Глава восьмая. Льдисто-голубой и сапфирово-синий
3 марта 2023 г., 23:13
Выстрел прогремел более оглушительно, чем Феликс к тому привык. За пару месяцев он совсем отвык от этого отвратительного писка в ушах.
Однако на нём он не сосредоточился. Его больше привлёк глухой стук падающего тела. Оружие тяжело выскальзывает из ослабевших рук.
Что-то на другом конце разбилось. Огромный бонсай возмущённо зашуршал листьями, между которыми просвистела пуля.
Вся боль, недоверие и сомнение покинули Феликса вместе с выстрелом. Силы, кстати, тоже. Ноги подгибаются, и он падает на пол рядом с одним из своих «названых братьев».
Чжочэн, тот самый старший брат Джексона, медленно садится рядом с разбитым Феликсом. Юноша не поднимает взгляд, рассматривая свои острые коленки, обтянутые чёрными джинсами. Реальность не казалась настоящей. Он будто снова находится в одной из игр своего сознания, которое путает действительность и сновидение. Может быть, он так желал увидеть родных, что ему это привиделось?
Но нет, всё казалось больной реальностью. Вот он, один из членов его семьи, сидит напротив, едва ли не пристреленный своим названым племянником.
Феликс знал, что ни за что не смог бы выстрелить ему в голову. Но выстрелить хотелось. Старший видел это в его глазах, потому, защищаясь, упал на пол сразу же, как только заметил шевеление указательного пальца на курке.
Ли на мгновение стало больно от того, что любимый старший допустил мысль о том, что он действительно его убьёт.
Но потом всё же дал себе мысленную оплеуху. Потому что на мгновение посчитал Чжочэна предателем, потому что забыл всё то хорошее, что Ван сделал для него, потому что никогда не давал повода сомневаться в нём. Феликс был обезоружен. Границы, которые он построил между миром академии и миром своей семьи, разрушились в одночасье с появлением в Смеральдо Чжочэна. Это был последний человек, которого Феликс ожидал здесь увидеть.
И в голове не укладывалось, что он на мгновение хотел убить его, сочтя это появление за предательство. Оно в их кругах каралось смертью.
Хотел, хотел… но никогда бы не смог.
Чжочэн касается его руки тёплыми кончиками пальцев. Тепло. Поддерживающе. Мужчина уплотняет прикосновение, кожа к коже, пока полностью не берёт его по-милому маленькую руку в свою большую ладонь. От этого касания Феликс набирается достаточно смелости, чтобы взглянуть в родные миндалевидные глаза. Ничего не изменилось, в них всё так же плескался океан доброты и нежности, очернённый немалой долей тревоги. За него. За Феликса.
Ли не может сдержать солёное тепло в глазах, и слёзы извилистыми ручейками стремительно бегут из глаз, змеясь по покрасневшим щекам к подбородку, откуда, уже заметно остывшие, падают на кисть руки старшего.
Тот, замечая состояние юноши, привстаёт на коленях и притягивает Феликса к себе, позволяя ему щедро пропитывать слезами плотную ткань военной формы. Чжочэн встречается взглядом с директором и едва заметно качает головой в ответ на встревоженное поднятие бровей.
Он прижимает ближе к себе блондинистую макушку и позволяет ему выплеснуть накопившиеся эмоции. Он знает Феликса, ребёнок наверняка не позволял себе плакать всё то время, которое находился здесь, среди незнакомых ему людей.
— Я надеялся, что мой малыш встретит меня с объятиями, а не с пушкой, — мягко шепчет на ухо сирене Чжочэн, не скрывая тихого смешка.
Сквозь слёзы Феликс давит такой же смешок. Он понимает, что старший говорит так лишь для того, чтобы развеселить его, а вовсе не делится с ним своими искренними разочарованиями. Ли просто не такой. И Ван прекрасно это знает, потому вряд ли он ждал тёплого приема от пацана, который всю сознательную жизнь спит с пистолетом под подушкой.
— Почему? — абстрактно спрашивает Феликс, отстраняясь и не сопротивляясь желанию снова взглянуть в миндалевидные глаза. Удостовериться, что Чжочэн ещё здесь.
— Поднимайся, Ликси, нам теперь нужно о многом поговорить, — ободряюще улыбается глазами Ван, придерживая Феликса, который не доверял своим ногам.
***
На коленях сирены сидела та самая белка-летяга, которую он встретил здесь в первый день пребывания. Зверюшка, видимо, как-то почувствовав подавленное состояние человека, притащила ему несколько орешков, правда, всё равно схомячила все сама. Ли только поглаживал её по мягкой шёрстке, внутренне умиляясь с маленькости создания. Ему, как на приёме у психотерапевта, налили чай с чем-то ароматным и успокаивающим и накрыли колени невесть откуда взявшимся белым пледом. Все молчали. Это напрягало. Только директор и Чжочэн обменивались острыми взглядами. — Феликс, я позвал тебя сюда, чтобы познакомить с господином Ваном, — начинает Намджун, словив на эту реплику сразу два ироничных хмыка. — Но я вижу, что обстоятельства уже свели вас. И я совру, если скажу, что не заинтересован историей вашего знакомства. Директор на пару секунд отвлекается на чашку ароматного кофе. — Я откладывал диалог с тобой, Феликс. Что-то во мне всё время пытается дать тебе больше времени, — он качает головой в ответ на какие-то свои мысли. — Наверное, сложившаяся у тебя в голове картина мира целиком мрачная. Да, мы являемся угнетённым слоем общества, и ты это прекрасно знаешь. Однако есть такие люди, как господин Ван, которые пытаются незаметно бороться за нас. У меня нет от него никаких секретов — он знает все потайные ходы замка, знает про Чонина. И, в конце концов, тебя я прятать от него тоже не хотел, — Чжочэн кивнул ему понимающе. — Избегая вопросов, хочу сказать, что твоё имя я ему не называл. Он знал только о некоем новом ученике. Феликс, отзеркаливая недавний жест Чжочэна, понятливо кивает. Директор замолкает, проводя рукой по воздуху и тем самым предоставляя слово представителю правительства. Ван откашливается в кулак и глубоко вздыхает, собираясь с мыслями. — Я не видел Джексона достаточно давно, — начал издалека он. — В конце концов интуиция начала кричать, что братишка по какой-то причине меня избегает. Опять это его «не хотел волновать», — старший цокает и привычно закатывает глаза. Но затем начинает тараторить. — Связался, узнал, что Ибо в реанимации. В панике занялся расследованием этого дела, а потом уже меня пригласил в замок Намджун. Про тебя… Феликс не дослушивает, резко вскакивая с места. Белка с тихим возмущённым писком спрыгивает на пол и прячется где-то в бугристых корнях бонсая. Плед соскальзывает на них же. — Как- Ибо в реанимации? Что произошло? — сердце бьётся в висках, а воображение суматошно рисует ужасающие картины медицинских палат, крови и бесконечных проводов, обвивающих молодое тело. Чжочэн говорит нарочито спокойно, чтобы успокоить бурю волнения в беспокойных глазах Феликса. — Тупой план какой-то ОПГ, попытка сделать из него заложника в обмен на основные клубы Джексона. Посидел в плену пару дней, по итогу выбрался сам одновременно с тем, как его нашёл Джексон. В больницу попал исключительно из-за парочки шальных пуль. Старший прокашливается и продолжает. — Успокойся, Ликси, он почти в порядке. Врачи говорят, что он крепкий, его состояние идёт на улучшение, сегодня-завтра переведут в обычную палату. Максимум, что этому паршивцу грозит, — будет маяться от безделья или сидеть с документацией в качестве наказания. Феликс выдыхает, только сейчас замечая, что вовсе не дышал всё это время. Старшему Вану нет смысла лгать, да и Феликс бы сразу это прочувствовал. — Хотя… — хитро тянет Ван, — может быть, от одиночества он там страдать не будет вовсе. Ли хмурится, пытаясь понять игривый смысл слов брата. А кто с ним будет? Джисон? Джексон? Не, тут уж вряд ли. Кто-то из личной охраны? Ибо не так уж хорошо с ними общается, чтобы быть заинтересованным в общении. Может, это значит, что они, Чжочэн и Феликс, навестят Ибо? Ли очень бы этого хотел. — Чжань первым заметил пропажу мелкого, потому что у них в тот день должно было быть свидание, — ехидно усмехается он, наслаждаясь отвисшей челюстью младшего. А Феликса это шокировало, кажется, даже больше, чем само появление Чжочэна в этом готическом замке за хулион километров от их дома. Чжань был лучшим другом Чжочэна и частым гостем в их доме, в то время как младший из Ванов — Ибо — пускал на него слюни каждую секунду своего существования. Ибо невыносим сам по себе, чисто из-за характера, но влюблённый Ибо — причина, по которой само ядро Земли может не вынести его невыносимости и взорваться. Чжань же… ну, как обычный взрослый, думал, что с возрастом пройдёт. Ах, если бы… Это было, конечно, приятной неожиданностью, но кое-что волновало сильнее. — А… Чжочэн не дал ему даже сформулировать вопрос, тут же отвечая на него так, будто умел читать мысли. Ну или слишком хорошо знал Ликса. — Про Джисона не знаю ничего, честно. Моя осведомлённость закончилась на том моменте, когда Джексон уехал в южные земли к родителям, а мне сказал, что вы вдвоём решили некоторое время пожить у родителей. Да, так и было. Джексон дал им своеобразный отпуск, сказав, что им не нужно забывать про родителей. И Феликс поехал домой к матери, соврав ей о том, что в его спортивной академии сейчас каникулы. Джисон же жил в доме бабушки, которая находилась в доме престарелых, и каждый день исправно навещал её. Однако так было до того момента, как к Феликсу в дом пришли новоявленные родственники. — Это было несколько месяцев назад, — глухо проговорил Ли. — И Джисон не может не знать, что что-то случилось. Они обмениваются долгими взглядами. — Тогда у нас два варианта, — объясняет понятное им обоим Ван. — Первое: Джексон не знает о том, что что-то случилось. Даже сам старший произносит это с сомнением в голосе. И Феликс кивает, соглашаясь с этим сомнением. — Но тогда как объяснить тот момент, что он вернулся домой раньше оговоренного срока? — сам себе задаёт вопрос старший и трясёт головой. — Второе: братишка скрывает что-то от меня. Вот тут Феликс кивает, потому что это похоже на Джексона, который порой чрезмерно пёкся о своем старшем брате и не сообщал информацию, которая была на самом деле очень важна и которую ему положено было знать как члену семьи. — Прижать его к стенке — единственный выход, — озвучивает и так понятное Ликс. Они молчат какое-то время, но затем Чжочэн делает знак директору и отходит с ним за ветви бонсая. Секретничают. Наверное, для него это не особо важно, раз Ван не захотел говорить при нём. В голове Ликса всё ещё не очень укладывался тот факт, что Чжочэн все эти годы знал о существовании этой академии. И скрывал. Хотя обвинить его в этом нельзя — всё-таки это гостайна. Если короче говорить, то Феликс запутался. Он обиделся или нет? Расстроен? Зол? Рад? Счастлив? Тут только Чан сможет разобрать ту мешанину эмоций, которая крутится внутри. Но счастлив. Без сомнения. Какими бы ни были обстоятельства их встречи, это не отменяет того факта, что он по-особенному скучал именно по старшему из Ванов. Он всегда излучал чувство защищённости, уверенности в завтрашнем дне. Был тем серьёзным взрослым, в котором Феликс и нуждался. — Чэна-а-а, — канючит он на весь зелёный кабинет, — у меня есть предложение, от которого ты не сможешь отказаться. Он немного неуклюже вылезает из-под тяжёлой ветки и, сдувая какой-то розовый цветочек с волос, спрашивает младшего одним только взглядом. Феликс отвечает так же. Невербально. Только одной полуулыбкой. Удивительно то, что старший прекрасно всё понимает. — Намджун-а, — оборачивается Ван к директору, который по тону определяет, что сейчас его будут о чём-то просить, — мы спустимся в нижние залы? — Да, но, — начинает было директор, но его прерывают хлопком в ладоши. — Отлично, тогда как насчёт разминочного бега по тёмным коридорам? — Ван хитро подмигивает Феликсу, который поднимается со стула сразу же. — Только не врежься носом в стену, старикашка, — дразнится сирена, первым проскальзывая в очередной потайной ход. Намджун снова остаётся в кабинете один. Он лениво подбирает валяющееся на полу оружие, гадая о том, откуда у Феликса вообще оно взялось. Да и вообще, очень странный юноша этот Феликс Ли. Как так вышло, что судьба уже не в первый раз сводит его с людьми из их мира, в то время как он сам должен был быть обычным подростком?***
В этой ужасной, тупой, тоскливой жизни радует только одно — сегодня, блять, тепло. Не то чтобы Джисона волновали природные причуды. Нет, не так. Они не волновали его до того момента, пока не наступило сейчас. Сейчас — это те несколько дней, что Хан бродит по лесу. В лютый ураган. Видимо, у природы случился какой-то личный триггер на Джисона, и она решила устроить ему весьма недружелюбный приём. — Как обстановка сегодня? — слышится из наушника спокойный голос Джексона, а затем шелест. Видимо, разбирается с какими-то бумагами. Это стало их ежедневным ритуалом. — Потеплело сильно. И даже никаких ураганов. Я в ахуе, — хмыкает Джисон, поудобнее устраиваясь на ветке. — Это я для тебя разогнал, малыш, — томно шепчет Ван. Джисон морщится. — Мог бы и побыстрее это сделать, — ворчит младший, доставая из рюкзака очередную гадость. Джисон на самом деле заебался. Он хочет домой, в ту самую ночь, когда уснул в тёплых объятьях Джексона. Но нет. Упрямство и желание найти Феликса были сильнее. Ощущение, будто само мироздание противилось этому. И это если не считать дождей с ураганным ветром (чудом Джисону ни разу не прилетело огромной обломившейся веткой). Самое странное заключалось в том, что он шёл чётко в направлении той точки, где предположительно находился Феликс. Но… ходил кругами. Или же оказывался в совершенно другой части леса. Он не мог сомневаться в точности приборов, нет, это исключено. Это просто какая-то чертовщина. Есть сраную еду для космонавтов уже надоело, честно говоря. Экономить воду надоело. Он искренне радовался, когда по пути попадались знакомые кустарники и совсем небольшие, но кристально чистые речушки, которые позволяли не только испить воды, но и ополоснуть лицо и волосы. Джисон предпочитает не думать, какой на нём сейчас слой грязи. Надеется лишь на то, что в его волосах никто ещё не свил гнездо. Но самое ужасное — сон. Приходилось ползать по деревьям, которые, к счастью, здесь были большие и раскидистые, толстые настолько, что внушали доверие. Хан на ночь взбирался чуть повыше и крепко привязывал себя к ветке или же стволу дерева, опасаясь ночных хищников. Если днём он мог дать им отпор, то ночью, когда он, изморённый, погружался в тревожный сон, он становился лёгкой добычей. Радовали только вечерние разговоры с Джексоном, который сначала держал его в курсе поисков Ибо, а затем информировал о его состоянии. Одним беспокойством меньше. Только вот каждый чёртов день Джексон говорил ему брать курс к выходу из леса, мол, не надо тебе там одному по лесам скакать. Но Джисон прошёл слишком большой путь и уже просто-напросто заинтересован, сможет ли он добраться до отмеченного на карте места раньше, чем у него закончится вода, еда и павербанки. — Жопой чувствую, Чжочэн в ближайшее время спросит о вас. Может быть… — Нет. Скажи то же самое. Сначала надо получить ответы на вопросы, — упрямо проговаривает Хан, прервав старшего на полуслове. На другом конце слышится тяжёлый вздох. — Джисон, давай я… — Нет, — снова бессовестно обрывает он. — Дай мне ещё несколько дней. Я хочу разобраться сам. — Что ты будешь делать, когда у тебя закончится еда и выйдут из строя приборы? Каждый день одно и то же. Джексон больше не озабочен поисками Ибо, все его запасы волнения выливаются на Джисона, которому приходится яростно от этого наплыва отбиваться. Как будто какой-то там лес страшнее перестрелки, ёмаё. — Я соскучился, — в конце концов устало выдыхает Джексон. — Без тебя и Ликса дома так одиноко. Ещё и Ибо в больнице. Только Чэн тут время от времени ураганом проносится. Джисон не прячет умилённую улыбку, потому что Джексон его видеть не может. Но он правда… милашка. И походу стареет, раз его на такие сантименты пробивает. — Не слышно топота маленьких ножек? — подкалывает его Хан, подбрасывая в руке каштаны, которые усердно чистил последние полчаса от нечего делать. — Вернитесь, я больше не буду отдавать вас зэкам, — с фальшивым надрывом молит Джексон. — Найду Феликса, и мы обязательно обсудим твоё поведение, — строго говорит Джисон, ёрзая на своём дереве.***
Они действительно по-умному бегут наперегонки по тёмным коридорам, иногда не вписываясь в повороты, но инстинктивно подставляя руки вперёд, что смягчает приземление, но не чужой издевательский смех. Это весело, особенно если учитывать тот факт, что Феликс понятия не имеет, куда именно надо бежать. Выбежав из прохода, они оказываются в очень просторном, но очевидно подземном зале, где на них пялится достаточно большое количество людей. Все они были знакомы Ликсу, а потому не особенно интересны. А вот обстановка вокруг… Здесь были ринги, тренажёры и просто расстеленные по полу маты. Короче говоря, обычный спортивный зал. Очень напоминающий тот, что находится в доме Джексона. Феликс щурится, предполагая, кто мог приложить руку к созданию всего этого. Впрочем, не так важно. Важно — уделать в рукопашном этого старикашку. Феликс стягивает через голову огромное чёрное худи, правда сначала впопыхах путается в нём же. Брутально снять не получилось, но всё же. — Профессор Чон, позволите? — слышит Ли сквозь толстовку и внутренне вздрагивает. Блять, ладно, он просто проигнорирует. Если Феликс справляется со своей верхней одеждой за несколько секунд даже с учётом его путаний, то Чжочэну с его бронированным костюмом сложнее. Ли ещё в прошлый раз обратил внимание, что эта экипировка снимается очень долго. — Конечно, господин Ван, — учтиво соглашается Чонгук. — Только без членовредительства. — Разумеется, — фыркает Чжочэн. — Я это Феликсу, — с коротким смешком поясняет Чонгук. Феликс придерживается плана и игнорирует. Зато замирает Чжочэн, хмурит одну бровь, но не настаивает на ответе, когда видит полное игнорирование со стороны младшего. — Тебе помочь? — хмыкает Ли насмешливо. Но неожиданно Ван подходит ближе, запрокидывая голову и показывая ему большое количество заклёпок на шее. Как он вообще головой вертит в таком скафандре. Феликс под десятками взглядов учеников, у которых, наверное, здесь было занятие, ловко расшнуровывает и расцепляет бесконечные замки. Ёмаё, вот это упаковался. С рубашкой и бронежилетом дело пошло быстрее. Ненужные вещи быстро падают на пол, а сам Ли не удерживается и быстро проводит пальцами по кубикам пресса старшего с незатейливостью пианиста, быстро оглаживающего клавиши. По своей неосторожности Феликс отводит взгляд и встречается глазами с Хёнджином, который очевидно и не очень успешно пытается сдержать смех. Да даже сам Ликс хмыкнул, поняв, какую ситуацию вспомнил Хван. А потом, перекинувшись с ним долгим игривым взглядом, всё же хохотнул в голос. Ощущение было такое, будто их треугольник поменялся. И теперь Хван играет роль того хмыря, что и пытается спародировать, кривя лицо так, чтобы выглядеть, как толстый сальный мужик. Получалось не очень, но Феликса развеселило. Вау, даже он может быть забавным. — Тебя что там так веселит? — хмуро интересуется Ван. — Да вот пресс твой пытаюсь найти, — ёрничает в ответ Феликс и уворачивается от подзатыльника, счастливо улепётывая.***
У них было обычное занятие. То есть правда самое обычное. Физической подготовке в Смеральдо уделяется слишком много внимания, но всё это ради безопасности студентов. Всё обернулось дикой неожиданностью, когда в спортивном зале оказался господин Ван — всегда серьёзный, но добродушный политик, который в этом году, как всем стало известно, метит на пост президента. Так вот, Ван Чжочэн, который пользуется здесь непоколебимым доверием, уважением, авторитетом и всё в этом духе. Это тот человек, которого вроде как любят за его помощь исподтишка, но и боятся, потому что он всё ещё из категории имеющих власть. И тут он, хохочущий, вываливается из потайного прохода. И нет, не с проверкой. А с Ли Феликсом, тем самым новеньким, который всё ещё неизвестно как, но знаком с профессором Чоном. Хёнджин, может, и рад тому, что занятие было сорвано на середине. Как бы он ни любил профессора Чона, но физуха у него была просто адская. Однако ему не понравился тот червячок интереса, который всё это время вроде как ковырялся на подкорке его сознания. Он хотел убедить себя в том, что ему абсолютно плевать на Ли Феликса, он просто ученик, как и десятки других здесь. Да, у них есть парочка общих… казусов. И, возможно, взаимное раздражение. Ну и блядские сны с этой сиреной чуть-чуть волнуют. Самую малость. На этом всё. И Хёнджин хочет убедить себя, что Ли Феликс занимает только один процент от общего объёма его мыслей. Но этот чёртов!.. Он каким-то образом всегда обращает на себя внимание, даже если его нет где-то поблизости — кто-нибудь из окружения Хвана так или иначе его упомянет. Чаще всего это Йеджи, сдружившаяся с этим Ли, несмотря на все злобные взгляды брата, или Чонин, который ненамеренно упоминает сирену по причине их соседства. Хотя если смотреть на хитрый перекрёстный огонь лисьих и кошачьих глаз, то скорее всего не совсем уж ненамеренно Ян это делает. Короче говоря, Ли Феликс — главная затычка в каждой бочке Хван Хёнджина. И… признавать этого не хочется, но чёртов интерес в нём подобен морской буре — такой же устрашающий и сметающий все мысленные установки вейлы к чертям. А Хёнджин боится воды. Однако создаётся ощущение, что он, раскинув руки в стороны, стоит и с радостью ждёт, когда огромная волна накроет его с головой и сопротивляться уже будет просто бессмысленно. Таков был интерес Хёнджина, основанный на максимально тупом вопросе «чем этот несносный человек привлекает всех вокруг?». А ну и тут же рядом где-то вертится волнующие вопросята по типу «откуда он знает господина Вана?», «почему у них такие тёплые отношения?», «и Чонгука он откуда знает?», «кем ты, блять, был в своей прошлой жизни, Ли Феликс?». Любопытство сгубило кошку. И, по ощущениям, Хёнджина тоже сгубит. Он отвлекается от своих мыслей на реальность, где мужчина и юноша ведут весьма долгий бой, не желая уступать друг другу. Хёнджин, наверное, впервые предпочёл окружающую действительность копанию в мыслях. Его легко возбудимая натура вейлы может дать весьма недвусмысленные сигналы телу при взгляде на двух горячих (ну тут он даже отрицать не будет — очевидно) парней топлес. Тени игриво прятались в рельефе торса, приковывая к себе взгляд, кожа эстетично блестела в чуть приглушённом свете. От неравной битвы со слюноотделением его отвлекает упавшая на плечо рука, притянувшая Хвана в ненавязчивые объятия. — Так сосредоточен, — комментирует зависание Хёнджина Чонгук, — как думаешь, кто выиграет? Хёнджин с изрядной долей скепсиса смотрит в добрые глаза профессора. Чонгук реально думает, что его это волнует? Блять, да, это же Чонгук, конечно, он именно так и думает. — Я бы поставил на господина Вана, — безэмоционально отвечает Хван. — А я — на Ликса, — улыбаясь, парирует Чон. Хёнджин не может не поинтересоваться, раз уж Чонгук сам коснулся этой темы. — Почему? Профессор Чон совершенно мило хихикает и треплет Хёнджина по волосам, превращая его аккуратный хвостик в какой-то несуразный кошмар. Впрочем, ученик не возражал, он всегда рад получать такую ласку от любимого преподавателя. — Потому что я всегда ставлю на своих учеников, Джинни, — пожимая плечами, отмахивается Чонгук. Хёнджин улавливает тут несколько иной смысл. Чонгук не считает абсолютно всех учеников в академии «своими». Наоборот, он всегда говорил вейле, что тот его единственный ученик. На данный момент. Так значит, что Феликс… Да ну нет, вряд ли он художник, как сам Хван, и учился у Чонгука искусству живописи. Нет, Ли таким не выглядит. — Я узнаю твой стиль боя, — подходит к ним второй «физрук» — Чанбин. — В ком из них? — притворяется глупым Чонгук. Чанбин по-дружески отвешивает ему подзатыльник, отвечая: «В сирене, тупица». Шестерёнки в голове Хёнджина заработали так усиленно, что спустя пару минут перегруза остановились с протяжным скрипом. Минуточку… Всё было настолько просто? — Вы были его наставником по борьбе? — несдержанно тараторит Хёнджин. — Ага, — легко подтверждает Чон, непонятно почему решившись на это откровение именно сейчас и именно с ним. — Помню этого паршивца со времён, когда он был не выше уровня моих штанов. Чонгук, наверное, единственный из здешних профессоров, к которому Хёнджин относился с такими… тёплыми чувствами. Не наверное. Единственный. Он путь к мечте, он наставник, друг и временами психотерапевт. Он слишком дорог для Хёнджина, который привык быть у него единственным, поэтому внутри тут же неконтролируемо поднимается волна ревности. Делить Чонгука с Феликсом? Быть не единственным? Хван так не хочет. Но смотрит на сияющее лицо профессора, который с небывалым интересом наблюдает за непрекращающимся боем. Он знал это выражение лица, такое было у Чонгука, когда Хёнджин заканчивал очередную картину. Это восхищение. Гордость. Да, всё существо Чонгука говорило, что в этот момент он гордится Феликсом. Как обычно гордится Хёнджином. Хван в голове как-то неосознанно отмечает, что у него теперь «плюс один» совпадений с Феликсом. Один общий якорь. Хотя для Феликса, видимо, бывший. — Вот это круговорот сирен в жизни Чон Чонгука, — фыркает рядом Чанбин. Чонгук шутливо бьёт его в плечо, но тихо хохочет с непонятной для Хёнджина шутки.***
Кровь стучит в висках от такого прилива адреналина. Он не может не улыбаться, ходя по кругу с Чжочэном и каждую секунду ожидая от него удара. Тот любит блефовать, любит сокращать мышцы так, чтобы Феликс уже успел сделать неверные выводы о траектории его удара. Но сейчас они уже устали. Слишком уж сильно никто из них не хочет уступать. Они оба выдохлись, это и ежу понятно, но показывать это друг другу не торопились. Особенно подогревало кровь огромное количество взглядов. — Эй, Феликс, — игриво зовёт его Ван, и Ли уже ожидает, какого рода будет последующее высказывание, — что по теории легитимности? — Чт- — всё-таки выдавливает вопрос Феликс, но его возмущение тает под гнётом ударов, которые обрушиваются на него далее. — Блять, ты изверг. Он блокирует только половину, прежде чем сосредоточиться и ответить на вопрос. Знает, что Чжочэн не отстанет. — Традиционная легитимность обычно основана на вере, традициях и обычаях. Обычно это абсолютные монархии и патриархальные устои, которые позиционируются как нерушимые. — Молодец, дальше, — кивает ему Чжочэн, отпрыгивая немного в сторону и давая Феликсу фору в один вздох. Затем снова серия не очень сильных, но невероятно быстрых ударов. На этом моменте Феликс обрывает связь своего языка и мозга, позволяя тому в фоновом режиме воспроизводить информацию про рационально-легальную легитимность. Специально тараторит громче и быстрее, чтобы противник сильно на это отвлёкся. В конце концов Чжочэн не замечает подножку и падает на маты. Феликс не отказывает себе в добивном — сесть на торс сверху со словами «я не договорил». — Ну и харизматическая легитимность, которая основывается на признании авторитета и популярности политического деятеля. Результат, кстати, может быть приобретён в результате революционного преобразования, — Чжочэн не двигается, не предпринимая попыток подняться, лишь тяжело дышит и снизу вверх смотрит на Ликса. — Ну так что, харизматический деятель, признаёшь поражение? — Признаю победу, — фыркает в ответ он, — столько времени прошло, а ты всё ещё помнишь понятия цитатами из учебников. Я выиграл как преподаватель. Феликс шлёпает его по груди. — У вашей семейки ебанутые методы обучения, — бурчит Ли и скатывается на мат рядом, обхватывая колени руками. — Господин Ван! — слышится из толпы девичий голос. Феликс его не узнает. — Откуда вы знакомы? Они переглядываются, раздумывая, что ответить. Чжочэн в каком-то совершенно несвойственном ему порыве крепко обнимает Ликса всеми конечностями, ещё и умудряясь ерошить его влажные светлые волосы. Феликс брыкается, потому что покрытая потом кожа неприятно липнет, к тому же ещё и жарко, а он тут нежничает. — Оооо, — тянет он весело, Феликс уже предчувствует неладное от его весёлости, — откуда я знаю Ликси? Он тянет, не отвечая, светится весь своим игривым настроением и жамкает Феликса за щёки, едва ли не сюсюкаясь с ним, как с котёнком. — Он мой, — тянет Ван и заинтересованность учеников, и щёки Ли, который медленно закипает, — племянник. Правда, Ликси? — Внук, блять. Дедуль, ты чего? — сирена извивается в объятиях, как змея, и тыкает настырного старшего в бок, возмущённо вскакивая. Не будет он тут цирк этот поддерживать. Может показаться, что Чжочэн вбросил это ненароком, так, веяние веселого расположения духа, но Феликс клянётся, что он трижды просчитал все плюсы и минусы, прежде чем появиться здесь с ним у всех на глазах и сказать об их взаимоотношениях. В конце концов Чжочэн — политик, а тут сама профессия прописывает хитрость в конституции характера.***
Тишину наполняет протяжный стон. И судя по слегка саднящему горлу и напряжённой диафрагме, его собственный. Жарко. Что-то тяжёлое сверху и… что-то распирающее внутри, что-то, что и выбивает последующий, ещё более громкий и откровенный стон. Горячее дыхание опаляет ухо, на теле раскалённые большие ладони, ласкающие бока и талию, сжимающие бёдра до лёгкой боли. Прикосновений много, они рваные, хаотичные, будто их адресант борется с желанием касаться его везде и сразу. А внутри… А внутри приятно до смерти, до поджатых пальцев ног и раскиданных на чужой спине тут и там царапин. Феликс не понимает, что происходит, но понимает, что ему хорошо. И для этого даже не надо открывать глаза. Наслаждение патокой расползается по телу: ему тепло, его ласкают, целуют плечи, сжимают соски, с нажимом гладят по талии так, что Феликс впервые с удовлетворением чувствует свою хрупкость. И в конце концов усердно стимулируют что-то внутри так, чтобы звёзды продолжали сиять на обратной стороне век. На краю сознания Ли понимает, что именно сейчас происходит и в каком он находится положении. Он позволяет себе качаться на волнах наслаждения, позволяет протяжно стонать и ловить губами чужое дыхание, позволяет себе безжалостно полосовать чужую спину и обвивать ногами чью-то талию, вжимая этого кого-то в себя ещё сильнее. И нет, не напрягает. Хорошо. До того момента, пока он не начинает чувствовать всё остальное. В нос ударяет тошнотворный запах крови, который тут же оседает на языке. По коже рук расползается что-то горячее, а ещё… чешется, но Феликс был настолько подавлен человеком над ним, что практически не чувствовал этот разрывающий кожные покровы зуд. Когда чувство настороженности поднимается на ступень выше наслаждения, Феликс открывает глаза. Руки ослабевают, падая на что-то в меру мягкое. Нависший над ним юноша останавливается, когда понимает, что с партнёром что-то не так. Длинные светлые волосы намокли от пота и слегка закрутились в небрежные волны, а сапфирово-синие глаза с тревогой всматривались в его собственные. — В порядке? Всё ещё больно? Или сменить позу? — тут же обрушивает шквал вопросов Хёнджин. (И это тоже почему-то приятно.) Но Феликса не волнует, почему они… они… блять, даже в мыслях это произнести тяжело. Его волнует, почему… — Кровь. Откуда кровь? — надрывным шёпотом спрашивает он. Хёнджин чуть приподнимается, но… не выходит из него. Переплетает их пальцы и поднимает руку Феликса вверх так, чтобы он не тратил силы, которых не было; так, чтобы собственное предплечье было хорошо видно. Картина повторяется. Почти точь-в-точь. Но теперь его руку покрывает плотный слой льдисто-голубых пластинок, холодно блестящих в темноте. Чешуя. Чешуя, блять. — Такие красивые, — восторженно шепчет Хёнджин, поднося руку к губам и касаясь ими прохладных твёрдых чешуек, совсем не обращая внимание на то, что поцелуями собирает и горячие капельки крови. Он выглядит…безумным. И его сапфирово-синие глаза тоже выглядят безумными. — А ещё здесь тоже есть, — он проводит кончиками пальцев по груди. Феликс приподнимается на локтях, чтобы проверить. К сожалению, да. И там сквозь пятна крови сияют те же пластинки. Тем временем Хёнджин ведёт ладонью по коже вниз, легко барабанит пальцами по тазовым косточкам и сгибает ногу Феликса в колене. — И здесь, — любовно оглаживает переднюю часть бедра, где сияло всё то же, — я порезался несколько раз. Только сейчас Феликс видит и его руки: ладони были покрыты многочисленными порезами — так Хёнджин расплачивался за то, как напористо и страстно ласкал его тело. Феликс откидывается назад, на… мат, тот самый, где дрался сегодня с Чжочэном, а сейчас лежит возбуждённый, покрытый непонятной чешуёй, измазанный в своей и чужой крови, ещё и с членом в заднице. Пиздец. — Заставь меня забыть об этом, — просит он Хвана, и тот немедленно подчиняется, накрывая его губы поцелуем с привкусом железа, а тело сотрясая очередным сильным толчком бёдер. С филигранно подобранным углом, надо сказать. Ли снова скрещивает ноги за чужой спиной, загадывая желание на обязательно падающую где-нибудь в космосе звезду. В следующем сне это он будет брать Хёнджина. — Я нарисую тебя, блядский ты Ли Феликс, — неожиданно агрессивно шепчет он. — Ощущение, что этот сон послан мне в качестве извинений за всё уродливое и отвратительное, что я когда-либо видел. Говорит он так, но в мыслях думает только: «ты чёртово искусство, Феликс». Но Ли глух и к его словам, и к его мыслям, он тонет в ощущениях: в жаре, прикосновениях, в грубых толчках и ласковых поцелуях. И, кажется, скоро достигнет дна.
