летний дождь

Я этим чувством уже век не болею,

Я всё отдал и ни о чём не жалею.

И вопреки лечу всем автопилотам -

Живу назло гороскопам.

В этот чёртов вечер всё шло против Феди. Как будто целый мир был настроен против него. Началось всё с того, что за несколько дней до Маша позвала его и Женсовет в какой-то модный клуб. Сказала, что очень давно хотела туда попасть, и что там очень классные коктейли. Фёдор в коктейлях разбирался плохо — гораздо лучше в чистом, без примесей, коньяке; но всё-таки согласился присоединиться к женской компании. Хотел ли он туда идти? Нет, не хотел. И не знал, зачем собирался. Видимо, всё ещё пытался примерить на себя Машин образ жизни и вникнуть в него. Так ведь и поступают с любимыми людьми — интересуются их увлечениями. Федя интересовался, как мог, но заинтересоваться, в конце концов, не получалось. Может, получится сегодня? Нет, конечно, — не стал он себе врать. Просто было какое-то странное ощущение. Что-то вроде интуиции, с которой он никогда до этого не виделся и не здоровался. У Кати, что ли, нахватался?.. Как будто должно что-то произойти. Что-то, что, наконец, выведет его из состояния морской фигуры, той самой, которой сказали «на месте замри». Гнать от себя неясные предчувствия Коротков не стал — есть и есть. Даже предвкушал. …Сначала позвонила мама. После разговора с ней Федя пожалел о том дне, когда подарил ей мобильный. Вера Петровна костерила его на чём свет стоит, попутно ставя новый рекорд для книги Гиннеса — за одну минуту она вспомнила столько матерных слов, сколько Фёдор не слышал от неё за всю жизнь. Да, это всё было о Маше, и о нём вместе с Машей. Зря, конечно, Федя поделился с отцом — как будто не знал, что тот обязательно проболтается. Двух дней не прошло! Хрен ему теперь, а не электромангал на Новый год. Спорить с мамой Федя не брался. Во-первых, было физически невозможно — вставить хоть слово в этот «майн кампф», роль главного еврейского злодея в котором досталась Машке. Во-вторых, даже если бы он и успел — это было бы бесполезно. В-третьих, Федя не хотел спорить. Слова матери не вызывали в нём того возмущения, что, по идее, должны были. Если бы Маша услышала, как по ней проезжается её гипотетическая свекровь, и каким бессовестным молчанием Фёдор реагирует на это — она бы в ту же секунду его бросила. Экзекуция продлилась где-то с полчаса. Закончилась словами: не звони, пока не бросишь свою шаболду. Что ж. Ехать куда-то после такого хотелось ещё меньше. Но Фёдор, назло непонятно кому, всё равно встал с дивана, оделся и спустился в гараж, к своему железному коню. По пути начался такой сильный ливень, что и Федю, и мотоцикл, и всю остальную Москву чуть не смыло. Только если летний дождь приятен тем, что освежает, то осенний холодный душ посреди темноты радости не вызывал вообще. Тем не менее, Федя продолжал ехать, чувствуя, как ледяные капли ударяются о шлем, скатываются по нему и затекают под ворот куртки. Оставалось надеяться, что в туалете этого самого модного клуба есть мощные сушилки. По ходу, Короткова ожидал дивный вечер именно под ними… Нет. Вечер стал дивным гораздо раньше — когда Фёдор понял, что его верный друг, его старый добрый Хондик, заглох. Хорошо хоть успел свернуть к автобусной остановке. Попробовал разогнать с толкача — ноль результата. Судя по всему, проводку залило полностью. Появилось стойкое желание взвыть. — Мда, — протянул он, — звездец. Затолкав мотоцикл под крышу остановки, благо она была пустая, Федя сначала позвонил другу Лёхе, с которым раньше работал в мастерской. Тот как раз водил эвакуатор. После — звякнул Маше, сказал, что задержится, а, может быть, вообще не приедет. Сквозь громкую музыку различил в Машиных интонациях что-то обидчивое. …Через полчаса приехал Лёха, и они вместе отвезли мотоцикл обратно в Федин гараж, чтобы тот мог просохнуть. Поболтали о жизни, договорились как-нибудь сгонять попить пивка без своих дам. После Лёха погнал на новый вызов, а Федя решил всё-таки поехать в клуб. Мучиться общественным транспортом не стал и вызвал такси. Хотя, учитывая его сегодняшнее везение, ожидать можно было чего угодно — например, что таксист окажется маньяком и вместо клуба повезёт убивать его в Лефортово. На удивление, таксист оказался нормальным. И даже не лез с разговорами. Хотя, в общем-то, Федя был любитель поговорить — но только не в этот вечер. В этот вечер он собирался портить настроение своей постной рожей всем окружающим. Маше, Женсовету, барменам. Можно было всё-таки отказаться — позвонить своей благоверной ещё раз, сказать, что полностью встрял с мотоциклом, перетерпеть ещё раз её обиду, а назавтра замаливать грехи. Можно. Но Федя не собирался этого делать. Ослиное упрямство и желание вопреки всему добраться до пункта назначения взяли всё-таки верх. Предчувствие нарастало. Нарастало, когда он вылез из машины. Нарастало, когда он, так и не просохший до конца, проходил фейс-контроль под тяжёлыми взглядами двух бугаев. Нарастало, когда он оказался внутри, в толпе, покрытой ярко-голубыми бликами. И, наконец, достигло пика, когда он отыскал глазами Машу — в объятиях какого-то лица кавказской национальности. Крайне волосатого, надо сказать, лица, с такими же волосатыми руками, нежно расположившимися на Машиной талии. Сколько он так стоял — неизвестно. Стоял, пока кто-то из Женсовета его не заметил, и не подбежал к Маше. Машино лицо, на котором голубые блики вырисовывали что-то причудливое, стало испуганным. По-настоящему испуганным. И, наверное, не зря. Она попыталась вырваться из чужих рук — но безуспешно. Её напарник по танцам был весьма пьян, и спутал отталкивание с заигрыванием. Вот и возможность получить долгожданную разрядку — прямо кулаки зачесались. Федя не стал тянуть и быстренько пустил их в ход: уже через несколько секунд его правый кулак нежно расположился на чужом горбатом носу. Тут же послышались девчоночьи визги, которые, на удивление, перекрыли долбящую мозг музыку; мгновенно образовалась толпа, которая оттаскивала Федю от этого урода… Зря пугались. Он же, в конце концов, не буйный. Ему было достаточно одного чёткого удара. — Да отцепитесь вы! — заорал он Шуре, Амуре и ещё какому-то мужику, которые старательно его держали. — Я стою на месте. — Мразь! — заорал в ответ его противник, держась за нос. Кинуться на Федю ему не дала такая же толпа, которая, в свою очередь, держала его. — Да ты сам виноват, — сказал один из его друганов, — я ж говорил, не надо лезть к этой бабе. Пошли отсюда. В конце концов, урода увели. — Федя… — подлетела Машка, — Федечка, зачем… — Зачем я помешал твоим танцам? — недобро ухмыльнулся Фёдор. — Дурак! — Она крепко его обняла. — Ты ж меня спас! Спасибо! — Не за что, — ответил Федя, не обнимая её в ответ. Через какое-то время Маша отлепилась, виновато, по-собачьи заглядывая Феде в глаза. — Федечка, ты не обижайся только, ладно? Я ж ничего такого не хотела. — Не хотела, но сделала, — поправил её Коротков. — Ну, он очень настаивал! Весь вечер меня доставал, Федь, а тебя так долго не было… Я думала, ты вообще уже не придёшь! — И решила, раз не приду, не упускать возможность. — Да что ты такое говоришь-то, Федь! — всплеснула руками Тропинкина. — Я оправдываюсь перед тобой, как дура, а ты лицо ещё такое делаешь. Ну, потанцевали немного! Ничего больше. Федя слушал и понимал, как же он устал. За то недолгое время, что они были вместе, и за то, бесконечное, что он её добивался. Он внимательно посмотрел на Машу. Голубые блики на её лице сменились на белые. Она была красива. Картинка из красочного журнала. Редкая наклейка, которую он слишком сильно хотел вклеить в свою выдуманную тетрадь. К сожалению, ничего больше. — Мне не нужны твои оправдания, Маш. Это было последнее, что я сделал для тебя. — В смысле?.. — Машины губы, покрытые вишнёвым блеском, задрожали. — Федя, ты чего? Из-за одного маленького танца? Девочки продолжали стоять в полнейшем шоке. — Федя, — сказала Амура, — ну, в самом деле. Никто не собирался тебе изменять. — Да, — включилась Шура, — мы просто развлекались, Федь! Да мы все сегодня с кем-то танцевали. Вон, даже Света про Захара своего забыла. Но это же ничего не значит! Федя не смотрел на них, и не слушал их. Он продолжал рассматривать Машу — как будто видел её в первый раз. — Нет, Маш, не из-за этого, — ответил он только ей. — Хоть десять танцев. Ты можешь танцевать с кем захочешь, и где захочешь. И не только танцевать. Мне это теперь неважно. — Ты, — сглотнула Маша, — несерьёзно же это сейчас. — После Фединого недвусмысленного молчания она вспыхнула: — Ах, ты жертву решил изобразить? Дамочки, вы посмотрите, мальчик маленький надулся! Обидели! Мне же теперь нельзя жить полной жизнью, я должна дома закрыться и хиджаб надеть, да? А сам?! Месяц свою Пушкарёву выгуливал, чуть не женился, а я крайняя? Я тебе хоть слово после этого сказала?.. Машин голос стремительно набирал истерические обороты. Федя поморщился, как от зубной боли. — Нет, — ответил он, когда она выдохлась. — Просто я тебя не люблю. Поэтому ухожу. Машина истерика тут же закончилась. Толпа замерла. Такого точно никто не ожидал. Что говорить, сам Федя не ожидал. — Повтори, — слабым голосом сказала Тропинкина, — что ты сказал сейчас? Вот сейчас… что ты сказал? — Я тебя не люблю, — повторил Федя, пробуя эти странные слова на вкус. Потом добавил: — И, наверное, никогда не любил. Маша поражённо замолчала. Федя почувствовал, как с его души сваливается огромный, неподъёмный груз. — Я ничем не обижен. И говорю это не для того, чтобы отомстить тебе или сделать больно. Просто нам не по пути. Отойдя от шока, Тропинкина схватила со стола первый попавшийся бокал и с неистовым воплем выплеснула его содержимое Феде в лицо. Кажется, это был мохито. Сладкий… — Сволочь! — вцепилась она в него. — Ты врал мне! Ты всё это время врал! Ты хотел мной воспользоваться. Затащил меня в постель, и сваливаешь! Ты такой же, — била она его кулаками по груди, — такой же, как все! Феде совсем не было больно. Наоборот, ему было до одурения легко. Стоило ли объяснять Маше, прорываясь сквозь грохот, что врал он прежде всего себе? — Мы оба друг другом неплохо попользовались, — ответил он, отодвигая Марию от себя. — У меня мир рухнул! Может, так оно и было. Слишком долго Маша была уверена, что Федя от неё никуда не денется. Что говорить, он и сам был в этом уверен. Амура подала подруге стакан воды, осуждающе глядя на Короткова. Та стала пить мелкими глотками, чередуя их со всхлипами. Обстановка становилась угнетающей. — Ничего, — хмыкнул Федя, — построишь новый. У тебя это быстро получится. Желаю удачи. …Когда он уходил, Маша что-то кричала ему в спину. Репертуар был заезженным. Все эти же жалобы Федя слушал и раньше, но только про других. Теперь он и сам оказался на их месте. Забавно, да? Дождь закончился. Можно было и прогуляться. Сейчас, в статусе свободного человека, он был не против это сделать, даже несмотря на осенний холод. Коротков посмотрел на часы: девять вечера. Шаурмячная Вазгена работала до одиннадцати, и идти до неё было примерно час. Успевал вполне. Федя прекрасно знал, с кем он хочет разделить свой нехитрый ужин больше всего на свете. Чувствуя злость на себя за те дни, что он провёл безвольным чурбаном вдали от Кати, он достал телефон из кармана куртки. Честно, будто его загипнотизировали. — Нет уж, — остановился он и сказал телефону, — теперь всё будет по-другому. Сколько ты меня ни посылай, я не отстану. Телефон почему-то и не думал ему возражать. Наоборот, экран вспыхнул зелёным и показал ему имя Катя. Федя не поверил своим глазам. Может, он уже сам стал колдуном?.. *** Катя была заведена до такой степени, что у неё не получалось думать. Хотя, до сих пор в этом деле она была успешна, и, наверное, даже с переизбытком. Впервые в жизни голос разума не смог её удержать. Она хотела переждать выходные и поговорить с Федей в понедельник, в нейтральной обстановке. В итоге, после разговора с Максом, не смогла продержаться и сутки. Закрылась в своей комнате и наматывала по ней круги туда-сюда, упрямо отказываясь от маминого чая с пирожками. Брала в руки телефон и кидала на диван. Снова брала, и снова кидала. В итоге поняла, что если сейчас же не сделает то, чего хочет, её просто разорвёт на канадский флаг. Британский — слишком банально, а на канадском — красный кленовый листик, как раз осенний… Выдохнула так отчаянно, будто собиралась прыгнуть в воду с десятиметровой вышки. Нашла Федю в контактах и, наконец, нажала заветную кнопку вызова. …А если он сейчас с Машей? Поздно думать, Катька. Даже если и не с ней — суть не меняется. Федька ответил буквально через секунду. — Катя, — сказал он без приветствий, будто ждал её звонка. — Где ты? — Я дома, — удивлённо ответила Катя, — Федь… — А я на пути к нашему месту. — К шаурме, что ли? — Ага. Буду там примерно через час. Приезжай? Катя не понимала, что это всё означает. Но вопросов у неё не было. — Приеду, — улыбнулась она. На сборы ушло минут двадцать. Рядом не было Вики, которая помогла бы ей привести себя в божеский вид, но на этот раз Катя была уверена, что справится сама. Она подколола волосы у затылка, выпустив сбоку одну небольшую прядь, и подкрасила губы прозрачным блеском. Надела свободные брюки и короткий белый кардиган с цветочным узором — недавнее приобретение. Подумав, добавила небольшой золотой кулон в форме клевера, который ей когда-то подарили родители, и который она не считала нужным носить. Раньше не считала. Придирчиво оглядела себя в зеркале. Никогда ей не было это свойственно, и вот — к чему она пришла. Пожала самой себе плечами: мол, извиняйте, такая ситуация. Вышла на кухню, представ перед родителями во всей красе. — Мам, пап, — сказала она, — я гулять. — В такое время? — с подозрением посмотрел на неё отец. — Не поздновато? — Поздновато, — кивнула Катя, — но если ты вздумаешь меня не пускать, я спущусь по пожарной лестнице. И я вас не пугаю. — Дочка, ты такая красивая, — ласково сказала мама. — Иди, конечно. — Только передай тому, для кого ты так нарядилась, — Валерий Сергеевич нахмурился, — что тебя ждут дома хотя бы в ближайшие сутки. — Обижаешь, пап! …Такси подъезжало слишком долго. Путь в нём был слишком длинным. И вообще, час оказался знаком бесконечность. Так бывает, когда сильно ждёшь встречи с кем-то. До этого Катя никогда так не ждала; для неё сегодня всё было в новинку. Когда же, наконец, доехали до нужного места, стало страшно. Вот он, Федя, сидит на скамейке под жёлтым дубом; Катя увидела его из окна. Чувствуя, как внутри живота акробаты устроили конкурс «лучшее сальто 2005», она поблагодарила водителя и вышла. И пошла навстречу. Господи, сколько времени они провели друг без друга? Когда они в последний раз сидели на этой скамейке, болтали и ели? Тогда было ещё тепло и сухо. А теперь холодно и мокро — только Федя сидел такой же, с двумя большими пакетами в руках. Увидев Катю, он улыбнулся и приветственно махнул одним из них. — Привет, инопланетянка, — сказал он, когда она села рядом. — Проголодалась? — Думала, что нет, — Катя забрала свою порцию, — но теперь понимаю, что да. — Тогда приятного аппетита. — Приятного аппетита. Это было безумно вкусно, как и всегда. Катя поняла, что она, в самом деле, голодна — за последние сутки она ни разу не поела нормально, кусок в горло не лез. Но, несмотря на огромнейшее волнение, которое она испытывала до этой встречи, сидя рядом с Фёдором, Катя, наконец, успокоилась. Быстро и безболезненно. Оказывается, достаточно одного — просто сидеть рядом. — Я сегодня с Машей расстался, — вдруг нарушил молчание Федя. — Понял, что больше так не могу. Катя не поняла, на какой именно аттракцион присела после этих слов: свободное падение или катапульта. Или, может, седьмое небо?.. — Мне можно тебя поздравить? — пересохшим голосом спросила она. — Можешь поздравить себя, — усмехнулся Коротков, — твоё предсказание не сбылось. Надеюсь, ты не расстроилась. — Я не… Катя торопливо посмотрела на Федю и увидела такой его взгляд, что все слова куда-то делись. — …не расстроилась. Федя, — выпалила она, — я дура. Я такая дура. Федя ничего не сказал. Порывисто потянулся к ней, наплевав на скованность, которая появилась между ними, и возвращая их обоих в те беззаботные дни. Катя с готовностью юркнула в его тёплые объятия, и всё стало, как раньше. Большие руки на маленьких плечах, его подбородок на её макушке. Только теперь она его не отпустит. — Катя, — прошептал Федя ей в волосы, — Катька… Как же мне без тебя было фигово. — И мне без тебя. Федька… — Поехали греться, посидим где-нибудь. Ты не хочешь спать? — При всём желании — не засну. — Только не в Мармеладофф. Куда-нибудь в другое место. Будем разговаривать всю ночь. Мы так давно не разговаривали. Катя оторвалась от Фединой груди, чтобы снова посмотреть в его серые, полные нежности глаза. — Федя, а поехали к тебе? — предложила она. Что-то тёмное вспыхнуло в глубине этих глаз, но тут же исчезло. — Ты уверена? — спросил он. — Разговаривать, — усмехнулась Катя, — всю ночь. Я не хочу сидеть где-то в шумном месте. Я хочу увидеть, как ты живёшь. Есть ли у тебя дома часы, которые громко тикают. Шумит ли у тебя холодильник? Висит ли ковёр на стене? В нормальном ли состоянии зубная щётка… Я ведь ничего этого не знаю. Федя рассмеялся так тепло, что Катя ни на секунду не засомневалась в своём решении. — Хорошо, — сказал он, — тогда вызываем такси.