Очаруй меня (если сможешь)

      Если первые два дня, проведённые Феликсом в академии, казались ему безумно долгими, растянутыми будто бы на целую неделю, то следующие дни потекли слишком уж скоротечно. Время, казалось, летело с небывалой ранее скоростью и одновременно с этим тянулось невыносимо медленно. А всё потому, что Феликс, как того и требовал директор, взялся за учёбу. Он не любил учиться — иногда создавалось впечатление, что он вообще в жизни ничего не любил — однако умел.       Феликс фыркает, поднимая с книжной страницы слой пыли, когда вспоминает, «благодаря» кому ему сейчас не так сложно, как могло было быть. Он ему, возможно, даже благодарен. Блять, ладно, Ли уважает этого человека, но в лицо этому придурку никогда это не скажет.       Вот кто в целях «воспитательного процесса» сдаёт детей в тюрьму? На свете есть только один такой, блять, ненормальный, который попался именно Ли. Зато месяц тюрьмы — и Феликс на отлично чеканит учебник правоведения/экономики/социологии, да, блять, даже психологии. Вообще, нахуй, всех школьных и внешкольных предметов. Потому что в ебучей одиночной камере реально больше заняться нечем. Он же всё-таки ненастоящий заключённый (хотя и им доводилось бывать), которому положено пахать на зоне, а так, воспитывается тут просто. Мужики-зэки, конечно, ржали с этого, но, к удивлению, к мальцу относились весьма сносно, рассказывая свои байки из жизни и иногда давая реально дельные советы.       Конечно, Феликс не всегда сидел в тюрьме. Лишь в моменты, когда подзабивал на учёбу, увлекаясь своей работой. Или же учил на отъебись, сдавал, а потом через неделю ни черта вспомнить не мог. Это не прощалось. Это сразу на зону, к родным зэкам.       Оглядываясь назад, Феликс даже понимал, почему этот придурок поступал именно так. Он никогда не желал им зла, наоборот, временами вёл себя как их старший брат, припизднутый — да, но семью не выбирают. Феликс зла не держит. По крайней мере, сейчас. Вот раньше — да, он готов был ложкой путь под землёй рыть, чтобы выбраться оттуда. Но, если так подумать, у него было двое припизднутых, неуправляемых, диких детей, которых надо было учить не только жизни криминальной, в которой они и так в своём безусом возрасте собаку съели, но и дать им какой-то фундамент, нужный уровень образования, который поможет не только в теории, но и на практике.       Да, даже в тюрьме сидели вместе. В разных камерах, конечно, но всё же. Вот это была дружба.       Феликс лениво листает книгу, понимая, что написанные в ней буквы танцуют перед глазами, не собираясь приобретать смысл слов.       — Скучаешь? — весело пропел девичий голос. Феликс внутренне перекрестился от страха, но вида не подал, хоть и был удивлён присутствием ещё одной души. Здешние ученики как-то не особо жаловали библиотеку.       Йеджи приветливо улыбнулась ему и подпёрла подбородок рукой, опуская взгляд на книжные страницы.       — О? История? — интересуется она.       — Мгм, — согласно мычит Феликс и лениво поясняет, — мне приходится многое переучивать и переосмыслять. Я учил другой вариант истории государства.       — Правда? — глупо спрашивает она и сама же с этого смеётся. — В плане, я знаю, что у людей другой официальный вариант истории, но я никогда не задумывалась, какой он.       Феликс задумывается на мгновение, прежде чем приводит ей самый очевидный, на его взгляд, пример:       — В моих прошлых учебниках было прописано, что наша страна закрыла свои границы для развития собственной торговой политики и сохранения национальной самобытности. Короче, там утверждалось, что железный занавес — для нашего же блага, ведь мы такие классные, всё можем сами, и кооперировать с остальным миром нам не нужно. Здесь же, — он кивает на пыльную книгу, — говорится о том, что в нашей стране начались массовые гонения Одарённых с целью уничтожить их всех или же загнать в такой угол, из которого они не могли бы делать зло простым людям.       — Да, — с тоской тянет Йеджи, — времена инквизиции были страшными и кровавыми. Это было ножом в спину для нас всех, потому что мы мирно сосуществовали с обычными людьми, не зная ссор и страха.       — Кстати, сама инквизиция со страниц истории не стёрлась, — добавляет Ликс. — Люди просто думают, что в те времена вера была другая, что всякие ведьмы и колдуны — обычные люди, которых почему-то так клеймили. Говорят, за излишнюю красоту. Или другую веру.       Они молчат некоторое время, пытаясь подавить в сознании картинки заживо сжигаемых людей.       — А границы закрыли потому, что в других странах менялось отношение к Одарённым. Их, наоборот, всё больше принимали. То, что происходило у нас, противоречило международному праву.       — Почему же вас… нас всё-таки не истребили? Я ещё не дошёл до этого.       Йеджи побарабанила пальцами по столешнице и цокнула.       — Тут и логически домыслить можно. Прятались. Маскировались под простых людей, оставляя свои дома и перебираясь в места, где их никто не знал. Помогали друг другу. А потом, — она брезгливо поморщилась, — скачок в развитии науки, надежда вывести ген Дара, которая не покидает их до сих пор.       Феликс задумчиво бросил взгляд на высокое стрельчатое окно. За ним было видно только серость неба и темные изгибы туч. Буря не успокаивалась уже который день.       — Для всех нас это место важно, — Йеджи обвела взглядом книжные полки, которые окружали их, имея в виду, конечно, не библиотеку, а замок полностью, — Смеральдо многие столетия был пристанищем для предков, его скрывали всеми возможными чарами и амулетами, оберегали, создавали его на протяжении всей жизни.       Теперь понятно, почему здание выглядело временами столь разнообразно: далеко не один человек приложил руку к его строительству. В него долго и упорно вдыхали жизнь.       Парень и девушка молчат, с каждой секундой погружаясь всё в большее уныние, которое усилилось стократно с первым раскатом грома.       — Давай не будем о грустном, — неожиданно весело хлопает в ладоши Хван. — О тебе так много все говорят. Мне вот интересно, что из этого правда. Прости, я хотела поболтать с тобой ещё в первые дни, но поняла, что для тебя тут всё немного… слишком. А потом эти экзамены. Не хотела отвлекать.       Феликсу действительно приносит наслаждение слушать её стрекот, это просто приятно, расслабляет. Однако от подколки он не удерживается:       — А сейчас почему отвлекла?       Её лисьи глаза зажглись возмущением.       — Потому что отдохнуть тоже надо. Я не предполагала, что такой, как ты, будет учиться с таким остервенением.       — Такой, как я? — с усмешкой спрашивает он. Йеджи пытливо смотрит на него пару секунд, видимо, не зная, действительно ли он хочет услышать ответ, но всё же вздыхает.       — Не льсти себе этими словами, но такой — это типа «крутой», — она показывает пальцами кавычки, чтобы Феликс ну точно не обольщался. — И вообще, ты дерёшься с преподавателем, а все закрывают на это глаза! Почему?       Ли качает головой. Вот и выявили причину главного интереса.       — Тебе это так интересно?       — Если бы только мне! — Йеджи возбуждённо бьёт ладошкой по столешнице. — Где это слыхано вообще! За профессора Чона и с тобой полшколы подраться хочет, но все боятся его реакции, потому что он говорит не трогать тебя. Откуда вы друг друга знаете?       Её интерес действительно оправдан. Та стычка с Чон Чонгуком в кабинете рисования была первой, но не единственной. Скорее наоборот. Каждый раз, будь то коридор, столовая или любое другое место, стоит Феликсу только заметить Чона на горизонте, как ярость ослепляла его, и он кидался на преподавателя, который не предпринимал серьёзных попыток отправить подростка в нокаут. Лишь уклонялся от его атак, блокировал, игрался, как с маленьким котёнком. Ещё и улыбался так счастливо, когда едва успевал поймать то кулак, то ногу Феликса в опасной близости от своего тела.       Все знали, что новенький Ли Феликс — сирена, однако он ни разу не попытался использовать свой дар на преподавателе. Весьма странно, не правда ли? Ведь он, очевидно, хотел ударить профессора, но никак не задействовал для этого свои способности. Значит, не сильно-то хотел бить? Тогда для чего каждый раз устраивал махач, причину которого, видимо, и сам не понимал?       — Мы знаем друг друга очень давно, — не вдаваясь в подробности, рассказывает Ли. — И остальных наши драки не касаются. И мне всё равно, если они нарушают какое-то здешнее правило. Ваш профессор Чон позволяет мне это делать, потому что понимает, что проебался.       По лицу Йеджи было ясно, что ей ничего не ясно. И он вполне мог себе её непонимание объяснить. Как мог преподаватель магической академии быть знаком с человеком, который принадлежал к совершенно иному миру?       — А поговорить? — закономерно предлагает она решение проблемы.       — Нет, — стервозно отрезает Ли. — Пока я не почувствую, что истратил всю свою обиду. Не раньше. Этот говнюк заслужил.       — Вы встречались? — в лоб спрашивает девушка. У Феликса чуть глаза из орбит не вылезли.       — Упаси Господь, конечно, нет! — восклицает он намного громче, чем разрешал регламент библиотеки. — Как тебе вообще это в голову пришло?       Йеджи накручивает прядь длинных волос на палец, отводя взгляд.       — Да не мне… Это просто самая популярная теория о сущности ваших драк.       Феликс смотрит на неё слишком осуждающе — это больше, чем она может вынести.       — Аргументом было то, что он каждый раз называет тебя «малыш».       — И за это он как раз таки когда-нибудь получит по лицу, — шипит Феликс, ни разу этим аргументом не убеждённый. — Даже если называет, это не значит, что мы ебёмся.       Йеджи кривится, но добавляет в свою защиту:       — Кто-то говорил, что он касается тебя очень нежно, никогда не бьёт, а ещё улыбается каждый раз влюблённо.       Феликса тошнит. Пофиг на то, что Чонин безжалостно убил человека, это норма, но вот сейчас Ли убедился, что учится с ненормальными!       — Вас вообще не смущает, что он старше меня в два раза? — не надеясь на адекватный ответ, интересуется Ли.       Йеджи трёт переносицу, избегая контакта с его глазами.       — Если только чуть-чуть, — она показывает большим и указательным пальцем мизерное расстояние в пару миллиметров.       Феликс цокает. Он был готов к любой реакции на свою персону. Но не к тому, что половина академии будет считать, что он спит с Чон Чонгуком. Спал. До раздора в личной жизни, о котором сам не знает. А он вообще-то мирно спит с Чонином. В одной комнате. В разных кроватях.       Повезло, что рядом с ним сейчас сидит именно Йеджи, к которой он почему-то испытывает намного больше терпения. Скажи ему такую хуйню какой-нибудь Сынмин — был бы послан нахуй моментально.       — Или вы просто спали? — рассуждает вслух девушка, а потом наклоняется к Феликсу вплотную. — В этом нет ничего зазорного, просто всем любопытно. Через пару месяцев все найдут новую тему для сплетен. А профессор Чон очень даже секси, я понимаю тебя.       Феликс моргал слишком медленно. Может, он заснул? Что за хуйня? Йеджи его шокированное состояние профессионально игнорирует.       — Я это к чему, Феликс, — начинает она заговорщически. — Я хочу помочь, хочу, чтобы вы с профессором Чоном помирились, я уверена, что у вас всё будет хорошо. Тебе это нужно.       Хван делает особый акцент на последнем слове, и Ли хрипит «что?» уже с откровенным страхом узнать ещё что-то новое о себе.       — Ну, — девушка впервые замялась, — твой дар схож с моим и Хёнджина, у нас одна природа, поэтому я понимаю, как тебе тяжело из-за этого.       — Да из-за чего? — дожимает Ликс, не понимая, почему вейла тянет и к чему ведёт вообще.       — Из-за высокого либидо, — на выдохе произносит девушка. — Ты не говорил об этом с Сонхва? — Феликс качает головой. Ещё бы он говорил об этом с Сонхва. — Очаровывая людей, ты задействуешь свою энергию, которая больше подходит под разряд сексуальной, соответственно, тебе нужно её восполнять и, желательно, в намного большем количестве, чем ты её тратишь.       Ну ахуеть теперь. Прикольно. Он как-то не знал об этом все годы своей жизни. Ну да, гормоны бушуют, он подросток, чего бубнить-то.       — Ты здесь новенький, — продолжает Йеджи, Феликсу теперь реально страшно, — так что понимаю, заводить партнёров, когда ещё толком никого не знаешь, не очень… комфортно. А раз с профессором Чоном у вас уже была связь, то так было бы намного легче. Прости, что я начала эту тему, просто мне показалось, что схожесть нашего дара — зелёный свет на такой разговор. Я понимаю тебя. В этом нет ничего постыдного.       Она настолько убеждённо об этом говорила, что Феликс уже сам поверил, что ему точно нужно помириться с Чонгуком, а потом счастливо потрахаться — и все его проблемы решены.       Да уж. Состояние ахуя в этом месте у Феликса перманентно.       — Подойди к Сынмину и спроси про вероятность моих отношений с Чонгуком, — устало отшучивается Ли, еле как шевеля мозгами и языком. — С твоим братом вероятность потрахаться выше, чем с ним. Да со всеми, ёмаё.       Феликс лениво листал страницы учебника, зачем-то подсчитывая, сколько ему осталось до конца параграфа. Но число в его голове перевалило за десять, а ответа от девушки никакого не последовало. Ли поднял взгляд, сталкиваясь с её прищуренными лисьими глазами.       — Что? — спрашивает он, проиграв игру в гляделки.       — Хёнджин? — выгнула бровь она, а затем неверяще посмотрела на него. — Чёрт с ним, с Чон Чонгуком, но, чёрт возьми, из всех в замке ты хочешь именно с ним?       Она опять делает акцент на последнем слове, причём так, что звучит это больше осуждающе.       — У меня создаётся ощущение, что это очень тонкий троллинг, — практически шепчет себе под нос Ли и обращается к девушке уже серьзно. — Слушай, Йеджи, никто мне здесь не нравится, трахаться я ни с кем не хочу и не собираюсь, моё либидо тоже в порядке. Всё, что я хочу, — привыкнуть к здешнему ритму жизни, чтобы моё ебучее тело не испытывало больше ебучего стресса.       Девушка кивнула, типа «ага, я поняла», хотя Феликс по лицу видит, что нихуя она не поняла, просто в её голове произошла замена Чонгука Хёнджином. И раз уж она его сестра, то, Ли надеется, это будет проблема именно для вейлы.       Видимо, проблемы с недотрахом у неё, а не у Феликса. Хотя у того они определённо, блять, присутствуют. Да так, что он предпочитает увеличивать количество учёбы и уменьшать время сна, чтобы не видеть тот эпизод их с Хёнджином вынужденной публичной прелюдии. Только вот в его снах за ними уже никто не наблюдал, а Хван тёрся о его член намного более нуждающеся, чем то было на самом деле. И ладно бы, если бы на том заканчивалось, но в этих томительных сновидениях они доходили до конца, из-за чего Феликс подрывался с кровати резко, тяжело дыша и, блять, мокрый. Чонин ему ничего не говорил. Ему и не надо. Хватало только одного его лисьего взгляда с понимающей улыбочкой.       — Ты следующим сдаёшь историю? — спрашивает Йеджи после пары минут задумчивого молчания.       — Нет. Биологию, — удручённо произносит Ликс, и, видимо, выглядит слишком несчастно, раз брови девушки сочувственно заламываются.       — Но тогда почему читаешь историю?       — Потому что в биологии я полный ноль. Не знаю абсолютно ничего. Знаю, что крапива жалит, и за это я в детстве пиздил её палкой.       Йеджи хихикает, прикрывая рот ладошкой, и смотрит на Ли всё ещё с неподдельным интересом. Признаться честно, Феликсу такое внимание кажется неожиданно приятным.       — А как дела с теми, что уже сдал?       — Ну-у, — нарочито скромно тянет Ликс, — экономику, правоведение, политологию и психологию я сдал, вроде как, на отлично. Иностранные языки — чуть не умер, но что-то сдал. Откуда они здесь, если в школах обычно не изучают их? Неважно… Ещё не ебу, что такое энергетическая химия, генеалогия и биология видов.       — Ну некоторые предметы ты правда не можешь знать, но… как, чёрт возьми, ты за две недели сдал столько предметов на отлично?       Во взгляде Феликса определённо читалась обида.       — Почему вы все так удивляетесь тому, что у меня есть мозг? Это потому что я блондин?       — Ты не выглядишь умным? — несмело сказала она.       — А ты не выглядишь озабоченной, но тем не менее, — язвит в ответ Феликс.       — Эй! — ему прилетает ладошкой по плечу, — я не озабоченная, это нормальная тема.       — Ну вот и я об этом же, — подмигивает Ликс и встаёт, чтобы вернуть книгу на место. Всё равно толку от его мозга сегодня уже не будет. И вина Йеджи в этом тоже есть.

***

      — Можно? — в дверном проёме появляется кудрявая голова Чонгука. Намджун кивает ему, со вздохом закрывая исписанный ежедневник, который превратился в чёрт-те что.       — Всё ждал, когда ты наконец придёшь, — бегло улыбается директор, смотря на смущённого младшего профессора.       — Полагаю… — несмело начинает Чон, — вы хотите знать про Феликса?       Конечно, директор хочет знать про отношения своего профессора и ученика, которые выходят за все существующие рамки.       — Да. Однако я доверяю тебе достаточно, чтобы подождать, когда ты придёшь и расскажешь мне сам, — Чонгук склоняет голову в немой благодарности. — Тем не менее… Ваши драки, Чонгук, не могут больше продолжаться. Однако я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы предположить, что есть какая-то причина, по которой ты позволяешь Феликсу так себя вести.       — Да, есть. Я чувствую вину перед ним, — не поднимая головы, отвечает Чон. — И поэтому даю ему право злиться.       Намджун молчит некоторое время, устремив острый взгляд куда-то в листву любимого бонсая.       — Я доверяю тебе, — зачем-то напоминает он, — но скажи, эти слухи… Что из них правда?       Чонгук морщится, что не остаётся без внимания директора.       — Честно говоря, всех слухов я не знаю. Слышал только шепотки о том, что Ли Феликс якобы мой бывший, которого я бросил, — профессор усмехается этому абсурду. — Это всё совсем не так. Я практически в два раза старше Ликси.       На уменьшительно-ласкательной форме имени Намджун также акцентирует внимание, но подозревать Чона в чём-то не планирует.       — Я… на самом деле не хочу себе позволить распоряжаться прошлым Феликса и рассказывать Вам о нём. По крайней мере, до того момента, пока он сам не будет готов, — голос Чонгука твердеет, приобретает упрямые стальные нотки, как бы говоря, что от этой установки его не отговорить. — В нашем прошлом не было ничего криминального. Я знал его с момента, когда ему было всего десять. Просто… был ему хорошим старшим братом.       Чон подбирает слова слишком осторожно, чтобы это никак не напрягло Намджуна. Будь на месте Чонгука кто-либо другой, он бы тут не смог ставить условия и говорить намёками.       — Это было во времена, когда ты решил покинуть магическое сообщество? — наводяще спрашивает Ким.       — Да, я прибился в одном городке, где мы и встретились.       — Ты не вредил ему? — всё-таки напрямую спрашивает директор.       — Никогда в жизни. Скорее наоборот.       — Хорошо, Гуки, я не буду допрашивать тебя, но рано или поздно тебе и Феликсу придётся всё рассказать, — тяжело вздохнул Намджун. — И ещё кое-что… Ты знал о его Даре?       — Да, — твёрдо отвечает Чон.       — Почему не доложил? — закономерно интересуется Намджун.       — Как я мог отправить ребенка туда, откуда сам бежал? — возмущённый блеск глаз младшего был так знаком Намджуну, что даже защемило сердце. — Я проследил, точно ли он может без вреда для себя справляться с этим. Всё было хорошо. Я надеялся, что уберёг его от этого мира.       Чонгук молчит какое-то время, но директор чувствует, что он пытается не дать волю словам, которые так и рвутся наружу. Они пересекаются взглядами, и Ким делает едва заметное движение бровью, что значило, что младший может сказать то, что его тревожит.       — Я… Когда мы помиримся, — не «если», а «когда», значит, Гук всё-таки знал, что их отношения не разрушены, — я бы… я бы хотел забрать его.       Ломающийся временами голос снова стал твёрдым к концу предложения. И снова воинственный блеск в глазах.       — Куда?       — Обратно. В обычный мир. Я бы хотел уйти с ним.       Он чеканил слова, вкладывая силу чуть ли не в каждую букву, чтобы показать, насколько велико его желание сделать задуманное. Они борются взглядами долгое время, но в конце концов Намджун вздыхает.       — Я не могу тебе этого позволить, — Чон уже набирает в лёгкие воздух для того, чтобы возмутиться, но Ким не даёт ему сказать ни слова. — Я понимаю твои мотивы. Судя по всему, этот ребенок очень дорог тебе, и ты хочешь спасти его от жизни здесь. Я понимаю, Чонгук, я сам думал об этом. Но…       — Какое может быть «но», директор? — Чонгук даже встаёт со стула, заламывая брови и смотря с невыносимой болью в глазах. — Я знаю, что он справится и без обучения здесь. Ему не нужно, мы ничего ему не дадим.       — Чонгук, успокойся, — осадил его директор, младший сел обратно на стул. — Ты знаешь не всё. Он должен быть под нашим наблюдением.       — Как я могу знать не всё? Он сирена. Он не стихийник, не ментал и не оборотень, в конце концов. Ему не нужно столь пристальное внимание. Его природа не так опасна.       Намджун терпеливо ждал, пока поток слов Чонгука постепенно исчерпает себя, чтобы возразить младшему.       — Будь всё так просто, я, может быть, действительно бы отпустил его с тобой. Но ты не Чанбин, — глаза Чона на этих словах округляются, он неверяще качает головой. — Он почувствовал в Феликсе что-то, что требует большего над ним наблюдения. Да и слова Сонхва о его состоянии заставляют задуматься.       Намджун с сожалением смотрит на то, как тухнет огонёк надежды в чужих глазах. Ему жаль. Но он не может ничего сделать.       Вдобавок он кидает неожиданное:       — Что ты знаешь о его родителях?

***

      «Абонент занят. Пожалуйста, перезвоните позже».       Хорошо. Он позвонит позже. Обычно его звонки не отклоняются просто так. Наверное, есть какая-то веская причина.       «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети».       Что? Разве мог он куда-то уехать, не предупредив? Или сломалась зарядка? Или вся мобила целиком? Ничего серьёзного ведь не могло произойти, так ведь?       «Набранного номера не существует».       А вот сейчас по-настоящему тревожно.

***

      Дверь с неслышимым ранее скрипом открывается. Женщина смотрит на него пустыми красными глазами, будто не узнает его вовсе.       — Где он? — спрашивает, не церемонясь.       Женщина не реагирует. Юноша дёргает её за тонкое холодное запястье.       Она только шепчет:       — Больше… нет…       Дыхание спирает.       Глаза теплеют прежде, чем он успевает осознать услышанное.       Нет.       Он что-то не так понял.       Не может быть по-другому.       Не…       — Три дня назад… река… — отрывисто говорит она, отвечая на невысказанный вопрос.       Но…       Но… они же в тот же день весело переписывались, обсуждая свой киношный вишлист, который собирались выполнить на выходных.       Нет.       Это неправильно.       Он не мог.       — Он всегда так любил воду, — всё тем же пустым голосом говорит она.       Любил. Блять, нет, он любит эту чёртову воду, все эти речушки, маленькие ручейки и блики солнца на море, когда оно заходит за горизонт, оставляя неровную дорожку на глади и размалёванный небосвод. Любит.       Но женщина ведёт его куда-то, взяв его похолодевшую руку в свои ледяные пальцы. Он не утруждает себя тем, чтобы следить за дорогой. Надеется только, что та приведёт его к нему, и он весело крикнет «сюрприз», говоря, что это всё глупый розыгрыш.       Они останавливаются. Юноша смаргивает слёзы. И видит.       Серый камень. Улыбающееся лицо на фото. Ли Феликс. Две даты.       Ноги не выдерживают. Он задыхается, падая на колени. Очерчивает дрожащими холодными пальцами выгравированное имя.       Пожалуйста.       Ты же не ушёл? Это шутка, это не навсегда.       — Он оставил это, — женщина протягивает ему что-то, но он не может отвести стеклянный взгляд от камня. И она, вздохнув, кладет вещь на рыхлую землю и тихо уходит, оставляя юношу наедине со своим горем.       Наедине с ошмётками его разорванного сердца и горькими слезами, которые нещадно падают тёмными каплями на бумажный бежевый конверт. Заклеенный скотчем с милыми цыплятами. Его глупый подарок.       Дрожащие пальцы рвут края, не желая трогать драгоценный скотч. Письмо. Точнее, записка. Он боится читать. Но читать даты жизни ещё более невыносимо.       Он медленно опускает взгляд, роняя слёзы. Его почерк.       «Нас ещё встретит вечность       Если кто и умеет любить, то это ты       Теперь сохрани меня в своём сердце»       Он захлёбывается слезами особенно сильно, когда читает в углу приписку мелким шрифтом «спасибо и прости». Он рыдает, потому что не понимает. Не видит смысла в этом письме. Не видит смысла в этой смерти. Не находит в себе силы, чтобы поверить в это.       Прижимает записку и конверт с глупым скотчем с цыплятами к себе и ложится на холодную землю, задыхаясь в слезах до тех пор, пока не засыпает на свежей могиле.       Было холодно, промозглый ветер и косой дождь, может быть, и хотели его утешить, но делали только хуже. Лишь горячие слёзы ненадолго согревали кожу щёк, но это неважно. Феликсу сейчас намного холоднее. Если нужно, он отдаст всё своё тепло, чтобы согреть его.

***

      Светлые стены и запах медикаментов. Встревоженные взгляды, похлопывания по щекам, на которые он не реагировал, фонарь в глаза. Несколько пар внимательных глаз.       Пусто.       И холодно.       Потом было больно. Почти как в тот миг, только хуже. Отрицание накрыло новой волной. Но не смерти Феликса.       Отрицание своей жизни без него.       Как он сможет идти дальше, если нити всех его мыслей у могилы? Если на обратной стороне его век выгравированы две даты?

***

      Срывы. Крики. Вырывание волос. Царапины от коротких ногтей по всему телу. Всё, чтобы заглушить боль внутри.       Успокоительные.       Попытка перегрызть вены зубами за неимением более острых предметов. Почти успешная. До сих пор на языке вкус крови и боль от порванного сухожилия.       А затем верёвки, окольцовывающие его руки и ноги. Он не может даже двинуться. Только смотреть в потолок, погружая себя в воспоминания.       И только раскалённые слёзы беспрерывно текут из уголков глаз, омывая солью каждое мгновение вместе.       «Не бывало в мире вернее друга. Так зачем теперь… ты меня оставил?»

***

      Бесцельно. Слово, характеризующее его существование сейчас. Он всё ещё закован. Он не говорил несколько недель. Но больше и не плакал.       Запомнил лицо медсестры, которая отчего-то часто приходила к нему, сидела возле койки, рассказывая какие-то глупые нелепицы или же просто гладя его по выбеленным волосам, которые, по её словам, сильно потускнели.       Она и сейчас здесь. Читает ему что-то, но он не слышит. Не уверен, что вообще помнит своё имя. Не уверен, что все его воспоминания — правда. Быть может, он всю жизнь жил закованный, в этой больнице, с этой медсестрой, имени которой даже не знает.       — Как… тебя зовут? — хрипло спрашивает он. Девушка обрывает своё повествование на полуслове и удивлённо смотрит на него своими круглыми медовыми глазами.       — Айрин, — быстро лепечет она, а потом всё же повторяет медленнее, будто боясь, что его мозг не способен так быстро переварить информацию. — Меня зовут Айрин. А тебя как?       Она была рада тому, что он заговорил. Эти эмоции было приятно видеть на её лице.       — Дай мне письмо, — игнорируя вопрос об имени, просит он. Медсестра тут же понимает, что он имеет в виду, и достаёт из тумбочки разорванный конверт с нетронутым скотчем. Протягивает ему, но потом понимает, что его руки привязаны к кровати.       — Ты хочешь посмотреть? — спрашивает она. Пациент кивает, с нетерпением ожидая, когда она достанет клочок бумаги. Пусть он и знал текст прощального послания наизусть, но что-то внутри заставляло к нему вернуться.       Он проходится глазами по буквам. От уголка глаза к виску стекает одинокая слеза.       Игнорирует. Читает снова и снова.       Медсестра терпеливо держит бумагу перед его глазами.       Пересохшие губы размыкаются, выпуская удивлённый вздох.       Ну конечно.       Это же Феликс.       Всё же на поверхности.       — Нет, — повторяет он вслух. Айрин хмурится.       — Что «нет»? — спрашивает она. Он делает попытку указать ей на слова, но не может из-за связанных рук.       — Заглавные буквы. Они говорят «нет», — терпеливо поясняет он. Медсестра, завороженная его живыми эмоциями, внимательно смотрит на текст, вскликивая.       — Вау, и правда!       — Ты же тоже видишь, правда? — спрашивает он у девушки, и она быстро кивает.       — Да-да, я вижу. Но что это значит? — спрашивает она его. Юноша вздыхает, елозя на подушке. Кажется, кислород наполняет его лёгкие впервые за эти недели.       — Он не умер, Айрин! — восклицает парень и смеётся, чувствуя пьянящий прилив эйфории. — Как я не догадался раньше! Чёртов придурок.       Он смеётся ещё с минуту, прежде чем серьёзно посмотреть в медовые глаза девушки.       — Могу я позвонить своему опекуну?       Она уходит, но почти бегом возвращается, развязывая ему руки и передавая телефон.       Номер он помнит наизусть.       Прошло всего два гудка, прежде чем на том конце провода ответили.       — Здравствуйте, господин Ван. Мне нужна ваша помощь.