сказки старого дуба

Power-Haus, Christian Reindl - Hel Skryabin - Prelude E flat minor, №14 op. 11 Мы, по обыкновению, подъехали к городу. Издалека виднелся дым, столбом стоявший над ним. Поблизости не было никаких поселений, чтобы изменить маршрут, поэтому мы всё же въехали: лошади были измождены и нуждались в хорошем питании после долгой дороги. Ночевали на окраине, но даже там пахло гарью, слышалось, как люди метались, словно муравьи у разрушенного муравейника, как кричали дети. Я проснулся от яркого солнечного света, который не привык видеть по утрам: Кваада следила за тем, чтобы мы не нарушали полумрак внутри нашей колымаги. Джинни стояла у распахнутой двери. Я увидел на её руках ссадины и синяки, под глазом – фингал, а из губы, по подбородку, сочилась струйка крови. Одежда её была порвана местами, вся в пыли и занозах, будто она каталась по полу, верёвка же, обёрнутая вокруг шеи, затянутая узлом, который мы никогда не могли развязать, обрубком свисала до её груди. Я не успел ничего спросить, потому что Джинни твёрдым шагом двинулась прочь из нашего жилища. Я едва поспевал за ней на негнущихся после сна ногах, просил остановиться и объяснить мне, почему мы уходим от Кваады, ведь она найдёт нас и накажет, но она будто бы и не слышала моих слов. Увидев огромный дом (пожалуй, самый огромный из всех, что я видел в своей жизни), Джинни вошла в него, шлёпая босыми ногами, перепачканными пеплом, по дорогому полу. Я не оставлял попыток и продолжал умолять её остановиться: крыша, рухнувшая от натиска огня, устрашающе поскрипывала, держась за потолок над нашими головами. Я не понимал, чего хочет Джинни, но и оставлять её одну в этом разваливающемся здании не собирался, поэтому, потоптавшись на пороге, всё-таки вошёл. Посреди холла, заваленного сломанной мебелью, стоял рояль, осыпанный досками и обломками. Джинни принялась раскидывать их, не обращая внимания ни на что, даже на несколько появившихся порезов. Это был её любимый инструмент и ей необходимо было прикоснуться к нему. Она провела кистью по уцелевшим клавишам: так трепетно она не относилась ни к чему. Было что-то в этом контакте сокровенное, даже религиозное — она касалась своего Бога. Джинни начала играть. Спокойно, словно вокруг не трещали стены и не пахло жжёным деревом и мясом. Звуки становились глубже, красочнее, хотя среди них слышались и расстроенные, фальшивые, звенящие. Я на мгновение потерялся в красоте этой мелодии, но потолок над нашими головами протяжно заныл. Я сжался от ужаса, замер, парализованный страхом. Дом стонал и выл. Я звал Джинни, но она не слышала или делала вид, что не слышит, охваченная агонией музыки. Я сделал шаг в её сторону, пыль осыпалась с потолка. Джинни посмотрела на меня, улыбнулась, кивнула, словно прощаясь и благодаря, и вернула своё внимание к клавишам, подарившим ей самые счастливые мгновения жизни. Пыль посыпалась на нас удушающим серым дождём. Я едва успел унести ноги из здания, ставшего могилой для Джинни, и долго лазал по руинам, пытаясь найти её тело, погребённое вместе с музыкой, но так и не смог найти. *** Сейчас мне тридцать семь. Я владею небольшим магазином посреди тихого прибрежного города. Джинни бы убила меня, узнай, как я назвал свой магазин. Я часто вспоминаю о ней, ведь именно она подарила мне: свободу, тепло и самую чистую любовь, на какую только способен человек. Меньшее, что я мог сделать в память о ней, — это назвать свой магазин Лавочкой Джина, и никогда не забывать её. *** Джинни умерла 16 ноября в возрасте тринадцати лет.