Вторая жизнь весны

Всё, что ни делается, — к лучшему.

Вольтер

      Тишина за дверью, казалось, длилась бесконечно. И чем больше времени проходило, тем сильнее становилось моё желание поскорее вернуться домой. В свою родную уютную квартиру. Всё вокруг буквально намекало на то, что родителей просто нет дома, что они в очередной раз гостят либо у тёти Светы, либо у тёти Лены. В общем, у любых маминых подруг. И стоять под дверью дольше пяти минут, наверное, не было никакого смысла.       Так шептал мне мой трусливый внутренний голос, который, даже несмотря на разлуку более, чем в десять лет, не желал вновь испытывать омерзительное чувство стресса. Потому что моя встреча с мамой и сестрой не могла быть лёгкой и душевной по определению. Ей слишком многое во мне не нравилось, чтобы она молчала: начиная от красных кончиков неествественно белых волос и заканчивая тем, что я живу отдельно и смею строить свою жизнь, которую выбрала сама.       Но родителей ведь не выбирают. И отказываться от них, когда ты не единожды видел детей, которые ни разу за свою жизнь не ощутили на себе тепло материнских рук, попросту нельзя.       Это было бы преступлением.       Когда я уже развернулась и шагнула обратно, в сторону лифта, намереваясь уйти, за дверью раздались шаги. Достаточно громкие для того, чтобы я их расслышала и остановилась. Кто-то дома всё же был и либо просто спал, либо не хотел меня видеть и ждал, когда я отступлю первой.       Нервно поправив волосы, спрятанные в надежный пучок, я сделала глубокий вдох.       Щёлкнул замок и дверь бесшумно отворилась.       Я криво улыбнулась и неловко взмахнула пакетом со спрятанным внутри тортиком. Ананасовый с ванильным кремом — мамин любимый.       Решение — взять именно этот торт — было глупым, но я наивно понадеялась, что хотя бы в этот раз меня поблагодарят, а не осудят.       Мама удивлённо вскинула брови, но отошла от порога, безмолвно приглашая войти. Это было на неё очень непохоже. Обычно она не упускала возможности уколоть меня за то, что я бросила родной дом ради какой-то «позорной хибары». И наше общение всегда традиционно начиналось именно с этих нападок.       — Неожиданно. И чем обязаны визиту столь высокопоставленной персоны? — а, нет, все осталось по-прежнему.       От души тут же отлегло, когда она привычно поджала губы и смерила меня недовольным взглядом, задержавшись на мёртвых волосах. Я уже даже знала, о чём она думала. О том, как глупо я испортила то, что сама не заработала.       Мне и самой нравились мои натуральные волосы — не шибко густые, но глубокого пшеничного цвета, но в тот день моя голова была забита лишь дурацким желанием посильнее насолить матери, и я тогда не придумала ничего лучше, чем испортить то, что она считала во мне самым прекрасным.       Поступила как недалёкий избалованный ребёнок, в общем-то.       Разумеется, я пожалела об этом дурацком решении уже сотню раз, но исправить ничего было нельзя.       Я разулась, стянула кофту и сразу же прошла в кухню, которая, разумеется, ничуть не изменилась. Все то же вылизанное до зубного скрипа помещение в тёплых пастельных тонах, которые, казалось бы, должны вызывать чувство уюта, но на деле вызывали лишь дрожь и нервное, но абсолютно искреннее желание поскорее убраться отсюда.       Я ненавидела эти оттенки с самого детства, отдавая предпочтение более холодным, совершенно непривычным и оттого лишь более привлекательным.       Души среди этого огромного количества дорогой стильной мебели практически не было, как, впрочем, и в других комнатах и поэтому находиться в этой квартире мне было, мягко говоря, сложновато. Хотелось попасть обратно в свою не слишком новую и целую (отдельные уголки кухни уже давно намекали на ремонт) однокомнатную крошку. Да даже моя комната в клане Баоши Сенлин и то могла похвастаться большим уютом. Но, к сожалению, пришла я любоваться не дизайном квартиры, поэтому приходилось довольствоваться тем, что есть.       Аккуратно отодвинув стул без спинки, «потому что спину, Майя, нужно уметь держать в любых условиях», я села, ненавязчиво рассматривая убранство комнаты. Вспоминая. Всё та же изящная, но вычурная люстра с холодным светом лампы, огромное количество баночек со специями, расставленными по алфавиту и вычищенная до скрипа и блеска кухонная утварь, слегка разбавляющая минимализм комнаты.       В целом, здесь уже несколько лет ничего не менялось. И скорее всего уже и не изменится. Больше всего моя мать ненавидела перемены. Впрочем, я тоже их не шибко любила. Удивительно, но в этом мы были с ней поразительно похожи.       — Майя! Опять обувь разбросала! Почему кто-то вечно должен за тобой убирать?! — я вздрогнула, когда в дверном проёме раздался звонкий голос матери. Привыкнуть к своему настоящему имени оказалось гораздо труднее, чем казалось первоначально. Поэтому и реагировала я сейчас намного медленнее. Просто не всегда понимала, что обращаются именно ко мне.       Но это, как ни странно, помогало избавиться от лишних обид. Как будто речь шла не обо мне, а о ком-то другом. О какой-то незнакомой девочке Майе. И пока я даже не понимала, как мне к этому относиться.       Я тяжело вздохнула, понимая, что весь вечер мне придётся слушать придирки, созданные на пустом месте. В конце концов, характер моей матери был таков, что она замечала недостатки всех, кроме своих собственных. И за десять с лишним лет я уже успела как-то подзабыть об этом, а вот теперь жизнь сама решила напомнить, каково это постоянно слушать, как кто-то тобой недоволен.       — Опять принесла торт с ананасами, ты же знаешь, что Оля их терпеть не может, — продолжала ворчать она, и я чувствовала, что отключаться и воспринимать её как радио, не получается.       — Зато их любят все остальные. И ты, и папа, — спокойно отозвалась я, с трудом сдерживая нарастающее внутри напряжение.       С особым отношением родителей к младшей сестре я уже давно научилась жить. Правда сердце щипал этот факт по-прежнему ощутимо.       — А ей ты предлагаешь сидеть и смотреть на нас? — она прекратила разбирать пакет и повернулась ко мне, складывая руки на груди и натягивая на лицо ехидную ухмылку. Она всегда так делала, когда пыталась справиться с эмоциями и не дать другим увидеть лишнего. А лишними она считала любые эмоции, которые не могла взять под контроль.       — А ей я предлагаю съесть Наполеон, мама. Специально же для неё его купила.       — То есть торт для всех, а ей огрызок, ну конечно... А если ей захочется ещё?       Я прикрыла глаза от столь глупой претензии. Ну, разумеется, когда речь заходила об Оле, главным было защитить её и плевать на тупость аргументов. Именно поэтому сестра росла избалованным ребёнком, который любой конфликт решал через слезы. И поэтому находиться рядом с ней для меня в последние годы стало совсем невыносимо.       Оля была выстраданным и поздним ребёнком. Если меня мама родила в тридцать, то её почти в сорок, и её появление на свет несколько раз подвергалось опасности из-за угроз выкидыша. К тому же, и родилась сестра раньше срока — в восемь месяцев. Поэтому ей позволялось все, когда мне в её возрасте не позволялось ничего. Если с неё, что отец, что мать сдували пылинки и прощали ей любые слабости, то с меня спрашивали по всей строгости. Если в детстве у меня почти не было игрушек, то у неё их были десятки. Причём самых разных. Начиная с навороченных машинок на пультах управления и заканчивая миловидными куклами с шикарными густыми волосами и собственными наборами косметики.       Любви в моём сердце к сестре было... Мало. И как бы мне не стыдно было в этом признаваться, я не могла отпустить тот факт, что её любили больше. Намного больше. И она, казалось, чувствовала это, скидывая при любой возможности на меня свою вину.       Но зато она также сильно ответно любила и маму, и папу, и лишь за один этот факт я была готова простить ей нелюбовь к себе. Она осталась у них, когда я ушла из дома, и её присутствие в их жизни помогло пережить им моё отсутствие гораздо легче.       Даже сейчас, конфликт намечался из-за того, что я не отнеслась с должным почтением к принцессе этого дома.       Тёплые и эфемерные эмоции, которые я испытывала к матери, будучи в теле Кесин, тут же исчезли, разбившись о стену жестокой реальности.       — Ладно, хорошо, в следующий раз я обязательно позабочусь об Оленьке должным образом, мам, — если хотя бы ещё раз приду в этот дом.       — Могла бы добавить в голос хотя бы немного искренности, — неприязненно усмехнулась она, недовольно сверкнув тёмными глазами, но больше нападать не стала.       Вместо этого она поставила торт на стол и методично начала разрезать его на куски.       Я постучала по столу пальцами и с трудом сглотнула скопившийся на клыках яд. Агрессировать было никак нельзя.       — Как у неё, кстати, в школе дела? — спросила я не из-за сильного интереса к судьбе сестры, но из-за желания хоть как-то заполнить повисшую тишину.       — Главное вовремя спросить, да, Майя? А ничего, что уже месяц как учёба закончилась?       — Ну лучше поздно, чем никогда, да? — попыталась сгладить я и заметила, как нервно дернулась моя нога.       Нехороший звоночек.       — Одна четвёрка.       — В году?       — Естественно, — хмыкнула мама и поставила передо мной тарелку с удивительно большим куском торта. Раньше такие доставались только сестре. — А самое главное эта мадам проболела полгода, а потом даже подправить отметку не дала. Но бог ей судья, — разумеется, виновата была не Оля. Оля никогда виноватой не была. — А ты что? Все так же предпочитаешь чужих детей семье? — я тихо хмыкнула, уже понимая, какая шарманка будет следующей.       Работа.       Нога дёрнулась во второй раз.       — Лучше бы сестре с уроками помогла, — продолжила она, «не замечая», насколько мне неприятна эта тема.       — Сестра мне не заплатит.       — Она и не должна платить тебе, Майя! Она твоя сестра! Ты просто обязана заниматься с ней бесплатно, если учишь других лодырей и лентяев!       — И еды не купит. И за коммуналку не заплатит, — будто бы не слыша её, продолжила я. Пусть Оля и не была лодырем или лентяйкой, но её отвратительный характер отбивал у меня всё желание заниматься с ней.       — Как будто бы ты, — она особенно выделила это слово. — За неё платишь.       — Не понимаю, о чём ты, мама.       — Всё ты понимаешь, Майя, — мама брезгливо отодвинула от себя свой кусок торта, так и не попробовав его. — То есть брать деньги от бабушки ты готова в любое время дня и ночи, а сестре помочь никак?       — Откуда узнала? — я сама не понимала, каким образом мой голос остался таким спокойным, когда внутри начала закручиваться буря. Меньше всего я хотела, чтобы хоть кто-нибудь когда-то узнал о финансовой помощи бабули. Да и сама она была категорически против, при каждом переводе наказывая держать язык за зубами. Просто она слишком хорошо знала свою невестку. И знала, как сильно та желала, чтобы я обязательно пожалела о своём решении жить самостоятельно.       И обязательно приползла обратно домой.       — Ты думаешь, мы с отцом не пробили, какие зарплаты обещают в вашей конторе? Какими же идиотами ты нас считаешь.       — Чего ты хочешь от меня, мама? — я подняла на неё усталый взгляд. Сейчас, глядя на неё, мне даже плакать не хотелось, хотя раньше эта женщина обязательно довела бы меня до слез. А иначе просто не успокоилась бы. — Неужели желание отомстить мне засело в тебе настолько крепко?       Брезгливое выражение медленно сползло с её лица, уступая место нарочитому безразличию. Она прищурила тёмные глаза, обрамлённые пышными ресницами, и внимательно всмотрелась в моё лицо.       Впервые за долгое время я не могла понять, что царит в её голове. Обычно она атаковала оскорблениями и нападками, чтобы выбить из меня хоть какую-нибудь реакцию, но в этот раз была как-то удивительно спокойна.       — Отомстить? — мама скривила губы в отчего-то горькой усмешке. — То есть ты действительно не считаешь себя неправой из-за того, что бросила нас? Что навещаешь раз в год? Ладно, ты обижаешься на нас с отцом, но Оля тебе что сделала? А ведь она нуждается в тебе. Она твоя сестра, как бы ты не плевалась от этого.       — Да, да, и именно поэтому каждый раз, когда она видит меня, то пытается ляпнуть какую-то гадость.       — А как ей иначе добиться твоего внимания? — мама невозмутимо вздёрнула вверх чётко очерченную бровь. Ну, разумеется, я её не убедила. — Ты ведь видишь её, только когда злишься.       — И от этого я хочу видеть её ещё меньше, мама, — я отломила от торта огромный кусок и тут же сунула его себе в рот, лишь бы занять чем-то руки или челюсти. С каждым новым словом мне всё сильнее хотелось прервать этот мучительный диалог и уйти. Как всегда.       Я практически не чувствовала вкуса торта, хотя думала о нём с тех пор, как вернулась. Мечтала вновь попробовать нормальной еды, напичканной химикатами, а теперь не могла насладиться ею в полной мере. Черт возьми, я любила ананасы! И ананасовый торт! И почему-то сглупила и принесла его туда, где никто никогда не смог бы его оценить по достоинству.       Один миг, и меня вновь затопило отвратительное чувство обиды.       — Мне просто интересно, мы хоть когда-нибудь сможем поговорить с тобой нормально, — горько прошептала я, с трудом проглотив ставшую ватной и совершенно безвкусной сладость. — Знаешь, я ведь скучала по вам. По всем, — по щеке сползла предательская слеза, которую я тут же со злостью вытерла. Нельзя было плакать, нельзя! — И сейчас, придя сюда, я вновь получаю лишь упрёки в том, что живу неправильно. Говорю неправильно. Делаю неправильно.       — Не говори ерунды, Майя, — она поморщилась как от зубной боли, но взгляд отвела. Видимо сдерживалась, чтобы в очередной раз не сказать мне о том, насколько же я слабая.       — Я во всем всегда неправильная, мама, так почему же ты удивляешься, что я не живу с вами, что я уехала? Что не приезжаю так часто, как этого хочешь ты, или папа, или Оля? Ты правда не понимаешь или тебе просто удобно этого не понимать этого? Ах да, о чем это я, ты же всегда понимала только Олю!       Я поняла, что последняя фраза была лишней, только когда увидела, как остекленели её глаза при упоминании сестры. Может быть, я и впрямь чего-то не знала о своей сестре и судьбе? А иначе откуда такая фанатичная преданность именно по отношению к младшей дочери?       — Закончила? — холодно поинтересовалась она и наконец посмотрела на меня прямо. — Можешь идти.       На языке мазутом разлилась подзабытое чувство обиды. Ну, конечно же, неужели я могла надеяться на такую глупость, как разговор по душам между мамой и дочкой? Она права. Я настоящая идиотка. Наивная и глупая. Даром, что возрастом перевалившая за тридцатник, но умом оставшаяся все в том же двадцатилетнем возрасте. Инфантильном и несдержанном. Надеющаяся на то, что что-то может поменяться. Вот только забыла, что годы прошли для меня, а не для неё.       Хотя, наверное, её даже годы не могли поменять, — вот в чём соль.       Я со звоном отодвинула тарелку в сторону и одним махом закинула в себя чашку кофе.       Горько. Некрепко. Так, как было полезно, но так, как я никогда не пила. Даже в этой мелочи она все равно сделала по-своему. Я ядовито улыбнулась на прощание, когда увидела, что она смотрит безразличным стеклянным взглядом в окно, но не на меня, и пошла в прихожую. Собираться.       На секунду поймала в отражении зеркала непривычно серьёзный и какой-то по-взрослому понимающий взгляд сестры, но ничего ей не сказала. Только кивнула, улыбнувшись, но улыбка моя вышла грустной. Она на мою улыбку не ответила.       Хотя, да, наверное, наш разговор она всё же слышала. Неловко получилось.       А ведь она почти не изменилась. Сколько времени прошло с нашей крайней встречи? Кажется, полгода?       Но, возможно, чуть-чуть она всё же поменялась, потому что ожидаемой истерики я от неё не дождалась.       Я последний раз взглянула на её светлые косички, большие серые глаза и узкое лицо, запоминая, и вышла за пределы квартиры.       Даже с отцом не увиделась. Хотя, хотел ли он меня видеть, или же был такого же мнения обо мне, как и мама? И был ли вообще дома? Вряд ли бы он повел себя как-то иначе. Скорее всего, молча поддержал бы её и ничего доброго (даже самые минимальные слова защиты) в свой адрес я точно не услышала бы.       Но папа был мягче мамы, и часто держал обидные слова при себе, так что шанс, что он, в отличие от неё, просто бы промолчал, был приличным. Правда легче от этого не становилось.       Видимо хорошо разговоры по душам, где все друг друга прощают и отпускают все обиды, случаются только в книгах или кино, а в реальности же вы расходитесь как в море корабли, словно вас не связывают, годы совместной жизни, кровь и родственные узы.

***

      Машины кажутся слишком шумными. Воздух слишком задымлённым и грязным. А трава выглядит такой помятой, будто бы её кто-то постоянно жевал и выплёвывал.       Город... Давит. Но не сказать, чтобы это было чем-то неожиданным. Спустя столько лет жизни в месте без благ цивилизации, все вокруг выглядит чужеродным. Непривычным. Неправильным.       Благо наушники и стаканчик нормального кофе в руках немного спасают ситуацию.       Но тем не менее, не хватает пространства. Хорошей качественной одежды. И менее химозной еды.       Кажется, привыкнуть к этому заново будет гораздо сложнее, чем я предполагала.

***

      У Машки чёрные круги под глазами, нечёсанные несколько дней волосы и в целом задолбанный вид. Если бы я не знала её так хорошо, то определённо бы подумала, что дело в парне, который истрепал ей все нервы, однако её мнение на этот счёт мне было точно известно.       «Никаких парней, пока не построю карьеру», — любила повторять она, шарахаясь от любого флирта как от огня. Как будто, если она просто улыбнётся парню, откуда-то из кустов выпрыгнет её сталкер и зарубит несчастного ножом. Кстати, эту мою шутку Машка никогда не считала смешной.       Значит, дело в очередной раз было в работе. Если я работала в онлайн-школе, то Маша в свободное время подрабатывала в книжном магазинчике и писала курсовые всем нуждающимся с деньгами. На коммуналку и на жизнь в своей крохотной однушке ей с трудом, но хватало.       И раньше она никогда не отказывала мне в пристанище. Но, как говорится, все когда-то бывает в первый раз.       Я уже минут пять стояла на пороге и слушала её четвертую отговорку, почему она не может сейчас пустить меня в свой дом. И в любой другой день я бы смирилась и ушла, но не сегодня.       Сегодня мне требовался собутыльник.       — Маша, ну это уже не смешно! Ну что ты в самом деле ведёшь себя как маленькая! Либо назови нормальную причину, почему не пускаешь, либо пусти! Мне надо выпить! — я подставила ногу, не позволяя ей закрыть дверь, и приложилась виском к косяку двери, сверля её взглядом кота из Шрека.       — Майя, давай потом, ок? Давай я сама к тебе приду? Через час, хорошо? Я градусник ртутный разбила, ко мне нельзя! — Машка не отступала и, постоянно оглядываясь, тянула дверь на себя.       — Ты электронным пользуешься, какой ещё ртутный, что ты несёшь?! Или просто признайся, что ты не одна и я уйду, либо пусти!       — Я одна! — продолжала упрямо настаивать она и лишь поэтому пропустила мелькнувшую позади тень. Зато её заметила я.       — Скажи это ещё раз человеку, стоящему сзади! — я в последний раз дернула дверь, и воспользовавшись ее секундной заминкой, юркой змеёй скользнула в квартиру.       Спустя месяц в ней не изменилось ничего и изменилось все. На всегда чистых полках лежал тонкий слой пыли. Маша убиралась всегда. Каждую субботу. И обязательно утром.       Места, где раньше висели рамки с нашими фотографиями, как она всегда любила говорить: «для уюта», оказались пустыми.       Вещей на вешалке, где всегда висела всего одна куртка, ощутимо прибавилось, да и почти все они были слишком огромными для невысокой худенькой девчонки.       Казалось бы, все эти детали были незначительными, и малознакомый человек наверняка не заметил бы этих изменений, но я слишком хорошо знала квартиру, в которой довольно часто оставалась с ночёвкой. И я бы, действительно, спокойно ушла, если бы не животный страх и напряжение, проявившиеся на её лице, когда она увидела, куда я смотрю. А когда я указала на это, её эмоции быстро сменились на непритворное смирение.       И дальше ломать комедию было бесполезно.       В дверном проеме маячила мужская фигура. Слишком широкая и слишком высокая. Лица его не было видно, однако короткие кучерявые волосы, отчетливо напоминающие одуванчик, не увидеть было никак нельзя.       — И почему ты просто не сказала мне, что не одна, я бы ещё одну шоколадку принесла, — я демонстративно широко улыбнулась, пряча страх, и полезла в сумочку в поисках фантомной шоколадки. На деле же — старой-доброй перцовки.       Но Маша остановила меня твёрдым движением руки.       — Не надо, Майя. Хуже сделаешь только, — она зажмурилась и сжала переносицу. — Пойдём на кухню.       — И даже не познакомишь? — я ещё раз попыталась рассмотреть незнакомца, но в прихожей было слишком темно для этого.       Но его улыбка чувствовалась кожей. И мне это не нравилось.       — Пока нет, — она ещё раз дёрнула меня за рукав кофты и неодобрительно цокнула, когда заметила, что перцовку в карман кофты я всё же сунула. Покачала головой и пояснила: — Не поможет.       — Блять, что за тайны? — вспылила я, правда тихо. С этим парнем и впрямь было что-то не так (натренированная чуйка подсказывала), но я не понимала, кто он и почему Маша до сих пор не выгнала его, если он и правда по-настоящему опасен?       Моя рука непроизвольно легла на сердце, и впервые я пожалела о том, что снова обычный человек. Слабый и беспомощный против чужой силы, пусть пока эфемерной и недоказанной.       Возможно, все это было обычной паранойей.       — Это мой... друг, — она запнулась и на секунду скривилась так, словно засунула себе в рот лимон целиком, но быстро натянула на губы фальшивую улыбку.       — Ну так откровенно ты мне ещё не лгала.       — И то верно, — она отвернулась и замахала руками этому парню, загоняя его обратно в комнату. Он почему-то даже спорить не стал. Правда вновь в темноте сверкнула его белоснежная улыбка. — Ладно, что я как маленькая, действительно. Это мой, э-э, типа парень.       — Кто?       — Пойдём, поговорим. И ты, и я. Не просто же так ты ко мне пришла, — хмыкнула она и, шаркая тапочками, прошла в кухню.       Опять в кухню... Такого сакрального значения эта комната не имела для меня никогда.       Но мне ничего не оставалось, как последовать за ней. В конце концов, нам действительно нужно было поговорить.