя столько лет жизни без них мои ощущения, как и воспоминания, притупились, и теперь я могла найти в себе силы, чтобы навестить их. Хотя от одной мысли, что мне вновь придется выслушивать матушкины нотации, коленки тряслись не по-детски. Ведь даже сейчас я прекрасно помнила о том, каким сложным и тяжелым человеком она была. Даже представить себе не могу, что произошло бы с Магистром, если бы в него попала моя мать. Вот кто бы точно всех подстроил и подмял под себя. И Цинлуна в первую очередь. При мысли о Цинлуне я непроизвольно приложила руку к груди, туда, где раньше отчетливо ощущала его незримое присутствие. Но сейчас там не было ничего кроме ровно бьющегося сердца. Впрочем, когда я вспомнила о Цинлуне, оно сразу же ускорило свой ход, потому что воспоминания о Цинлуне сразу же подтягивали воспоминания о других. О тех, о ком я старалась не думать с того самого момента, как только очнулась. Потому что так было проще. И, в конце концов, я ничего не могла изменить. Да, разумеется, можно было рвать душу бессмысленными размышлениями о том, что случилось после того, как меня насквозь проткнуло стрелой, но ведь это все равно не изменило бы того факта, что там я вроде как умерла. Главное только, чтобы Вэй Усянь не решил меня воскресить и мою душу вновь не дёрнуло в тот мир. Жить в теле разлагающегося существа было тем ещё сомнительным удовольствием. Хотя он точно мог.
Примечания:
Дорогие читатели, поздравляю вас с наступающим Новым годом! Желаю, чтобы для каждого из вас этот год стал лучше, чем предыдущий)
