Очаруй меня (если сможешь)

      — Просто за что… — скорее риторически спрашивает Феликс у ясного небесного свода. Идущий рядом Хёнджин тяжело вздыхает.       — Ты сам виноват, — бурчит он, на автомате подбирая сухую ветку под ногами. Типа заранее. На костёр в любом случае собирать придётся. И да, одна ветка играет роль.       — Да откуда я знал, что нам тут… курортный роман устроят!       — Так бить в лицо тогда не надо было!       — Так я ж не знал, что у тебя рефлексы как у новорождённого!       Какое-то время они идут молча, только Хёнджин морщится на то, как хрустят ломающиеся сухие ветки под ногами Феликса. Вот дебил, потом он костёр из этих обломанных абортышей собирать будет?       На десятом хрусте Хван шумно вдыхает так, что Феликс даже оборачивается с небрежным «что?».       — Ты можешь не наступать на сухие ветки? Мы как потом костёр делать будем? Из вот этого? — он делает шаг назад и поднимает обрубыш сантиметра четыре длиной, на который только что наступил Ликс.       — Паникёрша, у тебя ещё целый лес этих веток. Ведёшь себя так, будто все они именно под моими ногами, — складывает руки на груди Феликс и переминается с ноги на ногу. Раздается ещё хруст.       — Да на тебе, блять, свет клином сходится. Я не удивлюсь, что все хорошие сухие ветки были именно под твоими ногами!       Феликс закатывает глаза и просто молча начинает идти дальше.       Хруст.       Хёнджин злобно рычит где-то позади. Феликс, казалось, начал топать по земле ещё усерднее, чтобы побесить невольного напарника.       Вообще он не уверен, что знает, куда они идут. Им сказали найти место, комфортное для обоих, и обосноваться там с палаткой. Мысль о том, что во время сна их с Хёнджином не будет разделять даже метр, пугала, если взять во внимание то количество мокрых снов, которое он видел про вейлу.       — Хван, — зовёт вейлу Феликс. Тот в ответ только мычит, показывая, что слушает его. — Ты на меня обиду держишь?       Молчание. И хруст веток. Только теперь со стороны Хвана. Феликс злорадно улыбается. Нечего было на него одного бочку катить.       — Нет, — в конце концов говорит Хёнджин, идя чуть позади.       — Вот и я не-       — Но ты меня бесишь, — добавляет Хёнджин, перебивая.       — Ну тут взаимно, — смеётся Феликс. — Так если обиды нет, то, может, нам не…       — Раздражение — тоже негатив, который очерняет энергию, — в очередной раз перебивает вейла. Феликс закатывает глаза. Его вообще учили манерам?       — Так и скажи, что хочешь побыть со мной наедине, — подкалывает его Феликс и останавливается на месте.       — Ага, всегда ме- Ты что, ногами пользоваться разучился? — бурчит врезавшийся в него Хёнджин, который на Феликса не смотрел, а наоборот, опустив взгляд, аккуратно обходил ветки.       — Давай уже тут остановимся и всё. Что мы ищем?       Казалось, Феликс остановился на совершенно рандомном месте, однако нет. Оно было действительно красивым: небольшая полянка, где деревья росли будто бы кругом, позволяя солнечным ручьям литься прямо в его середину, минуя необходимость пробираться свету сквозь лабиринты листвы.       Хёнджин даже спорить не стал. Просто кивнул, полностью согласный с выбором сирены.

***

      На самом деле всё произошло очень странно. Вот ночью они дерутся, поддразнивая друг друга и кидая несерьёзные оскорбления в попытке вывести из себя. А утром получают нагоняй, когда преподаватели смотрят на красные пятнышки синяков на лицах обоих и делают очевидные выводы.       Но канистру масла в огонь подлила Йеджи, которая очень громко — на всю столовую — и очень убедительно обвиняла парней в постоянных словесных ссорах, а теперь ещё и в драке прямо накануне священного праздника. Вот это она одним махом воткнула нож в спину обоим.       Они с Хёнджином сопротивлялись, честно, практически даже сами поверили, что в самом деле живут душа в душу, очень любят друг друга и вообще лучшие друзья.       Не прокатило.       Их отправили в лес на день раньше начала праздника, чтобы они там свели на нет все свои склоки и ссоры.       Отчаяние Феликса было настолько велико, что он подумал: вот, тот самый момент, знак свыше, что пора бежать из этого дурдома обратно к Джексону. Несерьёзно, конечно, но подраматизировать и попсиховать хотелось.       На самом деле Хёнджин не вызывал в Феликсе прям жутко негативные чувства. Чутка подбешивал своим высокомерным видом и спокойным выражением лица, а так, в ту ночь в спортивном зале им было даже очень весело. Оглядываясь назад, казалось, что на обоих нашло какое-то странное помутнение и они напрочь забыли, что предпочитают друг друга избегать.       А избегать стоило. Чтобы сейчас не куковать вдвоём в лесу.       Феликса чрезмерно радовал ещё один факт: Хёнджина во сне он больше не видел. Ну, последние два дня. И это дало ему возможность хотя бы немного выспаться. О боги, он и правда забыл, как крут здоровый сон без сновидений!       Теперь, походу, ближайшие пару дней ему сна вообще не видать. Как сможет он заснуть рядом с вейлой?

***

      По мнению Хёнджина, Феликс странный. То есть он и правда воплощение того самого киношного образа холодного парня: он совсем не стремится к общению, практически ничем здесь не интересуется, но он умён и многих здесь привлекает. Всё, что его отличает от этого киношного образа, — он подпускает к себе людей. С их инициативы, конечно. Мол, если вы хотите со мной поговорить, то я любезно (не всегда) готов уделять своё время. Но сам он никогда не стремится к кому-то, с кем вроде как и видится достаточно часто.       По крайней мере, Хёнджин не замечал, чтобы Ли искал Йеджи и сам пытался с ней заговорить, хотя, очевидно, питал к ней достаточно тёплые чувства.       Возможно, исключение составляет только Сонхва, к которому Ли иногда липнет как банный лист.       Забавляла его ситуация с Чонином. При том факте, что, будучи соседями, они были достаточно похожи, и потому оба не стремились заговаривать первыми, перебрасываясь только необходимыми диалогами. По мысленному анализу Хёнджина, они бы подошли друг другу.       И наряду с Сонхва исключением стал, кажется, и сам Хван прошлой ночью.       Палатку собрали неожиданно слаженно. Хёнджин, несмотря на обманчивый образ белоручки, это делать просто-напросто умел, потому что подобные ночёвки вне замка устраивались каждый год. Феликс же, признав его старшинство в этом вопросе, следовал указаниям своего невольного соседа.       Когда палатка гордо стояла посреди полянки, а рядом была собрана горстка хвороста для вечернего костра — даже украшенная камешками по периметру, делать было неожиданно нечего. Они были тут одни и специально занимались вообще всем, чтобы как можно дольше не контактировать, но, к сожалению, заниматься душевным единением им тут придётся. И если Феликс и был готов пойти на обман, сказав, что да, они тут помедитировали, подарков друг другу надарили и вообще почти замужними из леса вышли, то даже не предлагал этот вариант. Он, может, и был бессовестным, но всё равно понимал, что для Хёнджина — как и для всех здесь — это традиция, он не сможет пренебречь своими установками, даже если сирена его безмерно раздражает.       Хёнджин же тоже Феликса прекрасно понимал. И принимал тот факт, что неприспособленность Ли к их традициям была знамением того, что ему придётся наставлять Феликса, ему придётся быть мягким, терпеливым и открытым к нему, чтобы сирена делал то же самое, опираясь на его пример.       Звучало ужасно.       Будь сейчас не такое время, он бы устроил Йеджи скандал, выплеснув на сестру всю свою обиду, приправленную горой драматичности — вообще всей, на которую он только был способен.       Он привык не создавать таких неприятных ситуаций, чтобы потом не идти на подобный контакт. Но… Хёнджин вспомнил первую встречу с Ли, ту, которая была в нише под лестницей. Ведь это именно он накликал на них эту беду. Может быть, поступи он иначе, всё сложилось бы по-другому, и их тут бы не было.       Но его установки были слишком фаталистичны, чтобы он действительно задумался над тем, что всё могло быть иначе. Он привык принимать судьбу и в частности её побои, чтобы сказать: раз Ли Феликс сейчас с ним здесь, значит, так и нужно. Интересно только, чем это «нужно» обернётся. Но, наверное, тут даже Сынмин не сможет просчитать их… судьбу?       Ох, было бы славно, если бы он посоветовал Хвану, как вести себя рядом с сиреной.       В конце концов, он просто такой же подросток, как и он сам, верно? Да и вовсе не выглядит таким устрашающим, как Минхо или Чонин, например. А уж с этими двумя Хёнджин водит почему-то очень крепкую дружбу.       — Феликс, — осторожно зовёт Хёнджин. Кажется, он впервые произносит его имя так, — мы не можем больше тянуть время.       Сирена сидел на коленях у кустов на окраине полянки и усердно собирал одной рукой какие-то ягоды в футболку, край которой придерживал второй рукой, чтобы содержимое не вывалилось. Он бросил на вейлу сначала сердитый взгляд, как бы говоря, что он вообще-то занят важными делами, но потом всё же поражённо выдохнул. Да знал он, что им придётся.       Они уселись напротив, скрестили ноги и просто неловко разглядывали лица друг друга. Феликс всё ещё думал о том, что Хёнджин красив. Как и в первую встречу. И да, всё ещё порочно красив. Он практически не видел его лица так близко. Ну, наяву. Однако во снах он ощущал мягкость этих губ, ловил его сбитое дыхание и бесконечно долго смотрел в глаза, которые при возбуждении становились сапфирово-синими.       Интересно, это правда так, или такой ход придумало его сознание?       Хёнджин же путешествовал взглядом по солнечным созвездиям на лице Ли. Почему-то он пришёл к мысли, что такое лицо должно быть улыбчивым. Но большую часть времени тёмные карие глаза Феликса абсолютно спокойны, а лицо достаточно серьёзно. Впрочем, не Хёнджину обвинять кого-то в холодности.       Феликс крошечно кивает ему, как бы расставляя все точки над i и показывая, что ведение их дальнейшего взаимодействия полностью в руках вейлы. Однако — Хёнджин знал — это совсем не значило, что Ли будет беспрекословно его слушаться.       — Какого ты обо мне мнения? — решает начать с просто слов Хёнджин.       Феликс хмурится. Он ожидал чего-то другого.       — Что я о тебе думаю? — уточняет сирена. Хёнджин кивает. — Ничего. Я не думаю о тебе.       Феликс усмехается, наверное, довольный своей колкостью, но всё равно глубоко вздыхает, когда встречается со стальными глазами напротив. Ожидание внятного ответа не покинуло этот взгляд.       — Ладно, извини, наверное, — чуть тушуется он, — но я правда не особо о тебе думаю, чтобы у меня сложилось какое-то мнение, — Феликс почему-то зрительный контакт выдержать не может и переводит своё внимание за голову Хёнджина, где колыхаются на ветру листочки кустов, которые недавно объедал Ли. — Я мало что о тебе знаю. Ты кажешься мне холодным и высокомерным. Вместе с тем я знаю, что ты любишь свою сестру и друзей. Любишь рисовать и ради этого готов пойти против воли отца. Я… наверное, уважаю в тебе это. Но ты меня раздражаешь, и ты знаешь это. Наверное, это из-за того вмешательства в моё личное пространство в мой первый день, но-       — То есть я один в личное пространство вмешиваюсь? — подозрительно щурится Хёнджин.       Феликс отлипает от кустов и теперь уже хмурится, ощущая предъяву, но не понимая, в чём именно она состоит.       — Ночью в ванной, — коротко обрисовывает эпизод Хёнджин.       Феликс сначала не понимает, а потом закрывает рот ладонью, теряя контроль над эмоциями.       — Я… это правда было? — неверяще шепчет Феликс, спрашивая скорее у себя, нежели у Хёнджина, который медленно кивает, немного сбитый с толку такой реакцией. — Я думал, это был очередной сон…       Хёнджин замирает на слове «очередной». С одной стороны кажется, что он надумал, но… Эта ситуация со снами всегда казалась ему неестественной. Что, если… Это дико, но Феликс хочет сказать, что…       — Скажи честно, — как-то проникновенно просит Хёнджин. Феликс впервые видит, чтобы его глаза так стремительно светлели. — Сон… сны, они были со мной?       Феликсу прямо в этот момент хочется послать Хвана к чёрту. Какого он вообще о себе мнения, раз допускает возможность этого? Но вместе с тем Феликс молчит. Не отвечает на его вопрос, но и не посылает его вопреки своему желанию. Просто наблюдает за непривычно оживлённым выражением лица вейлы, на котором отчётливо прочитывался осторожный интерес. Однако Феликс не видит ни грамма ожидаемого самодовольства. Зачем он спрашивает, если не для потехи своего эго?       Хёнджин понимал, что Феликс слишком горд для того, чтобы ответить положительно. А раз он молчит, очевидно, что ответ положительный.       — Тот момент между нами… когда Чонин убил того человека…       Он не договорил, но там всё-таки читалось «он снился тебе?».       Феликс наконец заторможенно кивает. Хёнджин продолжает осторожный допрос:       — Бассейн? — кивок. — Спортивный зал? — кивок.       И тут до Ли доходит. Хёнджин называет не рандомный набор слов, а перечисляет его сны, знать про которые он мог, только если…       — Не говори, что ты…       — Пиздец, — только резюмирует Хван. — Нам снились одни и те же сны.       И эта фраза стала катализатором нового осознания.       — И мы там… — Феликсу пиздецки сложно произнести это слово.       — Да, — в таком же состоянии ахуя подтверждает его мысли вейла.       Вмиг стало как-то неловко. Феликс в принципе презирает чувства стыда и неловкости, потому что они ощущаются мерзко, а тут корни этих эмоций ещё и восходят к Хёнджину. Пиздец.       — Можно спросить? — начинает Хван после продолжительного молчания.       — Нет, — отрезает Ли, желая больше никогда не вспоминать об этом.       — Мне кажется, это важно, — всё же настаивает он. — Кровь и…       — И чешуя, — кивает Феликс, забывая, что секунду назад был против обсуждения. Хёнджин кивает. Ещё одно подтверждение, что всё было идентично.       — Почему?       — Что — почему? Ты у меня спрашиваешь, почему меня каждую ночь разрывало от боли, а моё тело покрывалось какой-то голубой хуйнёй? Я ебу что ли? Если ты думаешь, что это какой-то кинк…       — Так, понял, — кивает Хёнджин.       Феликс посмотрел на него как на ненормального.       — Ты реально подумал, что это кинк…       — Тебе же лучше, если бы это действительно был он. Не смотри так на меня, люди не властны над своими предпочтениями. Я правда подумал, что тебе это может нравиться и потому твоё воображение рисует такие картины. Повторюсь, тебе же лучше, если бы это действительно было так. Потому что теперь меня это очень настораживает.       — Он будто ставит мне диагноз, — лепечет под нос Ли, не обращаясь конкретно к Хёнджину.       — Так и есть. Ты и твои странные способности напрягают много кого здесь. И то, что во сне с твоим телом происходит что-то такое, ненормально даже с точки зрения магии, которая и сама-то под норму не особо подходит. Это… какой-то знак, какое-то странное, внутреннее течение энергии в тебе, возможно, предупреждение или знамение, которое я тебе разъяснить не могу. Но советую рассказать об этом директору, Сонхва и Чанбину. Они помогут разобраться.       — Может, это был твой кинк, а не мой? — переходит в нападение Феликс. В этом сне так-то не он один был.       Хёнджин хмыкает.       — Если бы у меня был кинк на то, чтобы мой партнер был в крови, слезах и с непонятными предметами под кожей, то тебе сейчас следовало бы опасаться находиться со мной здесь один на один.       Феликс окидывает сидящую напротив фигуру Хёнджина насмешливым взглядом. Боги, у него светлые волосы на висках заплетены в тонкие косички, а на руках очередные белоснежные перчатки, на которых серебром блестят кольца. И, выглядя как принцесса, он что-то говорит про опасения?       — Уверен? — только лишь уточняет Ли с доброй усмешкой. Хёнджин поглаживает покрасневший синяк на скуле, который стал результатом шального, но пиздецки сильного удара.       — Не очень, — отзеркаливая усмешку, отвечает он, тем самым признавая первенство Ли в физическом плане.       Они молчат какое-то время, и это почему-то намного более неловко, чем они себе представляли. Феликс наконец вспоминает о ягодках в подоле футболки и начинает их медленно жевать. А затем внезапно вспоминает, с чего вообще их разговор пошёл, и тут же не задумываясь бросает Хвану:       — А ты?       Хёнджин смешно округляет глаза. У него всегда такая мимика? С ней он почему-то не выглядит таким раздражающим.       — А! Ты имеешь в виду мой вопрос? — неожиданно быстро доходит до него. — Что я думаю о тебе?       Феликс кивает.       Он бы хотел, наверное, казаться незаинтересованным, но сейчас… сейчас как будто всё его напускное медленно соскальзывало с настоящей личины, он правда не особо хотел пререкаться и спорить. А это можно списать только на какое-то влияние извне — может, сам праздник так влияет, или у звёзд какой-то магический хоровод сегодня, или полнолуние, или это вообще Хван виноват со своими феромонами. Потому что Феликс хотел спорить и пререкаться абсолютно со всеми и абсолютно всегда!       — Ну про «раздражаешь» ты, наверное, в курсе, — начинает Хёнджин, Феликс согласно мычит, закидывая в рот ещё ягодку. Ничего нового. — Но если пуститься в анализ, то, по сути, раздражение на пустом месте появиться не может. Особенно если учитывать, что мы с тобой друг друга не знаем, — Хёнджин запинается и пустым взглядом окидывает пространство вокруг. — Впрочем, неважно. Я считаю, что ты странный.       — Да не ты один, — хмыкает Феликс и, к удивлению Хёнджина, протягивает ему горстку голубых ягод. На чистом автоматизме, даже не осознавая особо, с кем именно делится едой.       — В плане, я тебя не понимаю, — вроде поясняет, а вроде и нет Хёнджин, аккуратно принимая угощение. Феликс, видимо, на каком-то инстинкте начинает придерживаться традиций. — Ты… ты ведь абсолютно равнодушен ко всему здесь? Можешь ли ты назвать кого-то отсюда другом?       — Нет, — с лёгкой полуулыбкой отвечает Ли и сам почему-то продолжает пояснять. — Чанбин говорил мне, что все вы знакомы чуть ли не с пеленок. Я же вас не знаю. Меня насильно затолкали сюда, и я не вижу на это причин. Я оторван от своего дома, и единственное, чего я хочу, — вернуться к семье. Но я не могу этого сделать. Я боюсь, что им могут навредить. Так отчего мне считать людей здесь друзьями?       Феликс не смотрит на Хёнджина, да и говорит будто бы не с ним вовсе. Устремил взгляд исключительно на его белые перчатки, которые рождали какой-то совершенно неважный вопрос: «почему на них нет даже соринки?»       — Я бы не боялся, если бы тут были обычные люди, но… У каждого из вас есть Дар, и я понимаю, что, если появится желание навредить, я никак не смогу их уберечь.       — Скажу по секрету, — немного снисходительно начинает Хван, едва поймав передышку в монологе сирены, — никто никому вредить не собирается. У нас совершенно другие взгляды на жизнь, и… если действительно хочешь бежать, то беги, никто не причинит вреда, но…       — Но?       — Я бы не советовал… понимаю, моё мнение нерелевантно для тебя, но вред можешь причинить ты, если пустишь на самотёк то странное, что есть внутри тебя. Правда, Феликс, от всей души прошу: поговори об этом, без утайки расскажи всё. Я… могу пойти с тобой как непосредственный участник, если… если ты захочешь.       Феликс не принял к сведению эти слова в первый раз, думая, что Хёнджин просто драматизирует. Но эта готовность помочь, обеспокоенность по отношению к нему от совершенно чужого человека… Это акцентировало внимание на том, что Хван действительно видит в этом нечто пугающее.       Тем более… если он разберётся с этим, то сможет отправиться домой?       — Хорошо, — заторможенно кивает Феликс и опять эхом повторяет согласие, уже действительно раздумывая над тем, когда ему лучше поймать директора.       — Я встревожил тебя, прости, — искренне извиняется Хёнджин, видя, как загрузился новыми мыслями Феликс.       Сирена же глубоко вздыхает, приводя в голову привычный поток мыслей. Что-то он становится впечатлительным.       — Не извиняйся, а то я подумаю, что ты не такой говнюк, каким мне кажешься, — рассеянно бормочет Феликс, а Хёнджин звонко смеётся, чуть закидывая голову назад.       Ещё раз: он действительно красивый.       Ещё раз: красота ничего для Ли не значит.       — Ладно, давай переиграем, — сквозь смех выдавливает Хван, Феликс сам не замечает, как улыбается в ответ. — О-о-о, малыш, я напугал тебя? Наша крошка-сирена такая пугливая, так мило.       Он делает свои интонации искусственными, злодейскими, как в фильмах. Но глаза сверкают так, что сразу понятно — сдерживает себя он из последних сил.       Феликс кидает в смеющуюся вейлу оставшуюся горстку ягод, со смешком припечатывая:       — Придурок.

***

      Разговор потёк тихо, мирно, и это уже как-то даже не вызывало удивления. Феликс успел уже тысячу раз свалить всё на Хенджина, мол, это его очаровывающие феромоны опьяняют его скептический разум, но нет, наверное, это просто пребывание здесь сделало его более спокойным. Признавать это не хотелось, он гордился своим бесстрашным острым языком и феноменальным количеством агрессии, но в тот период он и питался зачастую только ей. Он общался спокойно только со своей семьёй, а всё, что было за её пределами, — опасный мир, который вызывал только желание защищаться и нападать.       Но здесь не так. Здесь нет отвратительных гангстеров, криминальных авторитетов и просто попутавшей берега районной шпаны. Здесь дети, ученики, его сверстники, которые, возможно, хотят подружиться ну или на крайняк утолить любопытство, узнав личность новенького.       Здесь в какой-то мере безопасно.       Даже Хёнджин, который одним снятием перчатки мог затуманить его разум, совсем-совсем не напрягал. Воспринимался просто как… придурок. Не опасный, а просто невыносимый человек, которого хотелось раздражать в ответ.       Но и этого делать было не разрешено. Да ещё и Хван так-то вконец раскомандовался, сказав Феликсу сесть спокойно, закрыть глаза и очистить сознание. Короче, вернуть себе то состояние, в которое он входил тогда с Бомгю и Чаном. Самостоятельно это сделать оказалось намного сложнее — он вроде и пытался сосредоточиться на дыхании, течении крови и всё в таком духе, но то и дело отвлекался то на упавшие на нос пряди волос, которые невыносимо щекотали его, двигаемые слабыми порывами ветра, то на чьё-то стрекотание неподалеку, то на неожиданный хруст веток.       Ещё раздражал рецепторы Хван, который бродил вокруг поляны, и напряжённый Феликс вместо того, чтобы расслабиться, то и дело на слух определял местоположение вейлы.       В конце концов Хёнджин всё-таки вернулся на своё место. Феликс неосознанно громко выдохнул, привлекая к себе ненужное внимание.       — За эти пятнадцать минут ты так и не расслабился. Я чувствую это даже по твоему дыханию, — комментирует Хёнджин.       Феликс едва приоткрывает один глаз, но этого достаточно, чтобы видеть насмешливое лицо вейлы напротив.       — Конечно, ты тут неприкаянно бродишь. Расслабишься тут, — слабо защищается Ли, снова закрывая глаза.       — Я не сделаю ничего, чего ты не хочешь, — отвечает он, прочитав между строк не только напряжённость, но и опасения.       Феликс совсем немного хочет плюнуть ему в лицо.       Слишком уж двусмысленная фраза. А всякая двусмысленность в общем и непотребщина в частности со стороны Хёнджина после информации про их сны воспринималась… в штыки, в общем.       — Я не Чан и не Бомгю, я не могу выстроить твою энергию в нужное состояние, — меняет и тему, и тон Хван. — Просто начни с дыхания. Я больше двигаться и мешать тебе не буду, будь спокоен.       О, ну конечно, это сразу меняет суть дела. Всё ведь сразу станет так легко и просто, ага.       Однако несмотря на саркастичные мысли, Феликс всё равно вдохнул поглубже и медленно выдохнул, чувствуя замедляющееся сердцебиение. Ладно, сейчас может быть и получится.

***

      Хёнджину столько времени на расслабление не требовалось, он мог спокойно почувствовать свои энергетические потоки и привести тело и разум в состояние гармонии за считанные секунды. Очевидно, что Феликс был слишком неопытен, чтобы располагать такими навыками, потому Хёнджин и дал ему время, сам тем временем занимаясь следующим пунктом.       Ноги сами повели его к краю поляны ещё во время первых минут неудачной медитации сирены.       Гроздья ландышей, стебельки брусники и даже розовые пучки заячьей капусты в обмен на собственную энергию. Благодарная брусника вместе с листочками подарила ему ещё и парочку красных ягод, заставив Хёнджина умилённо беззвучно захихикать. Такой получился… брусничный флирт.       Хёнджин всем сердцем любил дни Осеннего Меридиана, ему нравилось выходить из собственного кокона и безнаказанно распахивать душу миру и людям вокруг. Нет, он мог бы жить так всегда, но это было чревато чрезмерной чувствительностью ко всему, эмоциональной привязкой к людям, миру, жизни. Хёнджину этого не нужно было. Он где-то на подсознании — да и не только он один здесь — всегда был готов к тому, что его жизнь может оборваться в любой момент. И не то чтобы это был безосновательный страх или паранойя.       Хёнджин глубоко и шумно вздохнул, когда понял, что его мысли могут вильнуть сейчас совсем не в ту колею.       Он бросил короткий взгляд на Феликса и немного улыбнулся. А в других вариациях их судьбы их с этим Ли что-то связывало? Может, они могли бы быть друзьями?       Хёнджин поджимает губы. Да они и здесь могли бы ими быть. Поведение Феликса слишком уж напоминает ему Минхо и Чонина, к которым он привык и с которыми отлично ладит. Только вот… и сам Хван не хочет — опасается — узнать сирену лучше, и Феликс также не заинтересован в поиске друзей. Возможно, тот всё-таки добьётся своего и вернётся к семье, после чего кривые дорожки их судеб навсегда разбегутся в разные стороны.       После короткой перепалки с Ли он наконец на пробу переплетает растения, но останавливается, снова возвращаясь взглядом к спокойному лицу Феликса. Оценит ли он подобный подарок? Или не поймёт? Хёнджин был бы рад чему-то такому, если быть честным…       Он опускает взгляд на руки, которые продолжают плести цветочный венок дальше. Он просто отдаст львиную долю своей положительной энергии, чтобы Феликса снесло ударной волной счастья, из-за которой он совсем не посмеет возмутиться. К тому же ему определённо будут к лицу розовые и голубые цветки в волосах.       Сощурившись и взвесив все «за» и «против», Хёнджин зубами стянул с рук белые перчатки, с хитрой улыбкой подумав о том, что так он сможет дать Феликсу больше.

***

       Оказывается, с Чаном и Бомгю всё было действительно очень легко, однако Феликс всё же должен научиться делать это самостоятельно. И как показала практика сейчас, тренироваться нужно почаще.       Ему нравилось то состояние, с каждым днём он всё чаще вспоминал ту ясную ночь с Бомгю и Чаном в саду, горячую кровь в венах и сияющий мир вокруг. И сейчас, намучившись с тем, чтобы одновременно контролировать пульс, дыхание, осанку и ещё и не нервничать, Феликс готов был подлететь на месте от радости, когда почувствовал знакомый жар и вместе с ним лёгкость.       Однако сдержал себя, боясь, что разрушит это состояние в мгновение ока, лишь приоткрыл глаза и первым делом наткнулся на сияющее лицо Хёнджина. В прямом смысле сияющее. От его лица исходил серебристо-белый перелив, будто бы он весь обмазался косметическими блёстками.        — Эдвард Каллен? — шутит Феликс, привлекая внимание Хёнджина, который точно так же лениво открыл глаза.        — Всего два слова, а я уже знаю, что у тебя отвратительный вкус в фильмах, — сдерживая улыбку, комментирует Хёнджин.        Вау. Просто вау. Его лицо выглядело невероятно красиво.        — Это не значит, что я смотрел, но! Ты что, не любишь Сумерки? — возмутился Феликс. Хёнджин всё же засмеялся, снова откидывая голову назад. Это из-за состояния транса он такой… открытый?        — Эдвард кринжовый, поэтому и не люблю, — кривится Хёнджин.        — Отодвинься, я не хочу заразиться отсутствием вкуса, — деланно возмущается Ли, на что вейла фыркает.       Однако оторвать взгляд от его сияющего лица не может.       — Бомгю выглядел по-другому, — всё же не удерживается от комментария Феликс и в открытую рассматривает чужое лицо как в первый раз.        — У Бомгю дар другого рода. А на моём лице ты видишь феромоны, которые источает моя кожа, — спокойно объясняет Хёнджин, испытывая уж очень приятные чувства от такого любопытства.       Феликс не дает отчёта своим действиям, когда кончиками пальцев касается его щеки, проводя по ней совсем легонько. Затем садится обратно и смотрит на свою руку, которая теперь сияет так же, как и лицо Хёнджина. Феликс в панике пытается отряхнуть пальцы, но только перекидывает сияшки на другую руку, после чего смотрит на вейлу обречённо.        — Пиздец ты прилипчивый. Хуже линяющего кота, ей-богу, — бурчит он, пока Хван давится смехом от того, насколько забавно выглядел Феликс в этот момент. Однако вместо ответа Хёнджин просто поднимает голые руки, и Ликс тут же в искусственном страхе откатывается назад.        Если лицо Хёнджина просто слегка сияло, то руки были покрыты плотным белым слоем, который пусть и красиво переливался на солнечном свету, но всё равно пугал.       — То есть я прикоснусь к тебе, и твои… феромоны останутся со мной навсегда?        — Нет, они смываются водой, — хмыкает Хёнджин, Феликс заметно расслабляется. — Но вот если ты их вдохнёшь…       Феликс тут же закрывает себе рот и нос и на всякий случай отодвигается от Хёнджина подальше.       Хван со смешинками в глазах смотрел за этим бегством. Что там Чонгук говорил про влюблённость и романтический интерес? Опять же, точно не к этому придурку.

***

      Однако Хёнджин чувствует, как с каждой секундой с Ли он тонет всё глубже, его утягивает эта ставшая отчего-то очень притягательной личность. Нет, он всё ещё казался странным, однако именно это и притягивало. У Хвана, наверное, типаж людей такой: с виду раздражают, холодные, грубые, с очень странным устройством мыслей, однако по-своему харизматичные, привлекающие его внимание. Он всё больше сравнивает Феликса с Минхо и Чонином и понимает, что Ли очень походит на этих двоих, а оттого часть мозга Хёнджина, которая отвечает за пылкую любовь к придурочным друзьям, отговаривает другую часть всё того же мозга отрицать тот интерес, который есть у него к Феликсу.       Было что-то детское и оттого очаровательное в том, как Феликс смотрел на мир вокруг своим энергетическим зрением, как восхищённо ходил по поляне. Без напускного равнодушия и колкостей он казался очень уютным, даже солнечным.       Отчего-то Хёнджин пытается запомнить его таким: восхищённо разглядывающим мир вокруг и хихикающим всё с той же брусникой. Какой влюбчивый кустик всё-таки…       И если Хван хочет подавить ростки симпатии, то ему не стоит так внимательно наблюдать за каждым действием Феликса, потому что так он кажется более очаровательным.       Вряд ли Феликс об этом знает или в полной мере осознаёт, но состояние, в котором он находится сейчас, сродни обнажению души. Единение с миром вокруг сбрасывает все искусственные маски, оставляя на виду только настоящее. И Хёнджин понимал: вот этот любопытный, улыбчивый и тактильный ко всему вокруг юноша — настоящий Феликс. За равнодушием, грубостью и колкостью он скрывает что-то поистине прекрасное.       И Хёнджин убеждается в этом ещё раз, когда всё же усаживает капризного напарника по походу напротив себя и дарит наконец венок, который был уже давно готов и ждал, пока Феликс налюбуется красотами вокруг.       Он продумал несколько сценариев-реакций Феликса в ответ на свой подарок, исходя из его обычного поведения. Но этого человека было и правда не угадать. Когда он увидел цветочный венок в руках Хёнджина, который тот, понятное дело, собирался презентовать сирене, то ни разу не отреагировал негативно. Даже не поморщился, не закатил глаза и не пошутил на эту тему. Только с горящими глазами принял подарок, едва соприкоснувшись с Хёнджином пальцами, и принялся разглядывать красиво переплетённые цветы.       Но долго делать это он не смог, потому что энергия, которую Хёнджин вплёл в венок, теперь передалась и Феликсу. Он прикрыл глаза, и улыбка сама по себе озарила его спокойное лицо.       — На что похоже? — в порыве любопытства спрашивает Хёнджин.       — Я не… На тёплый порыв морского ветра прямо в лицо. Что это такое?       — Мои счастливые воспоминания.       — Они такие красивые, — счастливо выдыхает Феликс, так и не открывая глаз.       — Ты видишь их? — с сомнением спрашивает Хёнджин. Он не намеревался передавать образы, но вполне могло произойти так, потому что что-то подобное он делал крайне редко.       — Нет, но у меня под веками вместо темноты всё будто бы залито золотым цветом. Если бы в солнечных лучах можно было бы искупаться, то это ощущалось бы так же.       Щёки Хёнджина отчего-то потеплели. Было приятно оттого, что Феликс видит его эмоции как нечто красивое, ведь они могли бы не сойтись в восприятии, и его сознание бы давало отторгающий эффект чужим эмоциям. Было приятно оттого, что они совместимы в этом плане. Но такой способ единения был рискованным. Хёнджин только сейчас задумался, что это может и навредить Феликсу. Не столько сама передача эмоций, сколько оставленные на цветках феромоны и сам факт их косвенной ментальной связи.       Пусть они иногда и заигрывались в эту игру в подчинение, Хёнджин не хотел, чтобы Феликс испытывал это на самом деле. Ну, не по своей воле.       Однако Ли не выглядел как тот, кто испытывает его влияние на себе. Если сказать кратко и грубо, то Хёнджин — наркотик. Те вещества, что вырабатывает его кожа, воздействуют на разум, но не отторгаются им, наоборот, вдохнув совсем немного, хочется сделать это ещё раз, хочется сделать всё, что вейла попросит. Не то чтобы это состояние кайфа, но многие говорили, что очень схоже с ним. Весь мир становится неважным. Важен только Хёнджин.       Тем временем Феликс всё же вынырнул из тёплого потока эмоций и теперь во все глаза смотрел на него, уже не стесняясь разглядывать усеянные сиянием руки.       — А зачем ты всё это смываешь, если от количества феромонов становишься только сильнее? — интересуется он.       — Потому что моя кожа выделяет их регулярно. Если я не смою этот слой, — он поднимает на свет блестящую руку, — то следующий выйти не сможет, и моя кожа пойдёт трещинами, которые потом очень сложно вылечить, потому что всё это придётся тщательно вымывать из ран, которые от этого будут открываться заново.       Феликс морщится, но Хёнджин на это не обижается. Оно понятно — звучит достаточно мерзко.       — А если я прикажу тебе не выделять их? — снова задаёт вопрос сирена.       Хёнджин еле подавляет улыбку. Этот парень, оказывается, такой любознательный.       — Не сможешь. Ты можешь запретить мне только то, что я могу контролировать. Например, дышать, — Феликс на этом моменте утвердительно кивает, причём с такой уверенностью, будто такое уже делал. — Но заставить меня прекратить качать кровь по венам или вырабатывать феромоны ты не можешь.       — А ты вообще как-то можешь это контролировать? — и снова вопрос. Они у него вообще заканчиваются?       — У нас что, интервью? Ну вообще могу. Как бы это объяснить… — Хёнджин задумчиво закусывает губу и тут же ловит себя на неожиданной мысли, что ему нравится рассказывать о себе Феликсу, нравится его заинтересованность. — Можно сравнить с по́том. Допустим, человек потеет от того, что волнуется. Я могу увеличить количество выделяемых феромонов таким же образом: как-то заставить себя волноваться. Ну или испугаться. Или возбудиться. А меньше их в то время, когда я абсолютно спокоен.       — Я смотрю, сейчас ты не спокоен, — комментирует Феликс, когда видит, что его руки, кажется, стали сиять ярче. — Возбуждён или испуган?       — Взволнован, — фыркает, однако отвечает честно Хёнджин. — Не помню, чтобы мне приходилось рассказывать кому-то о своём Даре.       — О? Тогда я польщён, — умилённо заламывает брови Ли.       И даже в состоянии открытой души он вредный.       — Не бери на свой счёт. Я просто делаю вывод, что учебник по биологии видов ты не открывал, — складывает руки на груди Хёнджин.       — Ну там же вряд ли есть выжимки подобного интервью. Да и написано, наверное, в целом. А я спрашиваю у тебя, потому что хочу узнать не про всех существующих вейл, а именно про тебя.       Хёнджин сначала хочет разочаровать Ли и сказать, что у всех вейл всё одинаково, но прикусывает себе язык, когда слышит конец фразы. Отчего-то он чувствует тепло от неё.

***

      Энергообмен потому так и называется, что требует действий с двух сторон. Феликс был растерян, когда понял это, и несколько секунд потерянно разглядывал Хёнджина, раздумывая, что же он мог подарить в ответ.       В конце концов он вскрикивает и вытаскивает из карманов несколько… камней. Драгоценных камней. Едва ли Хёнджин успел спросить, откуда они у него, как Феликс сам торопливо всё разъяснил.       Ему дал их Бомгю, который уверял, что камни — особенно драгоценные — полые внутри, а это значит, что их легко можно наполнить нужной энергией. Пересказал даже рассказанную всё тем же Бомгю историю (будто бы Хёнджин не знал, хах, но он вежливости ради всё равно сделал заинтересованное лицо), где сказал, что во время экзаменов ученики выменивают у него наполненные энергией камушки и таким образом практически не нуждаются во сне, восполняя свои ресурсы подобным образом.       Феликс решил подарить один такой Хёнджину, предварительно наполнив его эмоциями, как делал до этого сам Хван.       Однако Хван понял, что Ли не совсем понимает, как это делается, потому как, взяв в руки аквамариновый камешек, он начал видеть образы. Феликс погрузил его в свои воспоминания и в своё тело. Хёнджин думает о том, что лучше не говорить об этом Ли, ведь скорее всего его расстроит тот факт, что он позволил увидеть воспоминание чужому человеку, а не просто дать прочувствовать эмоцию.       Но… это было мило. В руках его, Феликса, был новорождённый ребёнок, который крепко спал, изредка причмокивая губами, рядом слышался неясный женский голос, а прямо напротив было улыбающееся лицо какого-то паренька, на вид совсем ещё подростка. Вокруг было оживлённо, но тихо, Хёнджин заметил рядом ещё несколько мужчин, которые переговаривались, но всё равно стояли так близко, чтобы точно иметь возможность посмотреть на ребёнка.       Хёнджин никогда бы не подумал, что первое счастливое воспоминание, о котором подумает Феликс, — это чьё-то рождение. Но сам он прочувствовал такую огромную волну любви, нежности и трепета, что даже вздрогнул. Он не уверен, что вообще когда-либо такое испытывал.       — Феликс, — тихо зовёт его Хёнджин.       — Да? — тут же напряжённо отзывается он.       — Спасибо, что поделился этим, я правда впечатлён… — осторожно подбирает слова Хван.       — Я вижу, — хмыкает сирена и демонстративно опускает взгляд на его руки. Он всё это время следил за усиливающимся блеском его кожи?       — Попробуй в следующий раз разграничить образы и эмоции. То есть… вспомни ощущение от воспоминания, а не само воспоминание. Это достаточно сложно, но…       — Ты что-то видел? — тут же опасно щурится Ли, Хёнджин чувствует, что здесь точно нельзя отвечать положительно.       — Нет, — врёт он, — только что-то очень смутное. И тяжесть на руках, как будто я держу.       Хёнджин повторяет положение рук Феликса, на что тот кивает и, кажется, успокаивается.       — Ребёнка, да.       Хёнджин безмерно рад, что сирена находится не в своём привычном саркастично-воинственном настроении. И, возможно, даже пользуется этим положением.       — Почему именно оно?       Феликс хмурится, но не оттого, что его возмутил вопрос, скорее сам пытается понять свои мотивы.       — Наверное, в тот миг я понял, что у меня действительно есть семья.       — Ты так о них говоришь, что мне кажется, будто мне не дано понять… силу этого чувства, — растерянно бормочет Хёнджин.       — Они придурочные временами, может, даже не совсем адекватные, но я так их… Скажи, а передавать эмоции без посредства предмета можно?       Хёнджин немного растерян от вопроса, но всё же отвечает:       — Да, но…       Что там «но» Феликс уже не слушает, в каком-то совершенно стихийном порыве он хватает Хвана за руки, уже совершенно не боясь «испачкаться» в его феромонах, и показывает.       Хёнджин даже забывает, что он хотел сказать своим «но», потому что его буквально сшибает какой-то дикой ментальной волной. Он будто бы и правда стоит на песке, и над ним возвышается огромная бедственная волна, которая тут же обрушивается на него, топит в своих водах, кидая то в одну сторону, то в другую, лишая его воздуха и желания бороться. Всё, что остаётся Хёнджину, — широко раскрыть глаза и смотреть, как перед ними в морской пучине проносятся отголоски чужой жизни.       Он видит знакомого из более раннего воспоминания паренька с круглыми глазами, который сидит рядом с Феликсом на крыше огромного небоскрёба, свесив ноги прямо в бесконечную бездну внизу.       Видит молодого мужчину и отголоски музыки, под которую он танцует на кухне, увлечённо воя в лопатку как в микрофон ровно до того момента, пока рядом не вспыхивает огонь, а кто-то неподалеку под вой сирены покатывается со смеху.       Видит ещё одного паренька на скейте, который в свете закатного солнца продолжает прыгать и падать вновь и вновь.       Снова видит ещё одного незнакомого мужчину, который в оборудованном компьютерном кабинете играет в Майнкрафт, подчиняясь указаниям сидящей на его коленях маленькой девочки.       Видит тёмное помещение со множеством книжных стеллажей, горящий камин и единственное знакомое лицо Ван Чжочэна, который сидит совсем рядом на диванчике и ведёт пальцем по какой-то строчке в книге, после чего пристально смотрит прямо в глаза и, судя по изгибу бровей, что-то спрашивает.       Обрывочно видит семейные фотографии, обрывки голосов, смеха, даже эфемерно ощущает чьи-то объятья и нежные поглаживания по голове.       Хёнджин, кажется, был влюблён в этот миг, был влюблён в Феликса, который показал, насколько глубоко люди могут чувствовать, и, кажется, был влюблён в его чувства.       Кто бы мог подумать, что именно этот странный способен на такую сильную и крепкую любовь?       Кому, как не Хёнджину, знать, что далеко не все вообще могут любовь испытывать.       И, кажется, в миг, когда его выкинуло из воспоминаний, он почувствовал себя неимоверно пустым. В миг, когда он снова взглянул в карие глаза Феликса, он понял, что никогда больше не сможет смотреть на него, как раньше.       Наверное, какая-то часть Хёнджина умерла, утонула в этом океане чувств.       В миг, когда он почувствовал тепло в своих глазах, он порывисто притянул несопротивляющуюся сирену в крепкие объятия, давая своим слезам пролиться незаметно.       Но потом так же резко отстраняется, потому что вспоминает, что ему нельзя иметь с людьми близкий контакт. Это чревато одурманиванием.       Но руки Феликса, обнявшие его в ответ, долю секунды ещё висят в воздухе, будто бы от растерянности, что объятия разорвались так стремительно.       — Ты в порядке? Прости, иногда я забываюсь и…       — В порядке, если ты имеешь в виду резкое нарушение моих границ. И в порядке, если ты имеешь в виду действие своих феромонов. Сожрать я тебя вроде не хочу, — хихикает Феликс, наслаждаясь смущённым видом Хёнджина.       — Очень жаль. Знаешь, ты очень милый, когда умоляешь, — не остаётся в долгу Хёнджин.       — Давно на коленях не стоял? — злобно шипит на него Ли, и вот теперь Хван узнаёт привычное поведение сирены.

***

      К вечеру начало холодать, поэтому они, вдоволь наболтавшись о книгах, фильмах и искусстве (говорил в основном Хёнджин, утоляя любопытство Феликса), отправились на поиски хвороста под задорное феликсово «кто соберёт меньше, тот лох» и хмурое Хёнджиново «надейся, что мы найдём хотя бы что-нибудь, потому что кто-то все ветки в лесу переломал».       Он утрировал, конечно. Они спокойно бродили по лесу, стараясь не терять друг друга и палатку из виду, но внезапно Феликс пропал из поля зрения Хёнджина.       Паника накатила быстрее, чем успела сформироваться трезвая мысль о том, что ничего страшного не произошло.       — Феликс? Феликс! — кричит он, но ответа не следует.       Что-то случилось? Да ну бред, он же буквально на минуту потерял его из виду.       Однако всё равно бросает хворост и кидается в том направлении, где в последний раз видел тонкую фигуру сирены.       …чтобы увидеть его застывшим у берега небольшого лесного озера.       — Твою… Ты напугал меня! — возмущается Хёнджин и уже было разворачивается, чтобы идти назад за своей добычей, но не двигается с места, потому как быстрый анализ ситуации говорит ему о том, что с Феликсом не всё в порядке. Он не двигается, не отвечает ему, просто смотрит в лазурную воду.       — Феликс? — зовёт его Хёнджин и подходит ближе. Тот не откликается. И тогда вейла кладёт на его плечо руку в перчатке. Только тогда Ли крупно вздрагивает.       — Хёнджин, — так же зовёт он его низким голосом, что-то внутри Хвана холодеет только от его звучания, он будто бы ожидает приказа сейчас. — Тебе же нужно… помыться?       — Прости, что? — ошарашенно переспрашивает его Хван. Он был готов к любой реплике, но не к этой.       Феликс механически поднимает руку и указывает на центр озера, где цветут красивейшие голубые лилии.       — Я хочу те цветы, — не приказ, но очень настойчивая просьба.       Хёнджин понимает, что именно он хочет — снова получить подарок с энергией. И, с одной стороны, это необязательно, они и без того сегодня дали друг другу много, но…       Но он безропотно раздевается под внимательным взглядом сирены, погружается в прохладную воду и плывёт, чувствуя, как вода освобождает его кожу от излишка феромонов.       И Хёнджин дарит Феликсу водную лилию, наполненную какими-то даже ему непонятными игривыми эмоциями, как будто бы… кокетливыми? Как будто бы Хёнджин ухаживает за ним.       Однако подаренный сияющий взгляд был настолько очаровательным, что Хёнджин ни на секунду не пожалел о незапланированном уклоне в романтику.       Хёнджин остаётся сидеть на траве, потому как надевать на своё мокрое тело сухую одежду отвратительно. Феликс скромно садится рядом, крутя в пальцах желанный цветок. Вейла буквально чувствует течение его мысли, которая постепенно формируется в вопрос, который несомненно сейчас будет ему адресован.       — А я могу попросить, ну, как с плодом? — неуверенно интересуется Феликс, кивая на озерную воду.       — Можешь, — кивает Хёнджин, выжимая воду из волос, хотя не особо задумывается, о чём именно Феликс спрашивает. Может ли вода сама дать ему цветы? — Но вряд ли получится, стихии воды и огня более… Что ты делаешь?       Феликс его уже не слушает, он тянется своими небольшими ладошками к воде, которая… тянется к нему в ответ. В безветренное время появляется волна, гребень которой ластится к рукам сирены как ласковый котёнок. Хёнджин поражён уже этим, но затем Феликс начинает делать что-то совсем невообразимое.       Гребень, подчиняясь, застыл в его руках и, поддаваясь каждому крошечному движению, видоизменял себя, будто бы он — гончарная глина в руках опытного мастера. И едва ли Хёнджин успел осознать хоть что-нибудь, как перед его глазами на плаву держалась водяная лилия. Только вот создана она была из воды.       — А ты можешь как-то… застыть? — спрашивает Феликс у воды. Водяный лепесток только изогнулся в непонимании, — я имею в виду… эм-м… твёрдая форма. Лёд?       И Ли восторженно хлопает в ладоши, когда цветок понимает его и правда становится ледяным, но не тает от прикосновения его рук.       Хёнджин глупо хлопает глазами, когда понимает, что Феликс протягивает своё творение ему, и ещё глупее уточняет:       — Это мне?       — Нет, блять, кусту брусники. Не тупи, Хван, — ругается Ли, но почему-то на него не смотрит, предпочитая покраснеть и отвести взгляд в сторону.

***

      Кисть ласково оглаживает черты лица, добавляя всё больше красок, восполняя блеск в глазах, который он не видел уже очень давно. Сердцу может быть больно, оно может быть обижено и разбито, но никогда не переставало взволнованно стучать каждый раз, когда он ненароком вспоминал блеск глаз, звон смеха и шёлк волос в памяти.       Эта любовь греет только из воспоминаний. Ей и следует оставаться там.       — В последнее время ты не оживляешь рисунки.       Чонгук оборачивается, но тут же спокойно выдыхает, когда видит в дверях кабинета Юнги.       — Просто не нахожу в себе сил на созидание, — равнодушно отвечает он, и старшего очевидно такой ответ не устраивает.       — Может, нарисуешь мне котёнка? Давно хотел домашнее животное, а то здесь бывает немного одиноко, — поджимает губы Юнги и отводит взгляд. Чонгук, несмотря на накатившую хандру, не может не улыбнуться старшему.       — Ты можешь взять из приюта или подобрать бездомного, — ёрничает Чонгук.       — Но я хочу что-то, что сделаешь ты, — продолжает настаивать старший. Чонгук не понимает, почему не может противиться, и просто кивает.       — А ещё хочу, чтобы ты пошёл со мной в лес завтра, — дополняет Юнги.       — Я не могу, ты же знаешь, — с сожалением качает кудрявой головой Чонгук и небрежно кидает кисть в банку с водой.       — Знаю, но сходи хотя бы со мной утром, я поделюсь с тобой энергией. Безвозмездно. В обмен на котика, ладно.       Каждый год одно и то же. Чонгук не может себе позволить праздновать Осенний Меридиан, потому как всё его существо целиком состоит из отрицательной энергии — из обиды, боли и сожаления. И он не в силах отпустить всё это. Они — единственные составляющие его души.       — Чонгук, я серьёзно. Ты просто угасаешь, твои чувства отравляют тебя изнутри, и я волнуюсь за… дай мне хотя бы попробовать дать тебе что-то светлое.        И Чонгук знает, что встреча с его мужьями там неизбежна, знает, что ничего хорошего из этого не выйдет, знает, что скорее всего его страдания только усилятся после этого похода, но не может отказать единственному человеку, которому он небезразличен.       Мин Юнги был единственным, кто всегда был готов подставить ему своё плечо. И набить кому-то лицо, если этого потребует случай.       В конце концов Чонгук сглатывает от страха и согласно кивает, заслуживая этим ласковое поглаживание по голове и настойчивый совет прямо сейчас пойти спать, потому что он не будет ждать, пока Чон отоспится до утра.

***

      Заснули по разные углы одной не очень-то просторной палатки, тысячу раз перессорившись из-за «Я не могу спать в таком количестве одежды, мне жарко» и «Мне похуй, Хван, я не хочу надышаться твоими блёстками». А проснувшись, Феликс понял, что каким-то образом ночью они примагнитились и переплелись конечностями так, что не было понятно, кто был зачинщиком этого преступления против личного пространства.       Лучший выход — выпутаться и откатиться обратно в свой угол, будто бы ничего и не было. Но как только он начинает копошиться, Хёнджин сжимает его сильнее, сонно бормоча:       — Бомгю, полежи спокойно хотя бы минуту.       Чего бля? Какой Бомгю?       — Хотя бы запоминай имена тех, с кем спишь, чмоня, — оскорблённо басит Феликс, выползая всё-таки из кокона ослабленных пробуждением рук.       Хёнджин сонно приоткрывает один глаз и тут же лениво откатывается от сирены с протяжным «бля-я-я».       — Могу я считать, что ты изменяешь мне с Бомгю? — сам ещё не до конца проснувшись, заплетающимся языком наезжает Ликс.       — Тебе? Мы встречаемся? — Хёнджин по утрам, кажется, соображает чуть лучше.       Феликс понимает, что проебался, но он живёт по принципу «никогда не сдавайся, позорься до конца».       — То есть для тебя вчерашнее ничего не значило? — щурится Феликс и по-кошачьи наклоняет голову.       — Значило, — серьёзно кивает ему Хван и возвращается к игривому тону, — но если так подумать, то разлучница тут ты.       Феликс кладёт руку на сердце и падает на подушку, делая вид, что умирает от сердечной болезни после столь уничтожающих слов.       — Я разлучница, — хнычет он в ткань палатки над собой, а потом обратно подскакивает на колени и уже смотрит на Хвана серьёзней. — Нет, ну я правда… разлучница? Вы вместе?       Видно, что Хёнджину очень уж хочется соврать и сказать «да, ты разрушил отношения длиной в десять лет, сломал семью, не дал сформироваться отдельной ячейке общества». Но он такое не говорит. Потому что от неожиданного как понос Ли может и по лицу прилететь за подобное.       — Нет, мы просто…       — Спали? — перебивает его Феликс, отчего-то чувствующий себя взволнованным от этой темы. Но всё же он не может взять себя в руки, когда видит утвердительный кивок от Хёнджина, и удивление всё же заметно искажает черты его лица.        — Что тебя так удивляет? — всё же не обходит эту тему стороной Хёнджин. — Для меня это необходимость. Для тебя, кстати, тоже. Так что если ты кого-то попросишь, это не будет воспринято как из ряда вон.       Казалось, что Хёнджин готов продолжить эту беседу родителя с подростком в пубертате, но неожиданно для себя Феликс его снова перебивает:       — А если я предложу тебе?        Флешбэкнуло в подобный разговор с Сонхва, после которого выяснилось, что он, оказывается, замужем. Хёнджин уж точно вряд ли связал себя с кем-то брачными узами. Вот Феликсу и интересно: так ли он спокойно отреагирует, как говорит об этом?       Действительно так. Лишь капля удивления, отразившаяся в жесте — приподнятой брови:       — А ты предложишь?       Феликс заметно теряется.       — Ты просто говоришь, что это не…       — Феликс, — с нажимом повторяет Хёнджин, — ты предложишь?       Феликс только быстро моргает и смотрит на Хёнджина так, будто вообще впервые его видит. А тот, наоборот, кажется спокойнее, чем когда-либо.       — Ладно, если тебя это смущает… — Хёнджин отводит взгляд и открывает палатку изнутри, пропуская прямые солнечные лучи внутрь. — Но если бы ты предложил, я бы сказал, что не против.       Ли не успевает даже удивлённо вздохнуть, когда Хёнджин с полуулыбкой добавляет:       — Но я не бываю снизу.       Феликс не знает, куда себя деть от волнения, поэтому выпаливает первое попавшееся:       — Ну не скажи, на коленях ты стоишь отлично.       Хёнджин сегодня, видимо, бронированный для всех видов острот со стороны Ли, потому перед тем, как вылезти из палатки и быть поглощённым солнечным светом, снисходительно поясняет:       — Я не могу быть принимающей стороной, потому что моя природа противится этому. Но если мой партнёр захочет, чтобы я встал на колени, я встану.       И подмигивает напоследок.       Феликс ещё пару минут сидит в прострации. До него как-то не особо доходило, что Хван Хёнджин только что в чистом сознании и здравом рассудке сказал, что он не против переспать с ним, с Феликсом. Прямым текстом.       — Насколько же самонадеянный этот придурок, раз думает, что я лягу под него, — в конце концов фыркает Феликс и кидает подушку в другую сторону, помня, что ему злиться нельзя.       Ничего, он потом оторвётся ещё.

***

      Феликс некоторое время сидит и проводит дыхательную гимнастику, чтобы не злиться на Хвана из-за этого разговора. В порыве злости он вспомнил, что Хван ещё и отказался говорить, кого подозревает в их стрёмных снах.       Подушка летает туда-сюда ещё раз пять, прежде чем Феликс окончательно успокаивается и выходит к Хёнджину, который умиротворённо ест какие-то тосты. Откуда они у него… посреди леса?       — Как ты себя чувствуешь, кстати? Мы спали рядом… ты там не надышался? — с набитым ртом спрашивает его вейла и протягивает ещё парочку тостов Ли.       — Нет? Не помню, когда я в последний раз так крепко и спокойно спал, — беспечно отвечает ему Феликс, держа себя в руках, чтобы не замычать от удовольствия. Вчерашний разгрузочный день на ягодах сегодня имел последствия в виде дикого голода, который Феликс тут же спешит утолить, вгрызаясь в мягкий хлеб. Оттого он и не заметил замершее лицо Хёнджина, который окинул его фигуру слишком уж напряжённым взглядом.       — То есть желания отойти подрочить у тебя нет?       Феликс давится.       — Чел, ты реально озабоченный что ли? — сквозь кашель интересуется Феликс. Кажется, он сейчас задохнётся из-за какой-то там хлебной крошки.       — Прикажи мне что-нибудь, — серьёзно просит Хёнджин.       Хлебная крошка, кажется, ещё больше в шоке, чем сам Феликс, поэтому Хёнджину ещё с минуту пришлось терпеливо ждать — а ещё и в добавок хлопать по спине — пока Феликс начнёт дышать нормально.        — Я только что чуть не умер, — в шоке комментирует Ли, когда чувствует, что хлебная опасность миновала. Над ним множество раз свистели пули. Было бы обидно умереть не от них, а от хлеба, блять.        — Я жду, — напоминает о себе Хёнджин.       Если вчера Феликс пришёл к шокирующей мысли, что Хван вроде даже приятный человек, совсем не раздражает, да и вообще они могли бы подружиться, то сегодняшнее утро всё это перечеркнуло, он снова бесит.       — Засунь хлеб в рот и жуй, блять, — привычно понижает голос сирена и наблюдает, как… ничего не происходит?       Хёнджин тоже удивлённо смотрит на свой тост, как будто бы это он виноват.       — Вот теперь думай, это с тобой всякая чертовщина происходит вечно, или это мы вдвоём какую-то хуйню вчера сделали? — спрашивает у тоста Хёнджин и, не дожидаясь ответа, добровольно дожёвывает его, после чего поднимается и тянет руку к Феликсу, предлагая сходить до вчерашнего озера и умыться.       Пока они идут, Феликс внезапно приказывает ему подпрыгнуть, что Хван, повинуясь, и делает, стукаясь головой о ветку.        — Вот видишь, всё работает, ничего не сделали, это просто… э-э-э… магнитные бури? — оправдывает странности Феликс, но тут же с воплем улепётывает от Хёнджина, когда тот предлагает вдохнуть свои феромоны и проверить наверняка.       Пошёл нахуй со своими феромонами, извращенец несчастный.

***

      В эти дни Феликс чувствует себя опьянённым солнцем, свежим воздухом и небывалой лёгкостью в сознании и теле. Он подставляет лицо под ласковые солнечные прикосновения, пока сидит на берегу, давая капелькам воды на теле высохнуть естественным путем.       Однако прожигающий взгляд Хёнджина на его теле ощущается сильнее, чем осторожные касания солнца.       — Я чувствую, как ты пялишься. О чём ты думаешь, извращенец? — Феликс не открыл глаза, но всё равно поёжился, чувствуя себя непривычно из-за того, что сидит топлес перед кем-то малознакомым.       — Пытаюсь сосчитать твои шрамы, — бесцветно отвечает Хёнджин. Ли даже глаза открыл. Он и забыл про это. — Откуда столько?       — Много из детства, но большинство из потасовок, — поясняет Феликс и касается правого плеча, — тут шрам от пули, — затем касается левого бока, — тут ножом проехались. На ногах — в основном по моей неосторожности. Привычка падать на землю, чтобы увернуться от какой-нибудь опасной хуйни.       — У меня не очень укладывается в голове то, какие счастливые воспоминания ты мне показал, и то, какие шрамы носит твоё тело, — хмурится Хёнджин.       — Как там говорят? Чужая душа — потёмки? — понимающе кивает Феликс и вроде бы хочет сказать что-то ещё, но замирает на месте, буквально вытягиваясь по струнке, когда сам даже не понимает, отчего.       Но потом осознаёт. Голос. Дивной красоты голос долетал до них откуда-то из глубины леса, ловко петлял между деревьями и танцевал на порывах ветра. Феликсу показалось, что его сердце только что облили расплавленным воском — так же горячо этот звук отозвался где-то в груди, так же он сначала замер в страхе, а потом блаженно прикрыл глаза, чувствуя какие-то смежные, но разные ощущения: в уши будто льют тягучий сладкий мёд, в то время как тело точно находится где-то на облаке из розовой сладкой ваты.       Вот теперь он, кажется, точно опьянён. Никогда в жизни он не слышал более чарующего пения. Соловьи должны быть посрамлены обладателем этого голоса.       То, что он в блаженстве закрыл глаза, Феликс понял, когда открыл их и увидел протянутую руку Хёнджина, который с улыбкой в своих невозможных голубых глазах сказал только:       — Пойдём, остальные пришли.        И Феликс крепко хватается за его руку, тормозя только для того, чтобы натянуть на себя футболку. Хвала небесам, шорты и так были на нём.       Хёнджин тянет его за руку, и видно, что в душе не чает, куда им идти, но просто бредёт на звук, иногда останавливаясь и вслушиваясь в пение. Ли даже немного удивлён, как вейла хоть немного соображает, потому что у него самого мозги буквально превратились в лужицу. Так, наверное, ощущается слуховой оргазм.       Чем дальше они шли, тем отчётливее слышался шум от чьих-то отдалённых разговоров. Пока в конце концов они не встречают Чана, который первым же делом бросает взгляд на их сцепленные руки и застенчиво ерошит волосы, комментируя:       — О, смотрю, у вас всё хорошо.       И они тут же расцепляются и отходят друг от друга на шаг.       Тем временем песня смолкла.       — О, певичка, которую никто не слушает! — раздаётся низкий голос где-то неподалеку. Все трое инстинктивно поворачивают туда голову.       — О, дрянь, которую никто не любит, — отвечает невысокий миловидный мужчина.       Первый говорящий, темноволосый, казался Феликсу смутно знакомым, но он не мог вспомнить, где именно мог его видеть, потому как в академии он точно уже не учился.       Феликс только хотел повернуться к Чану и Хёнджину с вопросом, кто это и почему они ругаются, если нельзя, как они тут же заключили друг друга в трепетные объятия, которые даже с такого расстояния разили нежностью.       — Светловолосого зовут Пак Чимин, он сирена и именно его голос ты сейчас слышал, — комментирует Хёнджин, а Феликс думает о том, что имя обладателя ангельского голоса он точно где-то слышал. — Второй — Ким Тэхён, тоже сирена, он…        — Эм… Феликс, можем поговорить? — раздаётся позади, и удивлённый Феликс встречается взглядом с Саном и Уёном.       Хёнджин только кивает ему, мол, да-да, иди, всё окей, и слегка дезориентированный Ликс плетётся вслед за малознакомыми приятелями.

***

      Немного контуженный от странного разговора Ли бродит по лесу, тут и там натыкаясь на учеников, которые либо кучковались в маленькие группки, либо разбивались на парочки. А что делать ему дальше? Хёнджина он потерял из виду, а без него находиться здесь как-то странно.       Феликс на самом деле думал, что это будет какой-то общий праздник с песнями, хороводами, конкурсами, но тут было как-то по-другому. Очень тихо, мирно, никакого празднества и веселья. Они устраивали праздник не себе, а миру вокруг, позволяя ему впитать всё то хорошее, что только способны отдать.       — Я не хочу говорить сейчас! — раздаётся неподалёку голос, которой сначала привлекает внимание своим нервозным тоном, а потом уже тем, что Феликс осознаёт, кому он принадлежит.       — Ты бегаешь уже несколько лет, Гуки, нам пора, — в ответ раздаётся незнакомое, но мягкое.       Феликс наконец находит говорящих глазами. Да, это действительно был Чонгук. А человек с мягким голосом — видимый ранее Пак Чимин. Ли не хочет смотреть, но всё равно отчаянно вглядывается в лицо Чонгука, которое отчётливо выдает его нервозность.       — Не стоит вмешиваться, — раздаётся над ухом. Феликсу не надо разворачиваться, чтобы понять, что это Хёнджин. Он слишком часто слышал его за последние сутки.       — Да я не собирался, — фыркает Феликс, закатывая глаза. Ведёт себя как мамочка.        — Нам не о чем разговаривать, — твёрдо говорит Чонгук и уже почти было разворачивается, но его резко хватают за руку, поворачивая обратно. Молчавший до этого Ким Тэхён злобно шипит ему в лицо, но тем не менее Ликс слышит:       — Сколько ещё будешь играть в обиженного? Не надоело?        — Отпусти меня, — отражает его тон Чонгук, однако больше выглядит напуганным крольчонком, чем кем-то злобным.        — Я не-       — Отпусти, — приказным тоном говорит ему Феликс, сам не понимая, как он оказался рядом и какое ему вообще до этого конфликта дело.       Однако никакого эффекта это не возымело. Все трое только головы повернули на нового участника их разговора. Лица Тэхёна коснулась слабая улыбка.        — Ах, Феликс, очень рад с тобой познакомиться, но сейчас не очень подходящее время, — елейно говорит ему тот.       Феликс слишком зол, чтобы задуматься над тем, откуда этот мужчина знает его имя, потому, снова используя Дар, повторяет:       — Отпусти его.       И снова ничего. Это уже начинает раздражать.       — Малыш, — смеётся мужчина, — спешу тебя разочаровать, но на родственников Дар не действует.       И вот это уже должно ошарашить. Это уже должно напрячь, но упрямый и злой Ли только подходит ближе и собственноручно отдёргивает руку незнакомого мужчины от руки Чонгука, загораживая последнего.       — Ты не имеешь никакого права удерживать его против его воли, — шипит он в красивое, но искажённое раздражённой гримасой лицо.       — О нет, детка, ты ошибаешься, я имею на него все права. Чего ты хмуришься? — Тэхён ласково заправляет Феликсу прядь волос за ухо, невзирая на то, что парень готов прямо сейчас откусить ему пальцы. — Хочешь, я тебе покажу? Гуки, дорогой, сними рубашку.        И только Чонгук поднимает края ткани, как Феликс касается его, желая предотвратить это, но нет, рубашка уже на земле, а на теле от чужого прикосновения вспыхивают узоры брачных уз.       Двойные узоры.        — Видишь? Он принадлежит нам. Как и мы принадлежим ему, — низко шепчет на ухо Тэхён, но Феликс не смотрит на золотые узы, нет.       Он видит сначала бесконечно тёмные и такие же бесконечно тёплые глаза Чонгука, а затем надпись на левой стороне груди, прямо над сердцем, которая гласит глупое для кого-то, но важное для них обоих слово.       «Заткнись».

***

в диапазоне между отчаянием и надеждой

      Феликсу пришлось столкнуться с отчаянием слишком рано. И лишь оно одно стало для него хорошим другом, идущим рядом, рука об руку, долгие годы.       Мало кто задумывался, как много всё-таки зависит от слов. И каким счастливым можно быть, просто будучи обычным.       Феликсу четыре, когда в детском саду на него впервые вешают вину за чужую провинность. Возможно, в тот, первый раз это было непреднамеренно, это была просто детская шалость или эгоизм, но все последующие — закономерность. Люди слишком рано прощупывают безнаказанность.       Феликсу семь, когда по стечению обстоятельств он становится игрушкой для битья для учеников постарше. Он преследовал глупое, но доброе стремление спасти котёнка, над которым издевались юные живодёры, хотел просто выхватить его и убежать, но накликал беду на себя — «занял место кошары», как сказали они.       Он был маленьким и болезненным, выглядел намного моложе своих лет и, кажется, одним только своим существованием кричал, что ему мало словесных издёвок, пренебрежения и унижений.       У него крали, нет, вымогали и выбивали деньги, которые мама давала на обед в школе. И без того худенький, вскоре Ли совсем истощал. Синяки матери показывать было страшно — он действительно боялся, что в один день они придут и убьют его, если он вдруг посмеет пожаловаться.       И, может быть, он привык.       Феликсу десять, когда он хочет сказать хоть кому-нибудь о боли, о страхе, отчаянии и таком частом желании исчезнуть. Но он больше не плачет — лишь смиренно принимает удары, делая своих повзрослевших мучителей неимоверно счастливыми.       Но сказать хочет. Не пожаловаться — просто выплакаться. Он знает, что жалок, но как никогда в жизни ему хотелось пожалеть себя.       Было только одно но — он не мог сказать. Потому что не мог говорить.       Он не проронил ни слова с рождения, сколько бы ни пытался повторять звуки за окружающими вокруг. Это было бесполезно. Это был диагноз.       Неизлечимо.       Это навсегда.       Феликсу было уготовано тихое существование. Безмолвное. Жалкое.       Он ведь был немым, запуганным, беззащитным ребёнком.       Мать, тем не менее, смотрела на своего неполноценного сына с нежностью, гладила его по голове и говорила, что так даже лучше. Она каждый раз повторяла о том, что это хорошо, что Феликсу не нужно чувствовать себя обделённым, наоборот, благословенным от того, что его уста никогда не ранят, никогда не породят ложь и зло. Никогда не произнесут ни слова.       Она выглядела по-настоящему ненормально счастливой каждый раз, когда говорила об этом, гладя сына по светлым волосам.       Феликс не был согласен, но не спорил. Не мог сказать ей ничего в ответ, когда она даже не смотрела на него.       Один хмурый осенний день не отличался от череды других. Да и в общем-то все дни, ставшие важными, как-то совсем не отличаются от предыдущих, наоборот, будто бы тщательно под них маскируются, нарочито нанося на себя ещё больше серой пудры.       Хотя… тот день казался Феликсу даже неплохим. Он закончил и сдал задание первый, на что учительница сказала, что он может уйти домой прямо в этот момент, не дожидаясь конца урока. Он был рад, ведь это значило, что он вряд ли пересечётся со своими обидчиками, которые точно должны быть в школе до конца учебного дня.       Но нет, не повезло. Его поймали за шкирку, когда он уже почти пересёк территорию школы. Они выглядели в тот день более злыми, чем обычно, говорили что-то про то, что за свою боль он сегодня должен благодарить их учительницу, которая, видимо, чем-то им насолила. Ли было уже неважно. Он просто перетерпит эту вспышку гнева, впитает его в себя со всеми ударами и синяками и обронит по пути домой двумя слезинками.       Так было всегда. Это его жестокая обыденность.       — Мир делится на волков и овец. И тебе не повезло родиться даже не овцой, а ягнёнком, — выплюнул как-то один из них ему в лицо, видимо, впервые в жизни внимательно послушав урок литературы и сделав из него неправильные выводы.       И всё было как обычно. Привычные удары, проклятия, мат, плевки, Феликс научился как-то отключаться от этого всего, уходить в совершенно иное состояние, но тут его слух уловил какой-то незнакомый звук, осторожный, едва различимый диалог, который его обидчики, очевидно, слышать не могли, слишком увлечённые избавлением от гнева.       — Учитель, я справлюсь сам! — слышит Феликс уже более отчётливое, а потом его практически оглушает воинственный клич. Прямо над ним пролетает мальчик, чётко целясь одному из обидчиков ногой прямо в висок.       Шайка, конечно, меняет фокус внимания на нового участника собрания, но тот, несмотря на худенькую комплекцию тела, бьёт неожиданно резво и сильно, ища нужные точки на теле, которые приносили наибольшие страдания, заставляя противников падать на холодную землю и выть от боли, держась за раненые места.       Соскоблив себя с земли, скулящие «волки», поджав хвосты, убежали, не забыв отвесить дюжину угроз неожиданному герою, который ни разу не выглядел испуганным.       А незваный герой смотрел на их бегство со снисходительной улыбкой, уперев руки в бока. Потом правда ойкнул и обернулся к лежащему на земле Феликсу.       — Ты в порядке? — в круглых глазах плескалось море беспокойства.       Феликс насторожено кивнул ему.       — Меня зовут Хан Джисон, а тебя? — дружелюбно представляется новый знакомый.       Ли поднимается с земли и принимается было отряхиваться, но потом понимает, что это всё равно бесполезно — его одежде поможет только стиральная машинка. Он смотрит на Джисона исподлобья, но так и продолжает молчать.       — Ты не хочешь сказать? — как-то грустно уточняет Хан. И в очередной раз Феликсу жаль. Он очень хочет назвать своё имя в благодарность за такое отважное спасение, но не может.       Хотя…       И Феликс нерешительно поднимает руки, без особой надежды называя своё имя на языке жестов.       Джисон прикрывает рот ладошкой и шокированно смотрит на него.       Феликс запоздало подумал, что, наверное, легче было написать.       — Феликс? — нерешительно спрашивает мальчик. — Ли Феликс? Я правильно понял?       Ли быстро-быстро закивал, воодушевлённый тем, что впервые кто-то из сверстников его понял.       «Откуда ты знаешь язык?» — спрашивает Ли жестами опять.       — Как-то видел по телевизору с субтитрами, вот и всё, — беспечно пожимает плечами Хан. И Феликс больше не хочет ничего у него спрашивать — слишком рад найти того, кто понимает его.       — Джисон! — раздаётся строгое из-за спины Феликса. Названный мальчик тут же выпрямляется по струнке. — Почему ты всё ещё не предложил помощь?       Ли оборачивается. Откуда-то выныривает мужчина, нет, наверное, даже юноша, который хмурит густые брови и угрожающе качает пальцем, хотя сам едва сдерживает улыбку. Он встречается с Феликсом взглядом. На Ли редко кто смотрел так: открыто, сияюще, с доброй улыбкой и прищуром круглых глаз. Этот юноша был красивым, очень красивым. И совсем не пугающим, несмотря на татуировки, пирсинг в губе и брови и чуть длинные вьющиеся волосы. Обычно парни с такой причёской катались на байках и голосили на весь двор ночами, когда сильно напивались. Лицо же этого парня само по себе располагало. Или это Феликс испытывает слишком много непривычной радости из-за Джисона?       — Меня зовут Чонгук, — представляется он. — Джисон — мой ученик. Пожалуйста, позволь нам позаботиться о тебе.       Феликс думает, что где-то тут есть подвох. Он не то чтобы не верил в добро, нет, он предполагал, что оно где-то существует: в сказках там, книгах и фильмах, но только не рядом с Феликсом. Он будто притягивал к себе людей с гнилой душой.       — Прошу, не бойся. Я первично обработаю твои раны, а потом отведу домой, хорошо? — парень садится на корточки и доверительно смотрит в глаза незнакомому мальчишке, ища в них хоть что-нибудь, будь то согласие или отказ.       — Куки, — Джисон кладёт маленькую руку на плечо старшему, привлекая внимание, и кидает осторожный взгляд на Феликса, — это Феликс, и он… не может говорить.       Наверное, Феликс запомнил выражение лица Чонгука в тот момент на всю жизнь. Казалось, затопившее его сожаление было так велико, что тут же влагой затянуло глаза.       Может быть, ему должно быть неприятно от того, что кто-то его жалеет. Но реакция Чонгука была настолько искренней, что тронула лишённое любви сердце Феликса.       Ведь раньше его никто никогда не жалел. Даже собственная мать. Даже его сознание. Если бы он погряз в сожалении к себе, то не нашёл бы в себе силы каждый раз начинать новый день.       Но он пошёл за юношей и спасшим его мальчишкой.       И с того дня действительно начал жить.

***

      Ни Чонгук, ни Джисон не торопились покидать Феликса. Наоборот, ворвались в его тихую, мирную жизнь со стремительностью ураганного ветра.       Мать Феликса с радушием приняла Джисона как первого близкого друга сына, а вот к заявившемуся на порог Чонгуку была настроена резко отрицательно. Поначалу. Потом, конечно, очаровательный юноша убедил женщину в своём доброжелательном отношении к её сыну.       Чонгук был тренером по борьбе. По тхэквондо в частности, но знал и несколько других техник. У его отца было небольшое помещение, оборудованное под спортивный зал. Там у него было что-то вроде школы, спортивной секции. Джисон был его любимым учеником, который сильно привязался и сдружился со своим тренером. Впоследствии Чонгук не раз говорил, что их тянуло друг к другу так, будто они связаны кровными узами.       — Запомни, Феликс, борьба — это не про нападение и причинение вреда. Это в первую очередь твоя защита. Во вторую — защита окружающих. Не вреди невиновным, — сказал ему тогда Чонгук на первом занятии.       Феликс был усердным учеником, которого искренне любил тренер и подбадривал Джисон. Их едва можно было вытащить из этого зала, они готовы были находиться там с Чонгуком до поздней ночи, упорно тренируясь и болтая обо всём на свете. Ну… кто-то болтал, а кто-то слушал.       Джисон с его неожиданным знанием жестового языка был переводчиком для Чонгука, который на самом деле старательно учил язык, но всё равно не мог понять всё, что показывал ему Феликс.       Однако Ли ценил это. Настолько сильно, что каждый вечер от переполняющих его эмоций пропитывал слезами подушку. Он просто не мог поверить в то, что больше не одинок. Что рядом с ним Джисон, с которым они теперь вместе ходят до школы (точнее — Джисон провожает Феликса до школы, а сам идёт до своей, на соседней улице), после школы же встречались и дружно шли к Чонгуку, который иногда делал вид, что недоволен таким раскладом, но всё равно разогревал им обед и заставлял делать уроки, прежде чем позволить друзьям приступить к упорным тренировкам.       Феликс действительно был усердным учеником. Он готов был отрабатывать приёмы часами, делать упражнения на силу и выносливость, но…       Он не мог ударить.       Каждый спарринг с Джисоном начинался и заканчивался тем, что Ли уходил в сплошную защиту.       Чонгук менялся с Джисоном местами, нападал, но Ли, опять же, только защищался.       Он не мог их ударить. Только не их. Он в принципе не хочет бить людей. Он… знает, каково это.       Терпение Чонгука заканчивалось. Он несколько сотен раз повторял Феликсу, как важна атака, как важно уметь бить, а не только защищаться. Тот понятливо кивал, говорил, что да, он усвоил урок.       Но ударить их так и не мог.       Феликс навряд ли вспомнит тот момент чётко, но Чонгук в тот день кричал на него. Он впервые поднял на него голос, он оскорблял, говорил, насколько Ли слабый, какой он неудачник, говорил, что никто не останется рядом с ним, потому что он слабак, который не способен перейти в нападение.       Феликсу было больно. Время от времени он пропускал удары, которые в этот момент наносил Джисон. Глаза застилала ярость, а сердце распирало от боли. Он понимал, что Чонгук делает это специально, что он выводит младшего из себя, и у него это отлично получалось. Только вот результат это давало явно не тот, на который рассчитывал тренер.       — А если Джисон будет ранен? Что ты будешь делать? Стоять и ждать, пока всё само упадёт с небес? Когда дорогой человек будет при смерти от нападения, что будешь делать? Защищать свою шкуру? Я спрашиваю, Ли Феликс, долго ты будешь стоять и смотреть? Если он у-       — ЗАТКНИСЬ! — громоподобно разнеслось по сводам зала.       Замолкло эхо, и всё вокруг будто бы остановилось.       Слова Чонгука оборвались на середине, а Феликс задыхался от несдерживаемого гнева. В глазах бело. А по венам вместо крови текла лава вперемешку с электрическими разрядами.       Он судорожно выдохнул и поднял расфокусированный взгляд на учителя, который пялился на него во все глаза.       До Феликса, кажется, не доходило.       — Й… Я лью…люл.люблю вас.       И тут его собственные глаза расширяются, когда он понимает, что слышит звук своего голоса, чувствует, как напрягаются голосовые связки, как губы выпускают его первые в жизни слова.       Он переводит взгляд на Джисона, который давно уже перестал его бить, просто застыл. Его рот округлился от шока, а из глаз ручьями лились слёзы, которые он небрежно ронял на футболку. И только при взгляде на него Ли понял, что и собственные глаза невыносимо щипало.       Сквозь пелену во взгляде он всё равно тыкнул пальцем в грудь друга и впервые сказал чёткое:       — Джисон.       Перевёл взгляд на застывшего чуть в отдалении тренера и с той же интонацией:       — Чонгук.       В следующий момент он оказался лежащим на мате, а где-то на нём уродливо всхлипывал Джисон, который, кажется, был впечатлён больше всех присутствующих.       Феликсу казалось, что это сон.       Или судьба смилостивилась и дала маленькому Феликсу уникальный шанс сказать свои единственные слова — слова любви и имена единственных любимых людей.       Казалось, он теперь может умереть прямо в этот миг. О большем он не мог и мечтать.       Но нет, не умер. Даже смог продолжить диалог.       Боже, он впервые смог с кем-то поговорить.       В тот день, вернувшись домой, он хотел было на радостях позвать мать, но… но вспомнил все её счастливые слова о том, что его безмолвие — подарок Вселенной.       И… так и не сказал ей. Ничего.       Ни слова.       Ни разу за жизнь.       Он продолжал притворяться немым и говорить с ней только на языке жестов. И кажется, был готов делать это всю оставшуюся жизнь.

***

      Казалось бы, и без того неплохая жизнь стала ещё лучше.       Однако.       Начали происходить странности. Иногда Джисон был слишком гиперактивным, Феликс большую часть времени поддерживал его и сам подпитывался от этого фонтана энергии, но как-то раз он чувствовал себя уже выжатым и на джисоново вопросительное «что будем делать?» ответил в шутку «снимать штаны и бегать, начинай».       И Джисон с явным шоком на лице правда потрусил по залу в трусах.       — Ты зачем это сделал? — с круглыми от охреневания глазами спросил Феликс.       Джисон же почему-то посмотрел на него сердито.       — Ты думаешь, я хотел? Мои руки сами это сделали, как только ты сказал!       — Мяукни, — тут же бросил Феликс.       Джисон пытался сжать губы, но предательское тонкое и очень даже натуральное «мяу» всё равно вылезло.       — Да ты брешешь, — выдохнул Ли и побежал в тренерскую к Чонгуку, выдавая тут же: — Чонгук, изобрази курицу.       Сидевший на кресле старший подорвался неестественно быстро, действительно начав пародировать походку курицы, ещё к тому же и засунув кисти в подмышки в имитации крыльев.       Феликс тогда выдохнул своё первое матерное «ахуеть».

***

      Пара лет протекла для Феликса незаметно. Он всё так же был неразлучен с Джисоном и дружен с Чонгуком. Детские годы казались далёкими и чужими. Он уже не тот грустный мальчишка, мечтающий о смерти и пересчитывающий синяки на теле. Сейчас Чонгук говорит, что даже представить не мог, насколько солнечным ребёнком он окажется, насколько добрым и открытым будет людям и миру. Феликс говорил, что это их с Джисоном заслуга. Как он может быть нелюдимым и хмурым, когда у него есть такой замечательный друг и любящий наставник?       Чонгук на самом деле был для Феликса тайной. Он не особо понимал, что именно сподвигло его на такое покровительственное отношение к двум практически беспризорникам, какими были и Ликс, и Джисон до встречи с ним. Он же красивый молодой парень, который в свои годы должен думать о карьере, веселиться, крутить романы, а не присматривать за двумя подростками. Феликс задавал ему этот вопрос, но получал искреннее и простое «потому что я люблю вас, остальное неважно». И на этом разговоры о прошлом их наставника заканчивались и больше никогда не тревожили разум его учеников.       До поры до времени.       Пока в один день он просто не испарился, оставив короткое послание:

«Вы не простите меня за это, но я должен исчезнуть сейчас. Я не хочу этого, не хочу покидать вас, но у меня нет выбора. Пожалуйста, берегите себя и друг друга. И будьте счастливы.

Я люблю вас. Чонгук.

P.S. отныне спортивный клуб — ваше место, я отдаю его вам, пусть он останется для вас местом, где стены пропитаны приятными воспоминаниями со мной»

      Они долго отрицали, не выходили за пределы клуба несколько дней, пропуская школу и не появляясь дома, потому что думали, что Чонгук точно придёт, скажет, что это была глупая шутка, и они снова начнут готовиться к соревнованиям. В конце концов из зала их вытащила уже полиция, потому как, не найдя Феликса дома, его мать подала заявление о пропаже.       Мальчики плакались следователю, который оказался неожиданно понимающим, взял у них показания и сказал, что сделает всё возможное, чтобы найти некоего Чонгука.       Но нет, шли дни, а информации о нём так и не было. Джисон и Феликс даже пустились в разбой, издевались над теми самыми хулиганами, которые когда-то третировали Феликса, Ли даже применял на них свою способность. Крали еду из магазинов и бегали от охранников. Делали всё то, что запрещал им Чонгук, чтобы старший вернулся и накостылял им, чтобы понял, что тоска в их сердцах слишком огромна, чтобы принять это так просто.       Чонгук не возвращался, а они не прекращали. Адреналин от драк с дворовой гопотой и кражи вкусняшек из магазина медленно заполнял ту пустующую часть сердца, где раньше был Чонгук.       И Феликс почти возненавидел его. Он каждый раз говорил Джисону о том, что старший их предал, что его слова любви были ложью, что он никогда не будет думать хорошо о Чонгуке, что он… И начинал плакать, потому что не мог продолжать перечислять это дальше. Ему легче было возненавидеть, чем понять, смириться и отпустить.       Затем Чонгука признают без вести пропавшим, и жизнь парней окончательно рушится.       Джисон долго плачет, потому что думает, что Чонгука похитили и убили. Феликс пытается хотя бы в этот раз быть сильным для друга, но из-за собственной сковавшей сердце боли утешает его только своим присутствием и поддержкой, раз за разом клянясь захлёбывающемуся в слезах Джисону, что всегда будет рядом.

***

      Для Феликса проходит, кажется, целая вечность, пока он осознаёт происходящее, пока он смотрит то в глаза Чонгука, то на это глупое слово. И он хочет, он так хочет злиться на него и дальше, так хочет развернуться и уйти, просто оставить его тут разбираться со своими проблемами.       Не может.       Не может сдвинуться с места.       Не может перестать смотреть ему в глаза.       Чонгук делает маленький шаг, чтобы встать чуть ближе, и осторожно касается рукой сжатых кулаков Феликса. Того ровно в этот же миг прошибает мурашками от той волны сожаления, которая пришла с этим прикосновением. Сожалением Чонгука.       — Мне так жаль, — повторяет он свои чувства словами.       — Мы думали, что ты умер, — обвиняюще бросается в него словами Феликс. — Потом — что просто устал, мы тебе надоели. Что ты предал нас. И лучше бы ты сказал так…       — У меня не было выбора, мне нужно было вернуться сюда. Но не было ни дня, когда я не тосковал по вам обоим.       И Феликс хочет обвинить его во лжи, хочет ударить его, хочет сказать, что никогда не простит. Но то огромное чувство внутри намного сильнее, чем обида, которую он изо всех сил пытался взращивать в себе эти месяцы.       Но он так соскучился.       Не найдя в себе слов ни обиды, ни прощения, Феликс крепко обнимает когда-то самого родного человека и орошает слезами его тёплую кожу.       Слышит, что Чонгук плачет тоже, когда они падают коленями на землю, рыдая навзрыд, прощая друг друга и думая об одном истинном — сердца обоих счастливо бьются от воссоединения.

***

      Хёнджин наблюдает за ними какое-то время, но вскоре решает, что неправильно с его стороны наблюдать за таким моментом. Потому он оставляет воссоединившихся ученика и учителя и уходит вслед за сиренами, которые, кажется, тоже успели понять, что битву за сердце они проиграли.       Где-то на подсознании крутились слова Чонгука, которые от этой сцены становились ещё более острыми.        «Не у всех историй хороший конец. Не вся любовь крепкая».       И надеется, что это точно не коснётся взаимоотношений профессора и Феликса. Хотя Хёнджин не знает всей истории, но что-то в груди подсказывает, что им следует держаться рядом.       Весь остаток дня Хван задумчиво и неприкаянно шатается по лесу и успевает, кажется, поговорить со всеми, с кем только привык разговаривать. Особенно надолго его задержал Сонхва, который долго выспрашивал подноготную проведённого с Феликсом дня. Вечер он привычно провёл с Чонином и Минхо, но ровно до того момента, когда ночь полностью не накрыла небесный свод и Минхо не сказал, что хочет побегать в звериной форме. Оставшись с младшим другом наедине, Хёнджин долгое время обнимал его, что Ян позволял ему очень редко, и делился своими впечатлениями о вчерашнем дне. Казалось, он здесь прямо так и готов был заснуть, но что-то заставило его подняться и отправиться на поиски Феликса.       Впрочем, искать долго не пришлось — он нашёлся ровно в том же, где он оставил их с Чонгуком преодолевать годы разлуки. Он робко останавливается около того дерева, в корнях которого сидели двое, но потом думает о том, что ему не следовало приходить и нарушать их тихий разговор.       Но Феликс сам, без лишних слов обнимает Чонгука и мило желает ему спокойной ночи, после чего тянет руки к Хёнджину, который сначала чувствует себя дезориентированным, а потом всё-таки берёт сирену за руки и рывком помогает подняться.       Напоследок он переглядывается с Чонгуком, который дарит ему самую яркую улыбку, которую Хёнджин только видел у него.       — Ты как? — спрашивает Хёнджин, пока они бредут к своей палатке, которую могут найти только по летающим стайкам светлячков, на которых Феликс не обращает никакого внимания, хотя в любое другое время удивился бы.       Ли вымученно ему улыбается.       — Ощущение, будто весь мой эмоциональный диапазон пропустили через мясорубку. Я одновременно чувствую так много и не чувствую ничего. Кажется, что сейчас взорвусь.       — Не волнуйся, у тебя будет пара дней на восстановление перед началом учёбы. Думаю, ты просто отдал слишком много энергии.       И, похоже, это действительно так, потому что обессиленный Феликс практически валится на вейлу, из-за чего Хёнджину приходится поддержать его за талию, чтобы он ненароком не споткнулся о свои любимые ветки и не грохнулся.       И едва они заходят в свою палатку и безмолвно переодеваются, чтобы лечь спать, как Феликс неожиданно вскрикивает. Хёнджин аж подпрыгивает на месте, едва ли не падая от того, что запутался в собственной кофте.       — Что? Что случилось? — Хёнджин в темноте пытается найти силуэт Феликса, который находится скрюченным где-то на полу.       — Руки… у меня так болят руки, — еле дыша, хрипит Феликс.       Хёнджин на одной только панике находит в своём рюкзаке фонарик, который поначалу ослепляет его, а затем всё же светит на Феликса, даже не предполагая, что могло произойти.       Руки сирены были обвиты маленькими ручейками крови, которая капала на растеленный плед. От увиденного Феликс словил такой шок, что даже забыл о том, что ему больно, и только посмотрел на Хёнджина.       — Мы же… не спим сейчас? — озвучивает их общие опасения Феликс, хотя они оба понимают, что нет, нихуя это не сон, пусть сценарий и очень похож.       — Уён-а! — громко говорит Хёнджин, прекрасно зная, что парень с суперслухом его услышит, — Уён-а, пожалуйста, приведи Сонхва, нам нужна помощь.       А сам опускает взгляд на Феликса, который от боли только сильно жмурится, не позволяя крику срываться с губ.       Ну и что ему нужно делать?

***

      — Ты уверен? Мы договорились, что завтра домой, — мягко доносится голос Джексона из наушника. Он пытается добрым тоном сгладить углы, но Джисон отлично понимает, что это значит.       — Я чувствую себя как-то… не так сегодня, — делится Джисон с ним и усердно вглядывается в темноту. Ему кажется, что он вот-вот найдёт что-то важное, что буквально через минуту среди бесконечных тёмных стволов деревьев и кустов увидит золотистые волосы Феликса.       — Это уже агония твоей надежды, Джисон, это уже самообман, — печально говорит Джексон. Хан крутит головой, но всё равно упрямо идёт дальше. Нет-нет, точно что-то будет. — Просто возвращайся домой. Возвращайся к семье.       Джисон смаргивает слёзы.       — Я вернусь либо с ним, либо с его телом, — упрямо продолжает Джисон. — Он тоже часть семьи, он должен быть с нами.       Он так устал. Ноги ноют от беспрерывной ходьбы, силы из-за малого количества еды почти исчерпали себя. Он ощущает себя умирающим в агонии. В нём закончились силы, ушло желание жить, но тело продолжает совершать какие-то конвульсии.       Наверное, это были ошмётки надежды и ослиное упрямство.       Он резко раздвигает рукой ветки очередных кустов, которые привычно царапают кисти.       Запястье, которое он повредил в больнице, от чрезмерных нагрузок практически полностью онемело и почти не функционировало. Где-то на краю сознания болтыхалась мысль о том, что он может остаться без руки.       Другая часть его мозга лишь отшучивалась — ничего, есть ещё две руки Джексона.       Правда вот он не говорил Вану о том, что с его рукой что-то не так. Казалось, за всеми беспокойствами Джексон вообще забыл о том, что у его подопечного была настолько серьёзная травма.       — Джисон, я серьёзно, — вновь говорит Джексон, когда чувствует, что молчание затянулось.       — У тебя вообще права голоса нет, — бурчит Джисон, останавливаясь, чтобы выбрать, какое именно дерево он хочет обойти сегодня.       — Ты не можешь обижаться на меня за это!       — Ты буквально сказал Чжочэну, что я влюблён в Феликса! Что мы будем делать с этим? — обвиняет Джисон, вспоминая последний, но не единственный проёб старшего.       — Это не такая уж проблема, ты знаешь.       Конечно он знает. Проблема в том, что Джисону пора возвращаться. А если он вернётся ни с чем, то это будет значить, что Феликс мёртв.       Или безвестно исчез.       Джисон уже переживал такое однажды и не уверен, что будет с ним, когда надежда окончательно покинет его и он окончательно осознает, что история с Чонгуком повторилась. Найдёт ли он в себе силы жить дальше?       Сможет ли он убедить себя жить ради Джексона? Ради Чжочэна и Ибо? Ради Хоши и маленькой Чэвон? У него так много якорей в этом мире, но потеря Феликса кажется ему губительной.       — Я не вернусь без него. Тащи меня силой, если хочешь, но добровольно я не…       Джисон так сильно погружает себя в апатию и выныривает оттуда с новой волной упрямства, что теряет тот момент, когда натыкается на… забор.       Забор, блять.       Что-то, что создано людьми.       Значит, за этим чем-то есть люди.       Значит…       — Джисон? — зовёт его Джексон, взволнованный тем, что младший так внезапно оборвал фразу.       — Джексон, у меня походу галлюцинации, — шёпотом оповещает его Джисон и достаёт из кармана телефон, чтобы запечатлеть огромный готический замок прямо посреди бескрайнего леса.       Его пальцы трясутся, но он всё же отправляет сообщение Джексону в мессенджере, удивляясь тому, что в такой глуши вообще есть связь.       — Скажи, что ты тоже это видишь, — всё так же шёпотом просит Джисон, когда слышит, как пиликает уведомлением телефон Джексона.       — Что… что это за?       — Я должен туда пройти, — твёрдо говорит Джисон и оглядывается, пытаясь найти край забора.       Но стоит ему повернуть голову, как он встречается взглядом с зелёными глазами с вертикальным зрачком какой-то… пумы? Большая кошка щурится и шипит на него, однако пока что не делает ни шага навстречу.       — Так, киса, одно лишнее движение, и ты из царства животных перекочуешь в царство мёртвых, — предупреждает пуму Джисон и медленно достаёт из набедренных ножен кинжал, однако понимает, что такое вряд ли причинит вред животному, которое по размерам практически совпадает с ним.       — Что там у тебя? — спрашивает Джексон.       — Пиздец тут у меня, — кратко информирует Джисон.       И пума одним большим прыжком оказывается аккурат возле него, гипнотизируя своими огромными зелёными глазами.       Джисон думает, что вот оно каково — взглянуть в глаза собственной смерти.