Очаруй меня (если сможешь)

      Собираются спать может и одновременно, но все расползаются по своим углам. Джексон не следит особо. Детишки взрослые уже. Если хотят рушить свой режим и бодрствовать дальше, то флаг им в руки.       Сам же он взял курс на кухню, исключительно ради стаканчика горячей воды на ночь. Осознанная привычка. Когда-то его горло согревало большое количество крепкого алкоголя, это было порождением наивной мысли о создании крутого имиджа главы криминальной диаспоры. Чёрт знает, что изменилось за последний год, но мысли о возвращении с кривой дорожки на просторный светлый путь всё чаще были незваными гостями в его голове. И затрагивало это не только собственный образ жизни. Он думал о восстановлении и собственного бизнеса, который был легальным только наполовину. И то это было его успехом. До заявления Чжочэна о желании утопиться в грязи политики отцовский бизнес держался на чистом криминале.       — К чему спектакль с женитьбой? — раздался неожиданный, но — что уж греха таить — желанный голос позади.       Где-то на подсознании Ван верил, что он придёт.       — Почему же спектакль? — вопросительно повёл бровью Джексон и полностью развернулся к Чонину, решая, что лишать своих глаз наслаждения от взгляда на него — грехоподобно.       — Посмотрите на Хёнджина с Феликсом, которые слиплись как жвачки. А потом на вас с Джисоном, — склонил набок голову Чонин и перевернул в вазе зелёное яблоко более красным боком.       Джексон щурится на него, следит за каждым неторопливым, грациозным движением, не лишённым искусственной лености. Он не может оторвать глаз, потому что в голове аварийным предупреждением мигает алая мысль о том, что это самый красивый человек, которого он встречал за свою жизнь.       Свет был приглушён, и глубокая тень падала на лицо Чонина, очерчивая его острую скулу ещё сильнее. Руки почти жгло от того, как сильно хотелось провести по ней, дотронуться до бледноватой кожи и словно высеченных аристократических черт лица.       Этот парнишка оказался искушением, к которому Джексон не был готов.       — Хёнджин и Феликс зелёные ещё, влюблённые, очарованные друг другом. Я уже не в том возрасте для таких чувств.       Уголок губ Чонина тянется вверх, показывая ему кривую усмешку. Тягуче делает пару шагов вперёд и запрыгивает на столешницу, вольготно опираясь на руки за спиной.       — Вы такой плохой лжец, — ядовито говорит он. — Говорите, что не в том возрасте, но смотрите на меня такими глазами.       Он дразнится. Иначе Джексон не может распознать эти сигналы.       — Чего ты хочешь, Ян Чонин? — деловым тоном спрашивает Джексон и ставит стакан с остывшей водой на столешницу. — Приходишь ночью к взрослому мужчине и ведёшь себя так.       — Как? В моём поведении нет даже намёка на что-то неприличное.       — А я не говорил про неприличное, — с мягкой улыбкой говорит Джексон и подходит чуть ближе.       Он задерживает взгляд на его бёдрах, которые тесно обтянула светлая ткань, на расстёгнутых верхних пуговицах рубашки, которые позволяли увидеть тени острых ключиц. И, наконец, взгляд сверху вниз из-под бликующих стёкол очков. Глаза у Чонина были узкие, но такие выразительные, что сразу было понятно — он видит намного больше, чем говорит.       — Чего я хочу? Хм, — он прикусывает губу в фальшивой задумчивости. — Может быть, понаслаждаться? Потешить своё самолюбие? Или, может, разведать всё и очистить дорогу своему другу? Я очень хороший друг.       Рука Джексона потянулась к его лицу, из-за чего тот сначала мелко отпрянул, но силой воли заставил себя сидеть ровно. Однако Джексон и пальцем не коснулся его кожи, лишь снял очки и с тихим стуком положил на столешницу рядом, смело встречая кажущиеся бездонными в полутьме глаза.       — Смотри. Мне нечего скрывать, — разрешает он, позволяя Яну читать себя как открытую книгу.       Но Чонин торопливо отворачивается.       — Вы не то что с огнём играете. Вы обливаете себя бензином и кидаете рядом спичку, думая, что пронесёт.       Джексон мягко смеётся, делая вывод:       — Не такой уж ты и хороший друг, раз даже не взглянул, — пожурил его Джексон и покачал головой в напускном осуждении.       Чонин молчит, взглядом блуждает по погружённому в длинные тени пространству вокруг и громко сглатывает. Джексон не отрывает от него упрямого взгляда, поэтому отчётливо прослеживает это движение.       — Я боюсь понять вас, — вдруг признаётся он и смотрит прямо на Джексона, но не в глаза, как кажется с первого взгляда. Сначала задерживает взгляд на переносице, потом — на кончике носа, а затем он безвольно останавливается на губах.       Лучше бы он, блять, смотрел в глаза. Джексон с силой сжимает столешницу, но это ни капли не помогает, потому что он отзеркаливает взгляд Яна.       Непонятно, кто первым поддался атмосфере и дёрнулся вперёд, но мгновение спустя горячее дыхание ощущается на коже друг друга, опаляет губы, которые приоткрываются сами по себе. А лёгкие покалывает из-за искрящегося, наэлектризованного воздуха, который они так беспечно вдыхают.       И в эту секунду Джексон всё для себя решил: он позволит себе поддаться искушению этого мальчишки. Это необъяснимое магнитное притяжение больше невыносимо было сдерживать. Он и не хотел.       Он не сдерживает себя и от того, чтобы положить руку на шею Чонина, оглаживая пылающую под ладонями кожу. Губы уже обжигает общее для двоих раскалённое дыхание, а расстояние вдруг сжалось до жалкого миллиметра, но…       — Кхм, — чьё-то отрезвляющее покашливание разрезает всю атмосферу, увеличивая тот жалкий миллиметр до целого метра.       Джексон и Чонин мгновенно вперились злющими взглядами на играющего смущение Минхо.       — Я водички налью, а вы продолжайте, ладно? — елейно улыбается он и плавно двигается к графину. — Просто подумал, что делать это молча как-то невежливо.       Журчание наливаемой в стакан воды никогда не было столь громким для всех троих. И если Минхо буквально светился довольством, то Джексон и Чонин были далеки от мало-мальски положительного спектра эмоций.       Минхо уходит, отсалютовав им стаканом с водой. И, по уверению Джексона, жив он остался только из-за чертовски вкусного ужина.       Взгляд встретился с глазами Чонина за стёклами очков, но нет, атмосфера уже была потеряна, хрупкий момент вдребезги разбился. Кажется, Джексон ни о чём в своей жизни так не сожалел, как об этом.       Тишину разрезал острый смешок со стороны Яна и не менее острые слова:       — И всё-таки я хороший друг.       Джексон закусывает щеку изнутри и качает головой, наблюдая за вызывающей игривостью на лице младшего. И кого он обмануть пытается?       — Тогда будем друзьями? — приподнимает бровь он, перенимая себе и тон, и издевательское выражение лица.       Чонин спрыгивает со столешницы и в два шага подходит к Джексону, приподнимаясь на носочки, чтобы выровнять уровень их губ.       — Ну конечно, — тягуче и томно, перемежая дыхание. Затем и вовсе коснулся мягкими губами чужих, пересохших от волнения, плотно сомкнутых в попытке сдержать себя.       И Джексон чувствует, как по его губам мазнули двумя влажными слогами.       «Да-вай».

***

      — Твой жених изменяет тебе с моим лучшим другом, — оповещает Минхо Джисона в дверях его же спальни.       — Хёнджин давно спит, — незаинтересованно отвечает Джисон, даже не пытаясь приложить усилие, чтобы открыть глаза.       — А вот Чонин — нет. Они только что целовались на кухне, — продолжает настаивать Минхо, а после напрягается.       Он разговаривает один на один с Ханом уже больше тридцати секунд, а ещё ни разу не послан? И даже хмурого взгляда удостоен не был? Да он вообще никакого взгляда удостоен не был…       — Я… потом с этим разберусь, — после небольшой заминки говорит Хан, и Минхо понимает — с ним что-то не так. Он стоит в дверях тёмной комнаты как-то сгорбившись, обняв себя руками. На губах залегли глубокие сухие трещины из-за частого прерывистого дыхания. А зубы едва слышно клацали какую-то сбитую мелодию.       Минхо прислушался к себе, отыскав ту часть, которая связывала его с Джисоном. Снова понял.       Джисону было чертовски холодно.       — Позволь мне… — начал было он, но не договорил — всё-таки у Хана спрашивать что-либо просто бесполезно.       Он сам шагнул ближе и коснулся губами пылающего лба. Это можно было сделать и рукой, но Минхо был слишком слаб перед искушением.       Ноги Джисона подкашивались, держался он только за счёт того, что облокачивался о дверной косяк. Минхо не составило большого труда проскользнуть под его руку и подхватить его под коленями, с нечеловеческой силой поднимая взрослого парня как пушинку.       Потерявший опору и всякое ощущение гравитации Джисон даже глаза открыл, но наткнулся только на заострившиеся от волнения черты лица Минхо. Он только вздохнул поражённо, не в силах как-то противостоять происходящему.       — Уходи, — хрипит он, когда чувствует, как его голова касается подушки.       И даже в таком состоянии он пытается прогнать Минхо. Послушает ли анимаг его хотя бы раз?       — Я вылечу тебя, — проникновенно обещает Ли и проводит рукой по влажным волосам, убирая их с горячего лба. — Завтра снова будешь на меня ругаться.       Джисон ничего на это не отвечает. Он ненавидит болеть, потому что становится чрезвычайно слезливым. Вот и сейчас от одного тона этого прилипчивого человека хотелось плакать. Джисон хотел бы быть чёрствым. Но он не такой. И осязаемая в воздухе, в голосе и во взгляде обеспокоенность и забота трогали его. Его на самом деле было очень легко растрогать, глаза его часто начинали гореть от слёз, но другой вопрос — позволял ли он себе их проливать?       Нет.       Потому и сейчас он отводит взгляд, предпочитая по-умному промолчать, чем дрожащим голосом раскрыть перед Минхо своё уязвимое положение.       И пока он играл в переглядки с темнотой, Минхо разделся и тайком перекинулся в небольшого чёрного кота, образ которого принимал буквально сегодня. И именно его и замечает Хан, потому что в кошачьем образе Ли аккуратно свернулся клубочком у него на груди и замурчал.       Джисон сначала оторопел, а потом слабая улыбка коснулась его губ.       — А вы точно доктор? — усмехается он, но кот только смотрит на него яркими зелёными глазами и кладёт лапу на губы Джисона, затыкая.       Хан беззвучно смеётся и оставляет лёгкий поцелуй на мягких розовых подушечках, совсем забыв, что милый мурчащий котик — Минхо.       Постепенно под мерное мурчание Джисон проваливается в сон, очнувшись только в момент, когда Минхо пропадает, а следом на чистой тревоге поднимается и сам, чтобы проверить Феликса.

***

      Чонин не ждал, что рядом с Феликсом будет спокойно. Уже просёк эту фишку за их недолгое соседство. Однако если сначала думал, что сирена сам по себе с прибабахом, то сейчас…       Был всего один человек, которого Чонин уважал больше, чем своего приёмного отца, и это Сокджин. Не то чтобы он для самого Яна сделал нечто важное, нет, жалкая жизнь Чонина никак не может быть сопоставима с подвигами Джина.       Он существо Начала Времён. Можно было бы сказать, что он и есть Время, но нет, оно существовало задолго до него. Оно ему подвластно, Оно к нему ластится и клубочком сворачивается в ладонях, тогда как Судьба, кажется, с каждой жизнью злобно долго целится, чтобы метко пустить ему в сердце очередную стрелу.       Чонин не знает Джина. Не знает его характер, никогда не слышал его смеха и не в курсе, какая еда у него любимая. Никто во всём мире не знает этого. Зато Сокджин знает каждого, знаком со всеми мучительно близко, любил всех пылко и долго. Несколько жизней.       Бесчисленное множество раз его друзья умирали у него на руках. Во всех вариациях вселенной, сколько бы он ни отматывал Время назад, всё равно родные места становились кладбищем, а мир — мёртвой пустыней, из которого ушла энергия вместе с Одарёнными.       Раз за разом, жизнь за жизнью всё вело к войне, к смерти и холодному оцепенению.       Чонину страшно было знать, что когда-то он уже умирал. И с большой вероятностью скоро умрёт снова. Мысль о смерти всегда была рядом, и он бы хотел не привязываться к жизни, но это абсолютнейший абсурд.       В особо сильном приливе хандры он часто говорил с Хёнджином и Минхо об этом. В каждом ли искривлённом отражении вселенной они друзья? А могло ли сложиться так, что кто-то из них не родился? А может быть где-то в других вселенных они были влюблены? Эта мысль обычно вытаскивала из тоски, и они вместе смеялись над её абсурдностью.       И сейчас Чонин не думает о смерти. Кажется, впервые за свою сознательную жизнь. Потому что Феликс.       Кажется, злонравная госпожа Судьба наигралась в карательницу и сменила острые наконечники своих стрел на… На что, Чонин не придумал. На подсказки? На Феликса? Или это вовсе не стрелы, а воздушный поцелуй в виде сирены? Мол, я вам помогу, но инструкцию прилагать не буду, разбирайтесь вы сами, ребята.       И Чонин в полной мере понял миссию Феликса в этом мире — свести нужных людей в единый круг. Старшие братья Ван — Чжочэн и Джексон, Ким Тэхён и Ким Намджун — те, кто, по мнению Чонина, в руках держат их судьбы.       Только вот Ян боялся за самого Феликса. Он просто средство. Не угаснет ли жизнь в нём после выполнения своей миссии?       Но был кое-кто, кто волновался намного больше.       Оставив Ликса и Хёнджина наедине и удостоверившись, что с ними всё в порядке, он со всей скорости сиганул вниз на непонятных самому себе парах. Джексон обнаружился на кухне открывающим бутылку чего-то крепкого. Беглый анализ сообщил, что это виски, но Чонину было неважно: он подбежал к мужчине сзади и надавил пальцами на дно бутылки, не давая налить.       Острый строгий взгляд был адресован ему мгновенно, но Чонин только сверкнул стёклами очков и настойчиво перехватил бутылку, после чего и вовсе отставил её.       — Не накручивайте себя, — твёрдо сказал Ян.       Джексон несколько раз шумно вдохнул и выдохнул, приводя мысли в порядок.       — Что с ним? — шипением сквозь зубы.       Чонин замялся. Что он ответит, если никто не знает, что за чертовщина происходит с Феликсом?       — Я не знаю. Никто не знает. Когда Хёнджин рядом, это, вроде как, проходит. И, насколько я понял, ему не стоит много волноваться.       — Боги, он что, беременный? — приложил руку ко лбу Джексон и зачесал назад тёмные волосы, чуть оттягивая их.       — Кто знает, — со смешком пожимает плечами Чонин.       Глаза Джексона округляются.       — А вы что, так можете?..       Тут уже очередь глаз Чонина зеркально расширяться. К своему стыду, он даже почувствовал тепло в щеках, когда говорил робкое «нет». Джексон тем временем смахнул невидимый пот со лба, будто бы эта мысль правда показалась ему серьёзной и на мгновение напугала.       Однако безмятежность на его лице была промежуточной эмоцией, потому что секунду спустя он начал бить по карманам пижамных штанов, приговаривая:       — Нужно позвонить брату, нужно…       Чонин понимал его состояние. У него, конечно, ребёнка не было, однако пример Намджуна был просто памяткой образцового отца, который был готов перевернуть весь мир, если с его ребёнком что-то случится. Очевидно, для Джексона Феликс — тот самый ребёнок, из-за которого он сейчас не находит себе места.       Чонин тяжело вздохнул. Ох уж эти ранимые драматичные взрослые.       Он взял старшего за руки, и тому понадобилось время, чтобы вылезти из пучины мыслей и недоуменно взглянуть на Яна.       — Пойдёмте спать, — мягко улыбнулся он и покачал их сплетёнными руками в воздухе, чтобы потом потянуть Вана за собой. — Утром решим, что делать дальше.       И Джексон не был бы Джексоном, если бы не спросил что-то очаровательно-нахальное вроде этого:       — Поспишь со мной?       Чонин обернулся через плечо, мазнув по лицу старшего ехидным взглядом.       — А друзья так делают?       — Конечно.       — Тогда да.

***

      Возбуждение начало просыпаться намного раньше, чем Феликс и его цепляющийся за зефирные сны разум. Не контролируя себя, он плотнее прижался к источнику тепла, на уровне инстинктов понимая, что это правильно, что это — его. Лежать на груди Хёнджина было хорошо, и обнимать его было хорошо, и ногу перекидывать, прижимаясь пахом к его бедру, тоже хорошо.       Голова на груди надолго не задержалась: ластясь, как требующий внимания котёнок, Феликс потёрся щекой о твёрдые мышцы и ненароком скользнул выше, к ключице, и выше, щекоча дыханием шею и вдыхая с открытой кожи феромоны.       Сознание постепенно прояснялось, но желанию Феликс не сопротивлялся, вполне отдавая отчёт своим действиям, когда его руки пробрались под кофту Хёнджину. Кожа под пальцами ощущалась горячим бархатом, и сирена не отказывал себе в наслаждении бесконечно касаться, касаться, касаться.       — М-м? — сонно протянул Хёнджин. Феликс открыл глаза лишь для того, чтобы насладиться видом его безмятежного лица с гуляющей по нему лёгкой улыбкой. Очевидно, все действия сирены им одобрялись и поощрялись лёгкими вздрагиваниями и ленивыми ёрзаниями.       — Поцелуй меня, — попросил Феликс и сам не понял, использовал он дар или же нет. Главное — результат. Хёнджин неспешно поворачивается к нему и складывает губы трубочкой для лёгкого утреннего поцелуя.       Феликс его, конечно, с благодарностью принимает, но всё равно притягивает вейлу к себе, зарываясь пальцами в светлые волосы, и поцелуй углубляет. Градус со временем повышается, но от утренней лености никто из них отказываться не собирался.       Феликс сам не замечает, как оказывается полулежачим на Хёнджине, как его собственные пальцы дорываются до сосков вейлы, а их члены сквозь пижамные штаны оказываются крепко прижатыми друг к другу. Руки же Хвана обнаруживаются на спине Феликса, нежно гуляющими по впадинке позвоночника, которая чувствовалась особенно отчётливо, когда он выгибался навстречу прикосновениям.       Но когда руки Хёнджина скользят под резинку пижамных штанов, Феликс замирает прямо над губами вейлы. Тот же не моргая наблюдает за реакцией, считывая всё вплоть до крошечного движения глаз.       — Убери руку, — просит он. Пока что просит, хотя Дар так и норовит вырваться.       — Разве неприятно? — огорчённо спрашивает Хёнджин, притягивая Феликса ближе к себе.       — Нет, — слишком поспешно отвечает Ли.       — Нет? Давай ещё раз попробуем? — тепло улыбается ему Хёнджин, и его рука, к слову, не сдвинувшаяся с места, скользнула дальше, теперь уже обхватывая упругую половину целиком.       — Хёнджин, — процедил Феликс сквозь зубы.       Но у Хвана, кажется, с самого утра настроение поиграться на его нервах. Они вернулись к истокам.       — Но мне так нравится это, Феликс, — тянет Хёнджин. — Разве ты не хочешь, чтобы мне было приятно?       И на секунду Феликса повело, так, что он чуть подался назад, позволяя пальцам вейлы глубже впиться в кожу. На лице Хвана мгновенно расцветает довольная улыбка, а глаза блаженно щурятся.       — Твоя задница такая милая, знаешь? — томно прошептал ему на ухо Хёнджин, и Феликс глубоко судорожно вздохнул, когда пальцы вейлы скользнули по ложбинке между ягодиц. — Я думал об этом даже тогда, в наш первый поцелуй под лестницей.       Воспоминание о том дне кольнуло его вспышкой возмущения, но Хёнджин не дал ощутить это отрезвляющее чувство до конца и снова утянул Ли в поцелуй, головокружительно быстро меняя их местами. Его руки тут же подцепили резинку пижамных штанов Феликса и потянули их вниз вместе с бельём, пока сирена загнанно дышал.       Разум ускользал от него, оставляя только одно пульсирующее желание — отдаться Хёнджину, сделать ему хорошо, доставить ему удовольствие.       И Феликс повёлся. С готовностью приоткрыл рот, пуская внутрь аристократично длинные пальцы и по одному только взгляду понимая, что нужно делать. Он усердно скользил по ним языком, обильно смачивая слюной, и, играясь, немного прикусывал, задыхаясь от удовольствия при одном взгляде на довольное лицо Хёнджина.       Тот положил ему ладонь на щеку и нежно погладил россыпь веснушек большим пальцем, проникновенно говоря:       — Ты такой молодец.       Феликсу оставалось только довольно жмуриться от похвалы и усерднее смыкать губы вокруг чужих пальцев. Однако совсем скоро они сменились на желанные мягкие губы Хёнджина. Феликс выгнулся дугой, прижимаясь к вейле плотнее, когда почувствовал сильную хватку на своём члене. Влажный звук был для него неожиданно смущающим, он и не думал, что так намок под незамысловатыми ласками.       Феликс прикрыл глаза, уже не замечая, как оторвавшийся от его губ Хёнджин сплюнул на ладонь, чтобы скольжение было лучше. Сирена действительно тонул в наслаждении, становясь отчего-то очень чувствительным. Особенно после взгляда на сыто улыбающегося Хёнджина.       Но даже топящее его разум удовольствие не смогло приглушить чувство тревоги, когда его ануса коснулись влажные пальцы. Феликс распахнул глаза, но не успел и слова сказать, как был утянут в дурманящий поцелуй.       — Я не сделаю тебе плохо, — только и прошептал Хёнджин в самые губы, вынуждая Ли снова расслабиться.       Он слушается. Снова. Где-то внутри его загубленная одурманивающими чарами воля трепыхала крылышками и пищала, но это было слишком тихо для Феликса, у которого заевшей пластинкой в мыслях только Хёнджин-Хёнджин-Хёнджин.       И наслаждение, которое щедро дарят руки и губы вейлы.       Даже давление на тугие мышцы ануса казалось приятным. Пальцы Хёнджина были погружены в него только на две фаланги и дарили второстепенную стимуляцию. Плотно обхватывающая его член ладонь ощущалась куда более яркой.       — И разве страшно? — мягко подколол его Хван, усиливая давление на тугие стенки. Он знал, что улыбаться может позволить себе только сейчас, пока Феликс не очнулся от чар.       Хёнджин улыбнулся шире. Значит, надо довести Ли до края, доставить максимальное наслаждение, чтобы потом этим можно было отбивать летящие в его огород камешки. А они будут. Зная Феликса, не просто камешки — булыжники.       Уверенный, что в себя Феликс не придёт до самой разрядки, Хёнджин опустился ниже, оставил короткий поцелуй на животе и без лишних размышлений погрузил во влажный жар рта головку его члена. Солоноватый привкус предсемени приятно оседал на языке, но куда приятнее было слышать хриплые стоны Феликса.       Хёнджин не успел в полной мере насладиться процессом, когда вцепившиеся в его волосы пальцы Феликса стали предупреждением: он на грани. Хван сильнее втянул щёки, создавая вакуум, и несколькими секундами спустя тёплая сперма наполнила его рот.       Он отстранился, прощупывая взглядом состояние своего парня. Немного времени ещё есть.       Хёнджин бегом метнулся в ванную, чтобы ополоснуть руки и наспех почистить зубы (смертельный бой можно принимать только с чищенными зубами). Вернувшись в комнату, он немного застопорился на мысли: это он долго возился, или Феликс быстро оклемался?       В любом случае, встречает его грозный взгляд исподлобья. Хёнджин замирает так, будто если он притворится статуей, то Феликс его не увидит. В детстве казалось, что такой приём работал.       — Ты подлая сучка, Хван Хёнджин, — шипит Феликс.       Хёнджин выставляет руки вперёд и маленькими шагами вбок, как крабик, двигается к выходу. Стратегия выбрана — соглашаться со всеми обвинениями.       — Я подлая сучка Хван Хёнджин, — подтверждающе кивает он.       В него тут же полетел заряд ярости — подушка. Хван ловко от нее уклонился и сделал шаг побольше. Выход уже близко.       — Ты ещё и соглашаться смеешь! — кричит Феликс.       Хёнджин понял. Стратегия отстой. Надо менять на новую — бегство. Привести в исполнение немедленно.       Хёнджин уже нёсся к лестнице, когда подумал, что у него есть запас времени — Феликс не побежит за ним с голой задницей. Значит, пять секунд на трусы ему придётся потратить. Минимум.       Сбежав по лестнице, Хёнджин оказывается на распутье. В какую сторону бежать? Слева была кухня. Нет-нет, туда ни в коем случае нельзя. В случае если они что-то разнесут, Джексон ему глаза на жопу натянет.       Было решено свернуть направо.       Хёнджин не задумывается, когда открывает незнакомую дверь — им движет страх от звука шагов Феликса.       Задумывается об этом, когда, прижавшись спиной к высокой чёрной двери, встречается глазами с тремя недоумёнными взглядами.       — Что у вас за брачные игры с утра пораньше? — сверкнул стёклами очков Чонин. Хёнджин пару раз оторопело моргает и окидывает взглядом помещение. Ага, полумрак и много книжных стеллажей, парочка диванов и несколько письменных столов. Библиотека. Дальше проходится по лицам присутствующих. Джексон, Ибо и Чонин. Они-то что забыли тут такой странной компашкой?       — Если это брачные игры, то Феликс — самка богомола, — мрачно отшучивается Хван. Но, увидев округлившийся взгляд Джексона, прикусывает язык. Это он зря, да? Не стоило, наверное, говорить при нём про секс с человеком, которого господин считает сыном, да? Бля.       — Феликс! — крикнул Джексон, паля всю конспирацию Хёнджина.       Голова сирены просовывается в комнату в момент, когда Хёнджин безуспешно пытается слиться с книжным стеллажом.       — Скажи, Ликси, почему твой парень после секса прибегает сюда со стояком в штанах? Разве я тебя такому учил? — голос и правда строгий, как у родителя.       Феликс, кажется, такое услышать не был готов. Судя по лицу, никогда в жизни. Проверяя подлинность слов, он стреляет взглядом в сторону Хёнджина, причём далеко не на его лицо.       — Не учил ты меня… — растерянно бормочет Феликс.       — Значит иди исправляйся, — всё так же строго говорит Джексон, и Феликс правда подходит к Хёнджину и берёт его за руку. — Правильно, не мешайте решать взрослые проблемы.       Хёнджин, такой же растерянный, за Феликсом всё же пошёл, гадая, поутих ли гнев сирены или голову ему всё-таки откусят?