летний дождь

Квартира Феди оказалась именно такой, как Катя себе и представляла. Типично Фединой; интересной, как и сам её обладатель. В небольшой прихожей, рядом с зеркалом, висел плакат с изображением мальчика-пионера, который гласил: Самогон вина полезней, Пей без мин трагических. Он спасёт от всех болезней, Кроме венерических. — Это отец подогнал, — весело пояснил Федя, — кто же ещё. — Узнаю стиль, — усмехнулась Катя, — моему тоже такой надо. В комнате, на окне, стояло какое-то пышное зелёное растение в большом горшке. В ботанике Катя разбиралась хуже, чем в финансах, да и в целом хуже, чем во всём остальном, поэтому даже не бралась предположить, как оно называется. Ясно было только одно — не кактус. Хотя… — Это замиокулькас, — с гордостью сказал Фёдор. — Зам… что? — Замиокулькас. Думал, что-то на литовском, но нет. Африканское растение. Стырил недавно у мамы. Ухаживать сильно не нужно, поливать часто — тоже. Уезжаешь куда-нибудь в отпуск, возвращаешься — а он ещё сильнее вырос. Всё-таки какая-то живность, приятно. — И удобно. Проще, чем кота или собаку заводить. — Собаку я тоже хочу, — размечтался Федя, — и, думаю, что скоро заведу. — Надеюсь, чихуахуа? Чтобы в клетку мотоцикла помещалась. — Нет уж. Чихуахуа заводи ты. Будем её на мотоцикле катать. А я всегда о немецкой овчарке мечтал. Да она сама скоростная, как мотоцикл! — Будете на даче ралли устраивать. Кто быстрее, ты на мотоцикле или твоя собака без него. — Боюсь, маман и её огород этого не одобрят. — Как она, кстати? Как вообще дела у родителей? — Лучше всех. А как узнают, что я с Машей всё — будут ещё лучше… Следующей в их маршруте была кухня. Светлая, просторная. Посреди неё стоял деревянный стол, над которым низко свисали два светильника в бежевых абажурах. Остальное пространство занимал большой белый гарнитур. Что удивительно — вся посуда, была расставлена в идеальном порядке. Даже банки с крупами были подписаны. Печатными буквами… — Это так НЕ похоже на кухню холостяка… — Раньше было похоже больше. Это я недавно занялся ремонтом, когда родители переехали за город насовсем. Перекупил бэ-ушное, подлатал, подкрасил. — Федя пожал плечами. — Вроде неплохо получилось. А порядок я люблю во всём. Иначе жить неудобно. На холодильнике (всё-таки шумящем) вместо стандартных магнитиков красовались разноцветные наклейки. Приглядевшись, Катя поняла, что это пивные этикетки из разных стран. Вот одна на английском, другая на чешском, третья на немецком… — Это ты всё сам собирал? — полюбопытствовала она. — В основном. — Федя тоже подошёл к холодильнику и встал за Катиной спиной. — Что-то друзья привозили, но большинство моё. — Он ткнул на бело-голубую этикетку с красным якорем в форме сердца в центре. — Это моё любимое. Называется альстер вассер, пил в Гамбурге. Пиво с лимонадом. Там ещё рыбу везде продают на закуску. Просто кайф. Нам надо с тобой обязательно съездить. — Давай, — согласилась Катя. — Я во время стажировки жила в Берлине. До Гамбурга так и не добралась. И до остальной Европы тоже, времени толком не было. — А я, наоборот, не был в Берлине. Не знаю, почему. — Федя поставил пакеты из магазина на стол и начал их разбирать. — Так что давай, берём отпуск в одно время, покупаем билеты, делаем визы — и вперёд. Сначала ты мне показывешь Берлин, потом я тебе Гамбург. И обязательно поедем на автобусе, никаких самолётов. Катя, оторвавшись, наконец, от созерцания пивных артефактов, пошла помогать Феде. — Ты уверен, что Жданов нас вообще пустит в отпуск? — фыркнула она. — Дать нам два дня выходных был его максимум. — А трудовой кодекс у нас на что? — возмутился Коротков. — Полгода проработаешь, и всё, требуй своё. — А за нас кто будет работать? — Тебя и Вика может заменить. Меня… кто-нибудь из Женсовета, они всё равно нифига не делают. — Надёжный план. — Ну, так отдых это не работа — здесь думать надо. — Выложив все продукты на стол, Федя поднял внимательный взгляд на Катю. — Ты прекрасно выглядишь. Может быть, Катя и зарделась. По крайней мере, её щёки потеплели. — Спасибо. — Она смущённо обернулась в поисках ножа. — Было время слегка… обновить гардероб. Обнаружив нож — как удивительно! — в подставке для ножей, Катя принялась резать хлеб и рыбу. — Тебе идёт. Кулон красивый. И, нет бы, тоже заняться делами. Но Федя просто стоял и продолжал беззастенчиво на неё пялиться. Так друзья делают или уже не друзья? Или где-то между?.. — Это мне мама на окончание университета подарила. — Никогда не видел его раньше. Почему не надевала? — Да как-то, — Катя старательно наблюдала за движениями ножа, будто боялась порезаться, — не было случая. — Я рад, — послышалась слишком откровенная улыбка, — что сегодня случай, наконец, предоставился. Пушкарёва не вытерпела и взглянула на Федю. Ничего нового для себя не увидела — тот сиял, как начищенный пятак. — Федь. — Чего? — Давай без комментариев, — в уголках губ начало покалывать. — Так я чего… Я просто комплимент сделал. — Огурцы лучше порежь. — Тогда дай нож. Катя потянулась за ещё одним ножом, а когда передавала его из руки в руку, Федя как будто бы случайно задержал пальцы на её запястье. Она представила, сколько таких моментов ещё может случиться за сегодняшнюю ночь, и акробаты в её животе устроили чемпионат международного уровня. Это уже не лучшее сальто 2005, это olympic, мать его, games непонятно какого года. Пиршество на двоих планировалось мощное: бутерброды с маслом и форелью, пицца, роллы с креветками, большой торт со сгущёнкой… Ощущение, что они не ели всё то время, что были по отдельности. Хотя, у Кати в самом деле были проблемы с аппетитом, и теперь, обретя долгожданное спокойствие, она планировала наверстать упущенное. Слава богу, что, наконец, без кофейных муссов. Когда они всё разложили и сели есть, Федя как раз спросил: — Как у тебя с Михаилом? — Никак, — ответила Катя, поглощая бутерброд. — Примерно, как у тебя с Машей. — Всё так плохо? Я думал, он тебе нравится. — Я тоже так думала. Хотела думать. Но как я ни пыталась, — Пушкарёва поджала губы, — ничего не вышло. Выражение Фединого лица было таким однозначным, что Катя сказала то ли весело, то ли с досадой: — Ну, давай, скажи, что я опять разбрасываюсь претендентами на своё юное, непорочное сердце. И оба хором ответили: — Ты слишком привередлива. — Да-да, я знаю, — фыркнула Катя. — Но я не могу по десятому кругу слушать про одно и то же. Как будто мы в программе «Смак». Нет, в игре «Трахни, женись или убей» Мише однозначно досталось бы убийство. Причём даже неважно, с какими конкурентами. — Даже с Потапкиным и Урядовым? — поиграл бровями Федя. — Вот не надо ловить меня на таком, — Пушкарёва рассмеялась, — ты же знаешь, что я убила бы всех. Федя заграбастал себе огромный кусок «Маргариты», с которой слишком соблазнительно свисали длиннющие сырные нити, и начал ловить их ртом. — Кроме Жданова своего любимого, — сказал он. — Ну это да. — И Малиновского. — Вынуждена признать, он не так плох, как казался в начале. — И даже Воропаева? — Ну, нет. Здесь всё как было. Я его после того вечера и не видела. — М-да, — протянул Фёдор, запивая пиццу ледяной Колой, — незадача. Когда-то мы договаривались помочь друг другу, помнишь? Ты мне с Машей, а я тебе — с каким-нибудь мужчиной. — Но не вышло, — ответила Катя. — Да. С Машей всё развалилось. Из мужчин тебе так никто и не впечатлил… Катя тихонько выдохнула. Этот их совместный танец «вокруг да около» нежно будоражил кровь. Что-то заставляло их двоих не говорить прямыми вопросами и ответами. Впрочем, почему бы не позаигрывать с правдой? — Совершенно никто, — улыбнулась Катя, не отрываясь от бутербродов. — Тогда, должен признать, что мы оба потерпели поражение на своих фронтах, — нисколько не расстроившись, констатировал Федя. — Свахи из нас так себе. — Это точно. Пушкарёва всё-таки не удержалась от вопроса, который мучил её весь вечер: — Почему вы расстались с Машей? Федя тем временем уже курил в вытяжку. — Я понял, что Маша — не тот человек, который мне нужен, — легко ответил он. — Я никогда не пойму её, она никогда не поймёт меня. — Хорошо, что ты сам это узнал. Иначе бы мучился от несбывшейся мечты всю жизнь. — Это тебе спасибо за помощь. Без неё я бы так и ходил влюблённым дураком. — Да, — покачала Катя головой, — в моей карьере предсказательницы это первый провал. — Удивительно, что ты всё-таки сдалась. Учитывая твоё желание творить добро… — Просто я поняла, что не всякое добро ведёт к добру. — А я, — самодовольно ответил Коротков, — слишком неординарен, чтобы вписываться в какие-либо предсказания. Катя посмотрела на друга с огромной нежностью, и на этот раз глаза прятать не стала. Федька, Федька. Действительно, ты слишком неординарен — чтобы быть наравне со всеми. — Так и есть, — сказала она. — Ты всё спутал в моей голове. — Может, и не всё, — подмигнул Коротков. — Я же когда-то женюсь. — И медленно добавил: — Только на другой. Акробаты были в истерике — выходили на золото. — Кто бы это ни был — я думаю, что она будет самой счастливой девушкой на свете. Федя сделал глубокую затяжку и очень, очень долго выталкивал дым из лёгких обратно. Смотрел в окно. — Мне бы очень этого хотелось, — сказал он в итоге. Затем залез в холодильник, доставая оттуда две стеклянных бутылки. — Москва пьёт пиво? Не немецкое, конечно, но… — Ооо, — протянула Катя, — после всех моих приключений пиво — почти как сок. Давай. Фёдор ударил горлышком бутылки о столешницу, и крышка сразу отлетела. — Держи. — Так же он поступил и со второй. — Чувствуется питейный опыт… — И это единственная вещь, которую не пропьёшь. — Сев обратно, Федя сложил руки в замок и с видом бывалой сплетницы уставился на Катю: — Ну, рассказывай, что там за приключения были у тебя без меня. И Пушкарёва начала рассказывать. Про то, какую аферу они провернули со Ждановым и Малиновским. Про то, как она чуть не умерла со стыда, когда не могла открыть шампанское в номере Журавлёва. Про Марго и её подругу-предательницу. И ещё про кучу каких-то бытовых мелочей, которые происходили с ней каждый день. Ей этого так не хватало — делиться с Федей всем, абсолютно всем, что происходит. Потому что Федя умел слушать. Он слушал внимательно, вникал во все детали. Где-то подшучивал, где-то изумлялся, где-то искренне ржал. — А наряд-то сохранился? — спросил он в итоге. — Я тоже хочу увидеть тебя в костюме горничной. — Да ты-то хоть отстань! — отмахнулась Катя. — Нету костюма, это собственность отеля… — Жаль… Про загул с Викой, Милко и Максом Катя тоже вспомнила. И про самого Макса. — В общем, он сделал что-то такое, от чего я пока что лишилась своих сил. — Гипноз, что ли? — Как будто бы. Я сама не поняла. — А зачем ему это нужно? Она замялась. Если уж начала говорить — то нужно говорить всё. В конце концов, именно благодаря разговору с Максом она сейчас здесь. Вчера она была очень честной с собой. Сегодня стоило быть честной с Федей. — Ему — незачем. Он просто решил мне помочь. Я же не просто так увидела тебя и Машу. — Да? — Да. — Катя запрокинула голову, не зная, как всё это сказать и не улететь от смущения в стратосферу. — Господи! Ладно. Была не была! Акробаты, спокойно! — Просто эти чёртовы предсказания не работают, когда кто-то нас сильно волнует. Вот жила я себе спокойно двадцать три года до этого, и никто меня сильно не волновал. Всё в моей голове было ровно и по полочкам. А потом появился ты — и пошло всё по одному месту. Мои голова и сердце сошли с ума, я сошла с ума. Только если мне нравился мальчик в семнадцать, или двадцать, и я видела его с другой — ничего, я легко с этим мирилась. А сейчас, из-за тебя, я впервые в жизни усомнилась в том, что вижу. Всё это она выпалила очень быстро, на одном дыхании, продолжая смотреть куда-то в белизну потолка. Трещина небольшая, кстати… там есть. — Кать, пожалуйста, посмотри на меня, — прозвучало где-то рядом с ней. Чего ей стоило отлепить глаза от потолка и устремить их на Федю, который придвинулся ближе, не знала даже Катя. Но она это сделала. А Федя взял её руку в свою и начал аккуратно гладить запястье кончиками пальцев. — Ты правильно всё почувствовала. Правильно, Кать. — Серые глаза стали очень серьёзными. — Потому что Маша мне не нужна. И кто-то другой не нужен. Мне ты нужна. Бумс. Что-то грохнулось. Кажется, Катино самообладание. — И даже если бы сам Нострадамус мне сейчас сказал, что я полюблю кого-то ещё, я бы его не послушал. Потому что у меня тоже всё пошло по одному месту, когда появилась ты. Я думать ни о ком не могу, кроме тебя. Я везде хочу с тобой, понимаешь? — Федь… — Кать… Несколько секунд. Всего несколько секунд, и их лица оказались слишком близко друг к другу. — Давай целоваться по-настоящему, — сказал Федя, когда его губы уже коснулись Катиных. — Давай, — согласилась Катя, закидывая руки на широкие плечи. Он притянул Катю к себе. Наконец, они были только друг с другом, безо всяких свидетелей. Столько времени они занимались совершенно посторонними вещами, чтобы, наконец, оказаться здесь, вдвоём. Катя находилась в Фединых уверенных руках, и это ощущалось самым правильным положением в пространстве. Если она и была инопланетянкой, витая где-то среди различных космических объектов, то Федя был самым реальным землянином на свете. Без слов, одними движениями рук и губ, он очень умело показывал, что на самом деле Катя для него значит. Это было лучше, чем первое января в четыре часа дня. Лучше, чем первое июня, тёплое и солнечное. Лучше, чем самое оптимистичное из её предсказаний. Губы осторожно спустились на линию подбородка, а потом на беззащитную шею. Стало совсем как-то невообразимо, и Катя тихонько всхлипнула от удовольствия. Тогда Федя оторвался от неё и вновь прижался носом к щеке. — Если я продолжу, я не остановлюсь, — прошептал он, продолжая гладить Катю по спине. — Давай не будем торопиться. Своё согласие она обозначила лёгким поцелуем в уголок губ. Торопиться, и в самом деле, не стоило. Не потому что она не была готова, а потому, что хотела подольше сохранить очарование танца «вокруг да около». Они оба этого хотели — открыться друг другу постепенно, неторопливо, шаг за шагом. Первый шаг был сделан сегодня. После него разлепляться совершенно не хотелось, поэтому с остатками еды они переместились к Феде в комнату — лежать и смотреть телевизор. Федя великодушно одолжил ей свою старую пижаму в синюю клетку, и Катя с удовольствием в неё занырнула. Явно удобнее, чем костюм горничной. Из многочисленных двд-дисков выбрали «Жмурки» Балабанова. Не изменяя традициям. Никита Михалков в малиновом пиджаке стал героем ночи, переходящей в утро. — Прикинь, — смеялся Фёдор, — Жданов такое наденет. — Давай подарим ему на день рождения, — хихикала Пушкарёва. — И цепь золотую. — А если он войдёт в роль и захочет тебя замуровать в твоей каморке? — Значит, ты расскажешь всем, что я погибла во имя «Зималетто», и будешь везде прославлять моё имя. — Нет уж. Я тебя выкраду и спрячу на даче у родителей. Мама будет счастлива. — Ты думаешь, я против? Только за. Мне у вас очень понравилось. — Тогда на следующих выходных к ним? — Давай. Но перед этим — ты к нам. Иначе отец с ума сойдёт от неизвестности. — Меня ожидает судный день? — Если папа задействует наливку — ещё и судная ночь. Но не переживай. Я уверена, что ты ему понравишься. Ты же неординарный, и всё такое… — Очень смешно! — А я серьёзно. Поверь, если я готова познакомить тебя с собственным отцом, я знаю, что делаю. — О, я гитару с собой возьму. Какие песни он любит? — «Тёмную ночь» Бернеса. И ещё «Лучший город Земли» Магомаева. — Я, конечно, не Бернес и не Магомаев, но придётся попробовать… — Не прибедняйся. Я когда на даче услышала, как ты поёшь… — Что, влюбилась, да? — А ты, видимо, не одну девчонку так закадрил, да? — Ну… Бывало… — Должна признать, это работает. — Да, я тогда очень хотел произвести на тебя впечатление. А ты даже и не знаешь, какая красивая тогда сидела под солнцем… Так они, лёжа в обнимку, болтали ещё очень долго. Темы хаотично перетекали одна в другую. Катина голова уютно расположилась на Фединой груди, и периодически, где-то раз в минуту, он целовал её в переносицу. Светало. Сон охватывал их мягко и незаметно. Кажется, это был самый сладкий сон в Катиной жизни. — А в Берлин мы всё-таки в этом году махнём. Побалуемся хорошим пивом, — сказал Федя уже с закрытыми глазами. — И берлинскими пончиками. Они очень вкусные. — Будешь мне всё переводить. А не то я только «хенде хох» знаю. — А ещё мы обязательно посмотрим, как целуется Брежнев, — мечтательно ответила Пушкарёва. — Есть, чему поучиться… …Проваливаясь в мирную дрёму, Катя видела сны. Например, как они с Федей лежат на свежем газоне перед зданием Рейхстага и щурятся от солнца. Или как сидят в переполненном, шумном баре для туристов, где десятки разных языков сливаются в один общий гул, и пьют пиво наперегонки. Или как катаются на лодке по Шпрее, наблюдая за розовым закатом, и Федя напевает что-то себе под нос. Хоть это были всего лишь сны, а не видения, Катя почему-то знала, что именно так всё и будет.