Глава девятая. Бег от тени.
25 марта 2023 г., 18:26
— Феликс! Феликс! — слышит Ли всё усиливающийся голос на краю сознания. Открывает глаза резко, встречаясь взглядом с Чонином, в очередной раз сидевшим на краешке его кровати.
Чёрт побери, сценарий его утра всегда один и тот же.
В этот раз были определённые различия — впервые на памяти Феликса Чонин выглядел настолько взъерошенным, очевидно, только-только сползшим с кровати. Но даже сонное сознание сирены напряглось одним фактом — отсутствием извечных очков, закрывающих прямой взгляд соседа и гарантирующих, что его мысли останутся только в его голове.
Феликс поднимает ладонь и прерывает их зрительный контакт так быстро, что даже сам удивляется подобной прыти его сонных нейронов.
Чонин, понимая ошибку, виновато смеётся и сам опускает взгляд вниз, сбивчиво тараторя:
— Ой, прости-прости, я только проснулся и совсем забыл.
Ли, судя по его грозному взгляду в пустоту, извинениями доволен не был, хотя выглядел не так хмуро, как, наверное, хотел. По скромному мнению Чонина, он больше был похож на взъерошенного цыплёнка из-за торчащих в разные стороны белокурых волос. Мило даже. И не скажешь, что это он развратно стонал две минуты назад.
— Не парься, я увидел только мысленный трёхэтажный мат, которым ты покрыл меня, — отшучивается Чонин и соскальзывает с кровати, шустро паркуя ноги в махровые тапочки в форме лисьих мордочек. Пафосно накидывает на плечи халат, видимо, чтобы не замёрзнуть в холодных каменных коридорах.
— Ты куда? В… пять утра? — сонно бормочет Феликс. Не то чтобы ему есть до этого дело, но спросил он быстрее, чем подумал.
— В туалет, — отмахивается Чонин и скрывается за дверью, оставляя Ликса в комнате одного.
Он только пожимает плечами и падает обратно на подушку, возвращаясь в тёплые объятия сна и надеясь, что это не будут объятия Хван Хёнджина. Или что похуже.
***
Чонин проделывает те же самые махинации — на самом-то деле очень даже намеренные — и с Хёнджином, только чуть более бесцеремонно: прыгает прямо на мирно спящего друга, тем самым вырывая вейлу из очевидно очень приятного сна. Хватило чуть меньше секунды прямого контакта, чтобы узнать всё, что требовалось. Затем он так же молча стащил с кровати Минхо и утопал прочь из комнаты с тем же Ли, который этой ночью решил продремать свои ночные занятия. Резко разбуженный Хёнджин остался в комнате один. И нет, он даже не задумался о том, какой гиперактивный чёрт вселился в Яна в пять утра. Нет, Хёнджин подумал о том, что ему стоит купить пижамные штаны на каждый день недели. Ну или спать голым, как это любит делать Минхо. Всё это лучше, чем отстирывать пижаму от спермы каждый день.***
— Мелкий, коней придержи. На какой поезд опаздываешь? — лениво плетётся сзади Минхо, еле поспевая за торопливым шагом младшего. — Знал бы ты, как я хочу молока и печенек, — мечтательно закатывает глаза Ян, давая Минхо чёткую схему их маршрута. — А ещё хотел сказать тебе, что Феликсу и Хёнджину снятся одинаковые сны. То есть один. Общий. Они типа реально трахаются во сне друг с другом, а не с образами. Ян вываливает эту информацию, гаденько хихикает, а потом как ни в чём не бывало продолжает трещать о печенье: Минхо уловил только, что неделю назад младший спрятал пачку овсяного с шоколадной крошкой где-то среди круп, которые ученики никогда не готовят. Минхо этот гастрономический щебет не слушает, застряв мыслями на предыдущем высказывании про вейлу и сирену.***
Просидели на кухне они достаточно долго — бывало время, когда на Чонина находила странная любвеобильность, с которой он атаковывал кого-то из старших друзей — Минхо или же Хёнджина. Те же, привыкшие к весьма суровому и холодному образу Яна в повседневной жизни, никак не могли отказать себе в удовольствии поумиляться с милого стрекота друга. Вот и Минхо сейчас попался в эту ловушку, даже больше чем обычно: ещё и завтрак поганцу приготовил, умиротворённый его болтовнёй. Но день во всей академии постепенно начинался, ученики дневных классов потихоньку просыпались, а ночных — возвращались со своих занятий. Чонин всё чётко рассчитал. Около общего зала ему нужно поймать одного-единственного и расставить все точки над i. С Минхо они разошлись около комнаты Чонина и Феликса — Ян просто решил забежать переодеться. Другу же он пообещал, что непременно узнает все подробности и к нему первому придёт сплетничать. На самом же деле он избавился от Минхо в этих разборках лишь потому, что аура Ли точно спугнёт жертву Чонина. Ну… не прям чтобы жертву. Ян спокойно подпирает стену ровно до тех пор, пока мимо него не проскальзывает нужная светлая макушка. Боже, все проблемы в блондинах. Чонин хочет пафосно закинуть руку ему на плечо, чтобы чуть-чуть напугать, но он только настойчиво касается парня и равняется с ним — приобнять роста не хватило. Однако эффект неожиданности сработал как надо — юноша испуганно вздрогнул и слишком резко, до хруста в шее, обернулся на Яна, который только елейно улыбнулся, протянул в минхошном стиле «привет, дорогой» и сверкнул стёклами очков. — Тебе повезло, что я хожу в туалет по утрам, — вместо приветствия говорит Ченлэ, смахивая невидимый нервный пот со лба. Ян хмыкает и легонько меняет траекторию их пути, подталкивая юношу в противоположную от нужной сторону, где проход вёл в очередной обманный тупик с большим арочным окном и широким подоконником. Ян запрыгивает на него с животной грацией и беззаботно болтает ногами в тяжёлых ботинках, которые глухо бились задниками о каменную стену. Ченлэ рядом не садится — предпочитает держать с Чонином дистанцию, облокачиваясь о стену рядом в нарочито спокойной позе, ожидая от неожиданного утреннего компаньона каких-либо слов. Яну от него точно что-то нужно, это Ченлэ отлично понимает, потому как они не общаются от слова совсем и знакомы только заочно. — Веселишься? — язвительно интересуется Ян. — А? — тон предъявы-то Ченлэ отлично различил, а вот по какой причине камешек полетел в его огород — непонятно. — Давай по-другому, — тоном профессора Мина на блиц-опросах по экономике говорит Чонин. — Хорошо спал сегодня? Вот тут Ченлэ напрягся. — Весьма, — осторожничает он в ответ. — А я вот пару месяцев как спать не могу, — как будто бы невзначай бросает Ян, рассматривая волнующееся зелёное море леса за окном. Ченлэ напрягается ещё больше. — А-м-м, если ты на что-то намекаешь, то твои сны я не трогал, в сознание никогда не лез, но если вдруг нужна помощь с кошма- — Хёнджина и Феликса знаешь? — в лоб спрашивает Чонин. Ченлэ, не успевший договорить, с шумом закрывает рот так, что было слышно клацанье зубов друг о друга. — Что-то такое припоминаю, — заранее виновато лепечет Ченлэ. Всё же Чонин был немного пугающим. — Мы с тобой мало знакомы. И слава небесам, — хмыкает Ян, всё ещё беззаботно болтая ногами в воздухе. — Так что подтверди мои знания, чтобы я точно знал, что не ошибся. Ченлэ шумно сглатывает и смело кивает, храбрясь мыслью о том, что Чонин не так уж и опасен, пока на нём очки. — Итак, Чжон Ченлэ, основное направление твоего Дара — завязь сознаний. Однако тебе не хватает усердия, чтобы разобраться с тонкостями бодрствующего разума, и ты предпочитаешь сокращать фронт работ до воздействия преимущественно на бессознательные формы мозговой активности, проникая в ослабленное сознание и по своему желанию создавая некую галлюцинаторную реализацию. Всё верно? — Ага, — слегка обиженно подтверждает юноша. — И ты связал сознания Хёнджина и Феликса, — щурясь, доходит до главной темы Ян. — Ага, — тише подтверждает Ченлэ. Взгляд лисьих глаз Чонина ещё никогда не казался ему таким устрашающим и острым, как сейчас. Ченлэ возблагодарил судьбу за то, что учится просто с дебилами, которых даже с натяжкой устрашающими назвать нельзя. — У этого была какая-то причина? Чего ты этим добиваешься? — продолжает свой допрос Ян. — Ничего такого, — поднимает ладони в мирном жесте обвиняемый, — просто краем уха услышал, как Уён обсуждал их с кем-то. Что-то из разряда «ого, у них обоих Дар из спектра Очарования, интересно, кто из них кого очарует?». Ну я и подумал, что будет забавно дать им общий сон с интимным мотивом. Ну и… — Ну и? — дожимает Чонин. — Ну и потом забыл об этом… — виновато почесал блондинистый затылок Ченлэ. — Забыл… — задушено повторяет Чонин. То есть эти двое страдают, сам Ян от невозможности поспать в тишине страдает, Минхо отчасти страдает, а всё потому, что Ченлэ пошутил и потом, блять, забыл об этом? До этого момента Ян разумно предполагал, что без мозгов живут только некоторые морские обитатели. Оказывается — морские обитатели и Ченлэ.***
Время близилось к середине осени, а солнце отчего-то разгулялось, щедро поливая землю незримыми лучиками тепла. Даже трава, казалось, стала зеленее, и цвет растений снова достиг своего пика, как в середине цветущего лета. Феликс инстинктивно подставляет лицо тёплым солнечным ручейкам, чувствуя, как трепетно они ласкают бледные щёки. Он зарывается босыми ступнями в мягкую траву и не ощущает ни капли пронзительного холода, который обычно характерен для этой поры. Феликс не видит, что вокруг, но он не особо против, наоборот, со странным энтузиазмом воспринял предложение Сонхва об эксперименте. А потом оказался посреди какой-то поляны босой и с повязкой на глазах. Как бы предвещая слова, чьи-то пальцы осторожно касаются кончиков пальцев Феликса, который смело переплетает руки, прекрасно зная, с кем имеет дело. Сонхва. — Готов? — отчего-то шёпотом спрашивает префект. Феликс слепо кивает. — Что мне нужно делать? Свободная рука старшего треплет его светлые волосы, а уши улавливают тихий смех совсем-совсем рядом с собой. — Крепко держать меня за руку. А потом отпустить, когда отпущу я, — мягко информирует его Хва. Феликс ещё раз кивает. Это вроде просто. И в чём эксперимент? — Тогда побежали, — весело зовёт его голос лекаря, и сирену тут же сильным импульсом тащит вперёд. — Ты не говорил, что надо бежать? — обвиняет его Феликс, едва восстанавливая равновесие. Он так-то не глядя бежит! Это весьма травмоопасно. — Это был сюрприз, — снова заливисто смеётся Сонхва. У Ли повязка на глазах, но его воображение красочно дорисовывает эту широкую улыбку, которую он дарит Феликсу, обернувшись для ответа. Он почти наяву видит, как встречный ветер треплет его белоснежные волосы. — Когда я отпущу, тебе нужно продолжить бежать вперёд. Там не будет никаких препятствий, не волнуйся, что споткнёшься! Они бегут достаточно быстро, и Ликс, к своему стыду, начинает ощущать усталость. Ему надо бы не забрасывать физические нагрузки и почаще зависать в подземной тренажёрке. Тем временем под ногами Феликс чувствует мягкий песок, по которому бежать чуть сложнее из-за того, что стопы утопают в нём, но вскоре поверхность земли сменяется на что-то неожиданно гладкое и прохладное. Пока Феликс пытался идентифицировать ощущения под ногами, Сонхва начал ослаблять хватку. Парень тут же отпускает его руку, рассуждая о том, сколько ему ещё нужно бежать и куда. Поверхность под ногами всё ещё прохладная и гладкая, пусть иногда и странно бугристая, из-за чего парень морщится, когда не очень удобно наступает. — Феликс, останавливайся! — кричит ему Сонхва, по ощущениям, немного позади. Ученик слушается мгновенно и пытается на полном ходу притормозить, неожиданно проезжаясь вперёд и ощущая на голенях прохладные капли. — Хорошо, постой секунд десять и сними повязку. Феликс одними только губами отсчитывает секунды, гадая о сути эксперимента. Это про качество бега что ли? Там где-то в кустах Чанбин с секундомером? Так-то он бегуном никогда и не был, особенно с закрытыми глазами. По истечении указанных секунд Феликс медленно оглядывается вокруг, щурясь от яркости окружающего пространства. Проморгавшись, он наконец различает бесконечную голубую даль впереди, где небо сливается с водой на линии горизонта. Стоп. Небо… с водой? Ли опускает взгляд на свои ноги и вместо предполагаемой земли натыкается на ровную водную поверхность под собой. — Что з- Он не успевает договорить — плотный слой воды, удерживающий его в стоячем положении, сразу же будто бы растаял, окуная сирену в воду с головой. Благо Феликс плавать умел хорошо, потому, вынырнув, от души пизданул маленькую волну рядом, которая… не стерпев, гребнем накрыла его голову, заставив снова отплевываться. Наконец Ли перевёл взгляд на стоящего, как и он мгновением ранее, на воде Сонхва, который выглядел откровенно прихуевшим от всей открывшейся ему картины. — Какого чёрта ты делаешь? — ругается Ликс, подплывая к старшему. — Да это не я, — сконфуженно отвечает Хва, прогулочным шагом идя рядом с плывущим Феликсом. — Мне тоже интересно, какого чёрта…***
На этом мучения бедного Феликса не закончились. Едва просушив его уже виденным когда-то способом, Хва потащил его за запястье куда-то в замок, приговаривая, что надо ещё кое-что проверить. Феликсу откровенно страшно. И легче не становится, когда он слышит оживлённый оклик Хва: — Хонджун-а-а! Разговаривающий с группкой других учеников рыжеволосый откликается на зов в первые же секунды, будто он всегда находится в ожидании услышать этот голос. — Да, милый? — Хонджун пусть и кидает на Феликса презрительный взгляд, но всё же не может сдержать влюблённую улыбку, расползающуюся по губам, и лучистый взгляд. Ладно, он правда выглядит влюблённым. Где-то на границе сознания Ли отмечает, что на самом деле рад, что Сонхва замужем за человеком, который смотрит на него с таким обожанием. Старший этого достоин. Вслух лекарь ничего мужу не отвечает — как и Феликса, берёт за руку и тащит куда-то за собой. Со стороны они, наверное, выглядят забавно. Такая команда скрепышей. Пак затаскивает их в первый попавшийся класс и, запыхавшись, тычет пальцем в грудь обомлевшему от такой активности Хонджуну: — Сделай что-нибудь. — А? — они с Феликсом перебрасываются недоумёнными взглядами. — Огонь, Джун-а, не тупи. Просто какой-нибудь шарик. Хонджун корчит гримасу, но всё же соединяет ладони вместе, чтобы развести их через мгновение и показать рыжий огненный шарик размером с мячик для пинг-понга. — Передай его Феликсу, — задумчиво чешет подбородок Хва. Хонджун подчиняется и протягивает сирене руку, только вот сам Ликс отскакивает подальше от такого подарка. Однако грозный взгляд Сонхва всё-таки заставляет Ли подставить свою ладонь под руки Хонджуна, чтобы трепещущий огонь скатился прямо к нему. Непонятно, на что рассчитывал Сонхва, но, почувствовав жар, Феликс сначала зашипел, перекидывая мячик из руки в руку, будто горячую картошку, а затем и вовсе позволил ему упасть на пол и потухнуть. Он возмущённо посмотрел сначала на свои покрасневшие от ожогов руки, а затем на парочку: Хонджун до сих пор не понял, что происходит, равно как и Феликс, а Сонхва задумчиво смотрел куда-то сквозь пространство. — Пойдём, я заживлю ожоги. Спасибо за помощь, Джун-а, — протягивает Хва и в этот раз обхватывает запястье сирены намного аккуратнее, выводя его из комнаты и оставляя своего мужа одного теряться в догадках.***
Огонь в камине трещит больше для создания атмосферы спокойствия, нежели для тепла. Сонхва вертит янтарную жидкость в бокале, слегка расплывшимся взглядом наблюдая, как она оставляет маслянистые разводы на стенках. Он не пил давно. Особенно чистый алкоголь. Но в силах он отказать, когда Чанбин сам предлагает ему? В конце концов, им надо многое обсудить, а такое на трезвую голову не обсуждают. — И как прошла миссия по итогу? — лениво интересуется Хва, припоминая, что Бин отсутствовал в замке пару недель. Вернулся, конечно, уже достаточно давно, но у них так и не подвернулось возможности поговорить об этом. Со морщится на этот вопрос. — Такое не стоит говорить порядочному человеку, но я рад, что он умер. Собрать такой букет пороков — надо ещё постараться. Знал бы ты, сколько омерзения я испытывал, пребывая в его теле. Сонхва повторяет мимику друга и тоже морщится, прекрасно представляя, каково было Чанбину видеть в отражении зеркала чужое лицо. — Он бил жену, — всё-таки делится мерзостями Чанбин. — Притом даже не скрывал этого. Потому что её лицо… всё в синяках. Он постоянно пользовался услугами мальчиков-проституток. Причём точно несовершеннолетних. Это ужасно, Хва. — Я рад, что я даже не прописываю в голове сценарий, где он как-либо принуждает Хёнджина и Феликса. Как бы то ни было, они бы в любом случае кокнули его. Они оба парни умные и смелые, — Сонхва пытается утешить этим Чанбина, но тот, казалось, о своей миссии уже и не думает вовсе. Сделано и сделано. Главное, что труп успешно подложен спустя достаточное время после визита сюда. А значит, на них никак не смогут это повесить. Сонхва действительно жаль, что чёрную работу пришлось выполнять такому хорошему человеку. Но о выборе не могло быть и речи, у них была только одна цель — любыми способами обезопасить себя, сгладив углы конфликта. — Я вижу, что тебя волнует не моё задание, друг, — проницательно говорит Чанбин, медленно выпуская из губ сигаретный дым. Хва морщится от въедливого запаха, но ничего Со не говорит. — Если твой огонёк снова что-то сделал… Ну вот опять. Сонхва очень любит Чанбина как своего задушевного товарища, но тот факт, что при малейшем понижении градуса настроения Пака Бин начинает винить во всём Хонджуна… Да, Хва сам в этом виноват: он часто жалуется на своего хаотичного, непослушного и чрезмерно пылкого мужа. Он может не следить за словами, ненароком уколоть, но он совсем не плохой. И любит его. Сонхва знает, что Хонджун влюблён в него со всей пламенной страстью, на которую только способен. Наверное, даже намного сильнее влюблён, чем сам Хва. — Он ни при чём, — устало выдыхает лекарь и залпом допивает остатки виски, закатывая глаза на то, как кусочки льда ударились о губы. — Тогда в чём дело? — допытывает Бин, подливая ещё алкоголя в пустой стакан. Сонхва делает пометку не попадаться на глаза мужу сегодня. — Феликс. Чанбин только хмыкает понятливо. — Такой странный парень. Вроде обычный совершенно, а для многих — камень преткновения, — задумчиво вещает Чанбин, уставившись на играющее в камине пламя. Он определённо уже немного пьян. — Даже Намджуна эта сирена волнует, кажется, больше, чем я. Чанбин вздыхает больше обречённо, чем грустно, а Сонхва прячет улыбку в стакане, потому как видит приоткрывшуюся за спиной Бина дверь, в которую неожиданно осторожно проскальзывает директор, будто бы прячась от кого-то. — Ревнуешь? — низким голосом на ухо. Но Бин даже не вздрагивает, нет, они настолько давно вместе, что, кажется, научились предсказывать появления друг друга. Чанбин только жмурится блаженно, получая свой приветственный поцелуй в кудрявые волосы, и двигается чуть ближе к Хва, освобождая Киму место у спинки дивана. — Я знал, в кого влюблялся, — на выдохе произносит метаморф и переплетает свои пальцы с пальцами директора. Сонхва каждый раз сложно сдержать улыбку, когда он видит их вместе. Наверное, он на своём веку ещё не видел пару, которая была бы более гармонична, чем они. Пусть он и знает, что так было не всегда — лично видел те искры почти вражды между ними, но всё равно даже это знание не мешает ему тихо вздыхать по таким отношениям. Вряд ли у него когда-то так будет. Они с Хонджуном противоположности. Буквально огонь и вода. Зачастую это бывает неподъёмно тяжело. — Поговорили? Как он? — тут же обеспокоенно спрашивает Чанбин, оборачиваясь корпусом на директора. Тот тяжело вздыхает. — Молчит. Говорит, что надо подождать. Но я вижу, насколько он устал. Намджун забирает у Чанбина стакан и делает большой глоток, практически полностью осушая его. — Не могу даже представить, что он видел сотни наших жизней, — пустым взглядом пялясь в огонь, говорит Хва. — И видел неоднократные смерти каждого здесь. Его Дар — проклятье. — Проживать столько вариаций жизни и правда похоже на проклятье, — таким же пустым голосом соглашается Бин. Они молчат некоторое время. Каждый раз, когда речь заходила о нём, становилось не по себе от сковывающих скорбных чувств, от сюрреалистичности этого знания. Это настолько могущественно, что пугало невыносимо. — Поэтому он не хочет сближаться с нами сейчас, хотя ему тяжело. В этой вариации вселенной мы… вы практически с ним не знакомы, а он знает вас очень даже хорошо. — Он выглядит задумчивым, и… это насторожило меня. Он не знает Феликса. Две головы синхронно поворачиваются к директору. Снова он? Они перекидываются тяжёлыми взглядами. Был ещё один человек, которого он не знал в других вариациях жизни — Чжочэн, который также связан с сиреной. То, что все линии вели к одному-единственному человеку, интриговало и пугало одновременно. — Так что ты… — обращается Чанбин к Сонхва, но его перебивает осторожный трёхкратный стук в дверь. В проёме тут же появляется лохматая макушка, затем блестят в свете камина стёкла очков, и следом раздаётся тихое: — Папа? — Чонин-а? Что-то случилось? — тут же откликается на зов Намджун. Чонин быстро проскальзывает в покои директора, шоркая по полу очередными тапочками с лисьими мордочками. Он выглядел смущённо. — Я помешал? — робко интересуется он, оглядывая сидящих в напряжении старших. — Нет, малыш, ты никогда не помешаешь, — мягко переубеждает его Намджун. Чонин несмело подходит ближе, обмениваясь с отцом каким-то только им понятным невербальным диалогом. — Твоя комната всегда в твоём распоряжении, — говорит Намджун, указывая рукой на неприметную дверь рядом. — Тогда спокойной ночи, — Ян коротко обнимает Намджуна и кивает остальным сидящим, прежде чем проскользнуть в свою родную комнату. — Может, Вам необходимо поговорить? — обеспокоенно интересуется Сонхва. — Всё в порядке, Чонин приходит спать сюда, когда его что-то волнует. Как он говорит, это его комфортное место, — поясняет Намджун, но всё же кидает тоскливый взгляд на дверь. Как-никак Чонин — его ребенок, и Намджуну действительно жаль, что он уделяет ему не так много внимания, как того требует статус родителя. Тем не менее он не может отрывать себя от проблем, которые волнуют всё магическое сообщество. Чанбин успокаивающе гладит его по руке — знает, каким чувствительным становится Ким, когда дело касается Чонина. — Тогда я думаю, что надо обсудить это с вами двумя, — возвращается к первоначальной теме Сонхва и детально пересказывает свой маленький эксперимент с бегом по воде. Ким и Со слушали внимательно и только всё сильнее хмурились с течением рассказа. Сонхва рассказывал, как работает его Дар: если ему действительно понадобится, например, удержать кого-то на глади воды, то стихия это позволит ровно до того момента, пока между стихийником и его приятелем будет непосредственный физический контакт. Но то, что Феликс беспрепятственно пробежал по воде ещё с пару десятков метров — нонсенс. Также Хва рассказал и про случай с разговором на берегу, когда он по привычке игрался с водными шариками, слушая рассказ Феликса, в то время как сам Ли беспрепятственно забирал эти игрушки у него из рук, да ещё и забавлялся тем, что вода то и дело из шариков превращалась в маленьких змеек, ползающих по его пальцам. — Ну и я ещё в самом начале почувствовал что-то, как только встретил его. Как будто что-то родное, притягивающее, но совершенно непохожее на мою энергию или энергию моей семьи. — Я принимал его облик несколько раз с того момента, как он появился. И принимал облик Хва. Не похоже совершенно. Я не понимаю, что именно за энергия внутри него, но она совершенно точно закрыта и завязана на водной стихии, — вдогонку делится своими мыслями Чанбин. — Я думаю, что ты не можешь идентифицировать его энергию из-за того, что ты просто такой не знаешь. И сам Феликс тоже её не знает. И это может быть… — Намджун поднял глаза к потолку, разглядывая пляшущие тени, — либо что-то… да ну нет, но… древнее. Либо самородное. Думаю, что будет лучше организовать встречу наставника и Феликса. Вероятность, что он поймёт, намного больше. И, в конце концов, сейчас это не мешает Феликсу и окружающим, так что нас не должно это волновать настолько сильно. Последовали два синхронных кивка. Да, раз никакой опасности пока нет и сирену ничего не беспокоит, то вполне может подождать. Есть куда более важные дела.***
Мысли путались. Нет. Казалось, что они маленькими чертями прыгали по комнате, то прячась в углах, то проказничая у Хёнджина прямо перед глазами, застилая обзор на весь остальной мир. Было откровенно тяжело: из рук всё валилось, внимание было как никогда рассеянным, за что обычно усердный и внимательный Хван получал замечания от преподавателей. Хёнджин пусть и художник, но человек не того склада, который мог себе позволить витать в облаках или же быть рассеянным. За это в их семье отвечала мечтательная и порывистая Йеджи, в то время как её старший брат пытался перенять всю собранность и педантичность отца, чтобы хотя бы внешне походить на него. Внешне похожие, они с Йеджи всегда были очень разными. Она открытая, общительная и даже немного влюбчивая. Говорить о том, что ей понравился какой-то незнакомец, с которым она пересеклась взглядом на сотую секунды, или же плакать о том, что она безвозвратно влюблена в персонажа книги и никогда не сможет провести свою жизнь с кем-то, кто не он, — это всё про Йеджи. Хёнджин за всю жизнь любил только одного человека — её, Йеджи, свою милую младшую сестрёнку. Нет, конечно, есть в его жизни и другие дорогие люди, но к ним любовь не такая пламенная, не такая крепкая, как к ней. Он любил сестру как единственного по-настоящему родного человека и как человека, который также может любить его в ответ. Есть ещё друзья, да, Чонин и Минхо были важны для него, он уважал и ценил их как людей, которые надолго задержались в его жизни и действительно зацепили Хёнджина своей необыкновенной личностью. Был Чонгук, который… который был очень светлым, по-настоящему открытым миру человеком, который безмерно верил в своего ученика, который хотел быть с ним рядом, дать ему такую необходимую опору в виде старшего товарища, что всегда выслушает, может, даже позволит выплакаться и поставит на верный путь. И… был Бомгю. Этот странный суматошный парень, который совсем не подходит Хёнджину, но умеет отлично его понимать. И это не только про постель. Он был потрясающим любовником, этого не отнять. Но то, каким эмпатичным и чутким он был, как трепетно относился к границам Хвана, как просил разрешения на банальный разговор… Это отчего-то очаровывало и подкупало. Хёнджин соврёт, если скажет, что никогда не думал общаться с Гю как с хорошим другом. Но ему страшно делать первый шаг, страшно сближаться, страшно впускать в свою обвешенную замками душу кого-то ещё. Поэтому он предпочёл промолчать. Есть, правда, кое-кто, кто ворвался в мысли совершенно неожиданно — громом среди ясного неба и последующим падением огромных кусков града прямо на голову. Ли Феликс появился в его жизни примерно так. А ведь всё началось просто с одного взгляда во время завтрака. Он тогда подумал что-то вроде «о, ну да, симпатичный новенький, сидит с мирным спокойным Сынмином, наверняка попытается мирно влиться в жизнь и не отсвечивать». Но потом этот спектакль с Йеджи, которая, понятное дело, просто решила позлить его из-за какой-то тупой перепалки накануне вечером. Наверное, неправильно со стороны Хёнджина пытаться давить авторитетом на новенького паренька, а не на вредную сестру, но он даже не задумался об этом — очнулся в момент, когда остался одиноко стоять на коленях в нише под лестницей. Хёнджин никогда не был порывистым, но… та ситуация была именно порывом, поцелуй тоже. Это пугало. Потому что такие состояния неподконтрольны мозгу, а ему такого точно не нужно. Тем не менее с Феликсом жизнь сталкивала его постоянно, если не наяву, то во сне. Сколько десятков снов с ним Хван уже увидел? Насколько он привык видеть его лицо каждый раз, когда закрывает глаза? Настолько, что, кажется, мог повторить точное расположение его веснушек. Он прощает себе это — в конце концов, он не в силах контролировать сны. Но поведение самого Ли в одну из ночей? В ту, когда Хёнджин отчего-то не мог заснуть и потому решил принять душ, после чего спокойно закурил припрятанные сигареты. Это не давало покоя. Зачем Феликс подошёл к нему? Выведать слабости, чтобы использовать? На самом деле это не было огромной тайной, и многие в замке об этом знали, просто исходя из знания особенностей его Дара. Но что было дальше? Феликс сам хотел подчинить его? Зачем? Да, у них немного натянутые отношения из-за выходок Хёнджина по большей части, но это сложно назвать соперничеством или враждой, если рационально разложить все их взаимодействия по полочкам. «Поцелуй меня так, как хочешь ты». Почему в минуту неконтролируемых эмоций сирена сформулировал свой приказ именно так? С чего он вообще предполагал, что Хёнджин хочет? Из-за тех двух раз? Первый был непонятным даже самому Хвану подобием на угрозу. А второй — вынужденно. И он уверен, что Феликс достаточно умён и рационален, чтобы понимать это. Чонин и Минхо часто говорили о нём. Ян говорил, что когда Ли учится в их комнате, то выглядит очень мило, раз за разом беззвучно повторяя непонятную для себя строчку несколько раз. И не любит застилать кровать — Ян часто ругается на это. А ещё он любит спать в коротких шортах и длиннющей футболке. На самом деле это было сказано вскользь, когда сам же Хёнджин уже по привычке причитал, что вечно натыкается на Минхо без одежды. Анимаг только убеждал его в том, что так спать намного комфортнее и советовал самому Хвану тоже попробовать. Хёнджину хотелось бы с ним враждовать, соперничать, противостоять, быть по разные стороны баррикад. Тогда бы он намного сильнее корил себя за то, что проявляет так много интереса к этому человеку, позволяет ему сбивать себя с толку. Но пока что Феликс приходит к нему во снах, где отчаянно просит его о помощи, где истекает кровью и ластится ближе к Хёнджину, желая сделать всё, чтобы заглушить свою боль, пока сквозь его кожу прорезается что-то ужасно прекрасное. Это правда внутренние фантазии Хёнджина? Такие больные? Он задумчиво расставляет капельки веснушек на холсте и золотистые крапинки в глазах, которые так часто видит во сне. Он, кажется, большую часть времени проводит в каких-то гипнотических состояниях, совершенно не отдавая отчёт своим действиям. Вот сейчас перед ним будто сам собой нарисовался портрет Феликса, просто портрет, точь-в-точь повторяющий россыпь веснушек, оттенок глаз и изгиб губ. Да даже серьги, и те Хёнджин выудил из своей памяти. У него так много изображений Феликса. Иногда даже кажется, что больше, чем изображений Йеджи или Минхо. Одни только изображения снов чего стоят… — Он выглядит настолько живым, что у меня ощущение, будто он сейчас моргнёт, — раздаётся из-за спины. Хёнджин вздрагивает. И совсем не расслабляется, когда понимает, кому принадлежит голос. Профессор Чон. Ещё один человек, который одним своим существованием заставляет думать о сирене. Хёнджин думал о том, что хотел бы Феликса ненавидеть? Он испытывает отголоски этого чувства, когда вспоминает чрезмерно грустное и пустое выражение лица Чонгука. Причину тоски угадать было не очень-то и трудно. У Хёнджина мало близких людей, но это тот самый момент, когда он будет стоять за своих горой. И за одного только Чонгука Хван хотел бы набить Феликсу лицо. Останавливает его только то, что навыки борьбы у сирены определённо выше, чем его собственные. — Есть какая-то причина, по которой ты рисуешь Феликса? — не дождавшись ответа, всё-таки спрашивает Чонгук, равняясь с учеником около холста. — Есть причина, по которой ты спрашиваешь? — щурясь, отвечает, при этом нервно щипая кончики чёрных перчаток. — Йеджи говорила, что у вас с ним есть конфликты, поэтому вам следует вместе провести… — Нет! — Хёнджин одной силой мысли удерживает себя от того, чтоб закрыть старшему рот ладонью. — Туше, — по-кроличьи улыбается Чон. — Я вижу, что Йеджи не права. Хочешь поговорить об этом? И пристально смотрит на картину. Да, конечно, как художнику Чонгуку много говорит его творение: точность, трепетность мазков, цветовая гамма. И непохожесть на всё то, что рисовал его ученик до этого. Хочет ли Хёнджин поговорить об этом? Он не уверен. Он смотрит в доверчивые, круглые, всегда сияющие глаза Чонгука и думает, что да. Если и говорить, то с ним. Он точно тот, кто никогда не поднимет чувства, страхи и волнения Хёнджина на смех, как по неосторожности могут сделать друзья. — Я тоже не особо понимаю, почему рисую его, но… я чувствую интерес. Я ведь… могу чувствовать просто интерес, верно? Чонгук аккуратно окольцовывает пальцами спрятанное в блестящую чёрную ткань запястье и тянет ученика к партам в углу, ненавязчиво предлагая запрыгнуть на них и использовать вместо скамейки. — Ты боишься чего-то большего, да? — задает риторический вопрос Чон. — Это действительно может быть просто интерес к человеку. Далеко не обязательно в том плане, которого ты боишься. Но, Джинни… твой страх и твои мысли об этом говорят мне о том, что это уже произошло. Хёнджину кажется, что Чонгук ударил его по голове чем-то тяжёлым. Очертания собственных ног, свисающих с края парты, стали размываться. — Я говорю про… романтический интерес, Джинни, не про саму любовь. Не всякий интерес перерастает во влюблённость. И не всякая влюблённость дорастает до любви. Преподаватель говорил… страшные вещи. Страшные именно для Хёнджина. — Ты же понимаешь, почему это так пугает меня? — осипшим голосом спрашивает то ли Чонгука, то ли своё нутро вейла. — Мне не дано любить, Чонгук. Моя сущность стоит против этого. Я… Чувства ко мне не могут быть настоящими, они всегда будут навязаны человеку феромонами, и это… может превратить в ад не одну жизнь. — Ты излишне драматичен, Джинни, — мягко журит его Чонгук, прекрасно понимая, что именно его ученик имеет в виду. — Настроил себе границ, возвёл крепости и навесил на сердце замок. Только вот, — он касается обжигающе тёплой ладонью бьющегося где-то внутри сердца Хёнджина, — ключик к замку подберётся всегда. Любовь несовместное соединяет, любовь открывает любые врата. Хёнджин качает головой. Эти слова про любовь слишком сильные для него сейчас. И он не перестанет придерживаться мнения, что ему от этого всего стоит держаться подальше. Не с его… сущностью. Он искренне рад за тех, кому удаётся найти свою любовь, но он сам… — Хочешь откровение за откровение? — во внезапном порыве спрашивает Чонгук, так, что даже его кудрявые волосы подпрыгивают в воздухе. Хёнджин осторожно кивает, заворожённый такой возможностью. Профессор правда настолько ему доверяет? — Коснись меня так же, — командует Чонгук, расстёгивая верхние пуговицы рубашки, а Хёнджин в каком-то порыве сдёргивает с руки чёрную перчатку. Он осторожно касается самыми кончиками пальцев обнажённого участка груди и жмурится, когда в глаза ударяет яркий золотой свет. Хёнджин удивлённо рассматривает разбежавшиеся по телу брачные узы, но потом встречается взглядом с профессором, смотрящего на него с грустной улыбкой. Только в этот момент Хёнджин подумал о том, что даже не предполагает, с кем именно Чонгук может быть связан сердечными узами. Он снова опускает взгляд на мягкое сияние и тут уже хмурится. От его сердца по разные стороны расходились по две линии, и это значило, что… — Ты верно понял, их двое. Триада, — поясняет Чонгук, отслеживая реакцию ученика. Он слышал о том, что иногда люди состоят в полиаморных отношениях, однако… надо иметь очень крепкую духовную привязанность, чтобы заключить брак с двумя людьми сразу. — И что с ними? — осторожно интересуется Хван. — Не у всех историй хороший конец. Не вся любовь крепкая. Просто она неизбежна, Джинни. Не стоит заниматься бегом от тени, если действительно что-то почувствуешь. Значит, судьба так распорядилась, значит, это будет нужный для тебя человек. Каждый в нашей жизни даёт нам какой-то урок, может быть, и Феликс поможет тебе открыть что-то новое. Чем больше Чонгук говорил, тем страшнее становилось Хёнджину и тем сильнее было его чувство отторжения от Феликса. Однако неуловимый червячок где-то внутри всё равно ползал и царапал на внутренностях: что ты потеряешь, если просто попробуешь?***
Феликс здраво решил не попадаться Сонхва на глаза во избежание его странных экспериментов, потому навязался Чанбину с вопросом, может ли он продолжить учиться со всеми, а не эксплуатировать любезного Кан Тэхёна для индивидуальных занятий зельеварением. Чанбин же его огорошил: с сегодняшнего дня начинаются каникулы. В связи с чем они — не объяснил. Его тут же позвал куда-то профессор Мин, и от Феликса префект отмахнулся. Сказать честно, из Сонхва куда лучший префект, чем из Чанбина, которого Феликс банально никогда не может поймать. А сейчас идти к Сонхва как-то боязно. Да и вообще, не только лекарь — все стали какими-то странно оживлёнными. Ли то и дело улавливал звонкий девичий смех, шлёпанье подошв от беготни наперегонки, да и все встречающиеся ему на пути ученики как-то лучисто улыбались и кивали ему, как будто были очень рады видеть Феликса, либо же он сделал что-то очень хорошее. Ли был немного обескуражен, потому что большую часть людей он просто-напросто не знал. Ему были знакомы только несколько: Чонин, Йеджи, Хёнджин… Сынмин? Сирена остановился прямо посреди коридора, громко шаркнув ногой в тяжёлом ботинке, когда натолкнулся взглядом на фигуру Сынмина, худую, достаточно высокую, облачённую в идеально выглаженную белую рубашку и брюки со стрелками. Казалось бы, всё как обычно. Было одно «но». Сынмин стоял к нему боком, и Феликс отчётливо видел, как его талию крепко обнимают руки… Ли Минхо. Да, это определённо был он, Ли много раз видел его в компании Хёнджина, да и сам Сынмин ещё давно высказывал своё граничащее с негативным отношение к этому анимагу. А если вспомнить, что они состояли в каких-то травматичных отношениях… Но сейчас Минхо нежно гладит Кима по спине и волосам, ласково шепчет что-то на ухо и сам внимательно слушает, что говорит ему в ответ Сынмин. Не зная их отношений, точнее факта их полного отсутствия на данный момент, Феликс бы сказал, что они выглядят как влюблённые. Он немного в прострации от непонимания. — Как много в тебе удивления, — по-доброму смеётся кто-то позади, но так неожиданно, что Феликс мелко вздрагивает, прежде чем обернуться. Его встречают тёплые улыбающиеся глаза Бан Чана. — Ты такой милый в своём незнании. Феликс решает никак не комментировать эту характеристику Чана и просто борзо дёргает подбородком, что на языке Ли Феликса значило: «расскажи, раз такой умный». — Они просят прощения друг у друга, — кивает на парочку Чан, поворачивая к выходу из замка. В сторону, противоположную от той, куда брёл Феликс, кстати. — Кажется, тебе опять никто ничего не сказал. Казалось, недовольство по этому поводу испытывал только Феликс, сам же Чан выглядел достаточно оживлённо. Наверное, ему действительно нравилось делиться знаниями и рассказывать сирене очередные прописные истины. — Как бы ты ни пытался это скрыть, но если у тебя есть затаённая обида, то она так или иначе «загрязняет» твою энергию. У Минхо и Сынмина достаточно сложные, натянутые отношения, поэтому сейчас они пытаются их сгладить, разговаривают друг с другом, делятся положительными эмоциями посредством передачи энергии и, соответственно, налаживают свой энергетический фон. Понимаешь, о чём я? Феликс кивает, глубоко вдыхая пропитанный солнцем воздух. — Сейчас у нас каникулы, связанные с празднованием Осеннего Меридиана. Феликс морщится, пытаясь отрыть в закромах своей памяти подобное словосочетание. Не находит. Он так и не нагнал историю и биологию видов. Однако пытается разложить слова на смыслы и предполагает: — Середина осени? Типа день осеннего равноденствия или что? — Не совсем, это важное для нас время обмена энергией, очищения и единения. Корни идут к уважению первозданного. Сейчас природа дарует нам последние солнечные деньки в качестве ответного подарка. Мы же, в свою очередь, делимся с ней энергией в знак уважения и… из желания помочь нашему дому пережить грядущие холодные времена. — Подожди, домыслю сам, — затараторил Феликс как-то на манер Бомгю, едва сдерживая себя от того, чтобы пытаться не дёргать Чана за рукав толстовки. — Это праздник, в который мы делимся энергией с природой. И поэтому свой … э-э-э, энергетический фон мы должны очистить посредством понять-простить. И это что-то между Днём Осеннего Солнцестояния и Прощёным Воскресеньем? Чан заливисто захохотал. Это был приятный звук. — Если в переводе на твой язык, то да, можно попробовать трактовать и так. Чан замолкает, со странным умилением разглядывая сложное выражение лица Феликса. — Это ещё время, когда можно наладить отношения романтические, — хитро подмигнув, дополняет Бан. — Дарить подарки с энергетическими отпечатками чувств, проводить время друг с другом, есть ягоды там, короче, передавать друг другу положительную энергию. Он цокает языком и задумчиво отводит взгляд, добавляя: — А ещё энергию можно передать и более интимным образом. Глаза Феликса непроизвольно округляются. — Не говори, что ты про секс в лесу. Чан только смущённо поджимает губы. — Я не принуждаю к этому, просто говорю, что это очень даже допустимо. Феликс решает никак на это не отвечать, но такая шокирующая информация всё равно пульсирует в его черепной коробке. Вот и традиционные праздники… — Я бы такой возможностью воспользовался, но не думаю, что он согласится сейчас. Феликс задирает голову. Небо такое красивое…***
Чжочэн вежливо кивает милой девушке-администратору и неспешно следует за ней в зарезервированную ранее вип-комнату. Он, в общем-то, прекрасно знал дорогу, но был слишком задумчив, чтобы вовремя отказаться от сопровождения любезной сотрудницы. В который раз за не очень-то долгую жизнь мальчишка по имени Феликс выводит его из состояния душевного покоя. Подумать только, если бы Джексон, следуя своим хаотичным наплывам, не приютил двух беспризорников, то для Чжочэна всё было бы в разы проще. Как минимум он бы не возглавлял скрытую оппозицию действующей власти, не заботился бы об этом особом, Одарённом слое населения. Ему неплохо промыли мозги в самом начале политической карьеры, потому он, как и до сих пор вся действующая власть, считал Одарённых исключительно опасными модификациями людей, которых можно использовать в своих целях, но держать под строгим контролем. В данную минуту, будучи уже совершенно другим человеком, он корит себя за такое мышление в те времена. Это откровенный геноцид точно таких же живых людей с правами и свободами. Это нарушение главных законных постулатов. Но судьба свела его с Феликсом, который, как и все Они, был опасен, однако его феноменальные способности не раз спасали жизни. Одного только Джексона сколько раз из рук смерти вытянул? Было дело, когда мальцу даже выдалась возможность предотвратить организованный теракт. И как упростилась бы работа следователей, если бы у них в сотрудниках был такой человек? Здесь палка о двух концах: он мог как заставить преступность процветать (одна только работа на Джексона тому доказательство), так и значительно уменьшить её. Как и все люди. Чёрное и белое. Зайдя в комнату и вежливо поблагодарив сотрудницу, Чжочэн тут же наткнулся взглядом на смакующего что-то янтарно-алкогольное Джексона. Всё ещё стоя в дверях, старший бросает взгляд на часы. Он пришёл чуть раньше назначенного времени в силу природной пунктуальности. Джексон же сидел тут уже достаточно давно, если судить по полупустому стакану. Для него это несвойственно. Он любил пафосно приходить секунда в секунду. — Ты рано, — комментирует Чжочэн вместо приветствия. Джексон поднимает на него взгляд только сейчас, хотя не мог не заметить появление старшего брата в первые же мгновения — слишком уж хороши его рефлексы. Однако сейчас в деланном удивлении приподнимает брови и расплывается в жеманной приветственной улыбке. Позёр. — Мотался по делам рядом и решил не заезжать домой, — растянуто поясняет он и переходит на более живой тон, — Чжань придёт? — Думаю, опоздает, — присаживаясь на диванчик напротив брата, предполагает Чжочэн, хмурясь в попытке рассчитать время. — Сказал, что хочет навестить Ибо сегодня. Джексон хихикает в какой-то степени очаровательно, комментируя: — Он заботится о Бо намного усерднее, чем мы с тобой, родные братья. Чжочэн хмыкает и согласно угукает. Лично он сознательно делает это, провоцируя лучшего друга на куда большую заботу, чем он проявлял бы при активном участии старшего брата в больничной жизни Ибо. Пусть уже прояснят друг другу свои чувства, надоели. — Кстати о братьях, — ненавязчиво поднимает тему Чжочэн, — где там гуляют Феликс с Джисоном? Джексон если и запаниковал, то вида вовсе не подал, скрыв нижнюю часть лица стаканом и сделав медленный глоток. — Дал им небольшой отпуск, — со смешком выдавливает Джексон. — В этом была необходимость? Ты не особо напрягал их в последнее время, — скептично изогнул бровь старший. — Они не нужны мне сейч- — Но ты предпочитаешь держать их рядом с собой в безопасности. Два брата столкнулись горящими взглядами. Джексон проиграл войну и моргнул первым. — В чём дело? — младший брат разочарованно взглянул на старшего. Запрещённый приём, в котором жирно читалось «ты мне не доверяешь?». — Просто чувствую, что ты недоговариваешь, вот и волнуюсь. — Ничего от тебя не скроешь, — поражённо выдыхает Джексон. — Джисон сам попросил отпустить их ненадолго. По языку тела Джексона никогда нельзя было понять, брешет он или нет. Средний брат был слишком… напускным. Он принципиально большую часть времени ведёт себя манерно, причём манеры его были очевидно наигранными. Чжочэн только потом понял эту схему: язык его тела неестественен и когда он откровенен, и когда бессовестно лжёт. — Зачем? — Чжочэн не скрывал своего скепсиса, потому что знал, что где-то в глубине души младший чувствует давление от его авторитета. — Слушай, это не наше дело, но если ты не веришь мне, — и опять наигранное сожаление. Джексон набирает в лёгкие побольше воздуха, чтобы выпалить объяснения, которые заставляют Чжочэна в удивлении вытаращить глаза: — Джисон хотел отвезти Феликса к морю, чтобы там романтично признаться в чувствах. Ну а кто я такой, чтобы препятствовать любви?***
— У груши шансов победить тебя намного больше, учитывая, что она даже не двигается, — раскатом проносится низкий голос под сводами спортивного зала. Хёнджин опускает руки в боксёрских перчатках и смотрит в темноту, подслеповато щурясь. — Тебе не хватает внимательности, — выныривает из темноты Феликс, появления которого Хёнджин не мог даже представить. — Ты контролируешь стойку только в самом начале, перед ударами. Но как только начинаешь их наносить, твои ноги почему-то смещаются на одну линию. Либо же ты почему-то переносишь вес на переднюю ногу. Ты лишаешь себя равновесия. Его голос звучит спокойно, монотонно даже. Было понятно, что он рассказывает какие-то давно знакомые ему истины. Он хмурится и возводит глаза к скрытому тёмнотой потолку, анализируя все ошибки Хёнджина. — От твоих ударов нет смысла, если ты качаешься, как молодая берёза на ветру, — продолжает ругать его Ли. Хёнджин молчит, потому что в данный момент пребывает где-то в ахуе. Он пришёл сюда? Правда? Это не очередной сон? — Ты уходишь? Я тоже хотел позаниматься, — на этот раз тёмные глаза уставились на него с ожиданием. Что он хочет? Чтобы Хёнджин ушёл и не мешал ему? Или остался? Какой ответ здесь нужен? — Я пришёл недавно, — туманно отвечает Хван, решив понаблюдать за реакцией. — Хорошо, мне как раз нужен напарник. И технику твою подлатаем. Не против? Хёнджин отрицательно качает головой быстрее, чем успевает всё обдумать. Они с Ли Феликсом в одном помещении и даже вроде как не собираются ссориться? Это какой-то сюрреализм. — Не бойся, принцесса, по лицу бить не буду. Но ты защищай на всякий случай, — хмыкает Феликс во время своей разминки, видимо, как-то по-своему расценив взгляд Хёнджина. Ладно, возможно, Хван уйдёт отсюда немного побитым, но… В конце концов, бег от тени бессмыслен?
