Очаруй меня (если сможешь)

      Месть — блюдо, которое подают холодным, и Феликс, взращённый под орлиным крылом главы мафиозной диаспоры, знал это как никто другой.       Он показушно избегал Хёнджина несколько часов и не разговаривал до конца дня, всем своим видом показывая, что подобные попытки совращения он терпеть не намерен. Хван, добрая душа, раскаялся. Целый день ходил хвостиком да в глаза заглядывал, перемежая «прости» с «тебе же понравилось».       Феликс милостиво простил его, позвав играть в приставку. И последующие пару дней вёл себя как обычно, давая понять, что обида забыта.       В самом деле, он и правда чуть не забыл об этом. На голову свалилось беспокойство за Джисона, который внезапно сильно заболел. Минхо был в недоумении, потому что считал, что своим присутствием сможет благотворно повлиять на здоровье Хана. Нет. Тот горел, притом настолько, что только великая сила в лице Чонина едва останавливала Джексона от вызова скорой.       Джисона кое-как привели в сознание, чтобы Чонин смог посмотреть, что именно творится внутри его головы. По его сосредоточенному, заострившемуся лицу было понятно — предположения у него были, и восторгов они в нём не вызывали.       — Не знаю, как и почему, но у него был заблокированный Дар. Думаю, он иногда просачивался, но в полной мере Джисон им воспользоваться не мог. Как и контролировать, — сказал тогда Чонин, спустя долгих десять минут вынырнув из джисоновой головы.       — Связь с Минхо блок сломала, — Ян стрельнул глазами на притихшего анимага. — Соответственно, сейчас он не болеет. Это не простуда и не грипп. Просто его тело пытается приспособиться к тому потоку энергии, которого никогда до этого момента не знало. Нужно время.       Только чудо (Чонин) спасло тогда Минхо от выволочки, которую планировал устроить ему доведённый до ручки Джексон. Феликс, честно говоря, был в восторге от того, какую власть Ян имеет над хозяином дома. Ведь Джексон всего-то прожёг Минхо взглядом и сказал, что здоровье Джисона на его совести.       И это после того-то, как Ван с ног сбился, ища двоих своих потеряшек по лесам в другой части страны!       Феликс был уверен — без промывки мозгов со стороны Яна там точно не обошлось.       Впрочем, его это не волновало, Джексон — взрослый мальчик, сам разберётся. Феликс с головой погрузился в беспокойство за друга, которого только недавно обрёл заново, поэтому днями напролёт развлекал его разговорами, силком выпинывая Минхо, потому что «плохо влияет на моральное состояние пациента».       Под предлогом заботы о больном Феликс также отмахивался от удивительного в своей абсурдности предложения делать домашку, которая приходила от преподавателей академии с завидной регулярностью. Сирена только приложил руку к сердцу и с чистой совестью сказал, что клал он на эту вашу академию. Мол, стокгольмского синдрома у меня нет, и я не вернусь туда, откуда каждый день мечтал сбежать. Просёк уже, что бояться там некого, а значит и учиться там не надо.       Дурной пример заразителен. Чонин его похуизм отзеркалил, пожав плечами и хмыкнув что-то вроде:       — На бумагах меня даже не существует. Нах я учусь.       Поведение удивительное и подозрительное, потому что Ян по натуре — отличник в оболочке заядлого похуиста. Впрочем, было кое-что более удивительное и подозрительное: в их кругах зрела какая-то совершенно новая коалиция из Джексона, Чонина и Ибо. Сочетание ебейшее и хитрожопое настолько, что они и словом не обмолвились, на какой почве произросло их общение.       Неважно. Феликс эти несколько дней ворковал с Хёнджином и болтал с Джисоном, причём настолько усердно, что про маленькую переохлаждённую месть едва не забыл. И если уж он насилу вспомнил про это, то теперь точно можно быть уверенным: внимание вейлы ослаблено, значит, пора действовать.       Несмотря на некоторые трудности пребывания вдвоём, они с Хёнджином всё-таки приноровились спать вместе. Пришлось приспособиться, потому что быть порознь — банально страшно. Притом помощь пришла, откуда не ждали. Джексон притащил Хёнджину шмотки для сна, которые защищали Феликса от дурмана его кожи и были настолько невесомыми, что вейла, который вечно жаловался на жару, даже не возмущался.       Однако для профилактики Хёнджин всё равно принимал долгий вечерний душ. И для своего маленького возмездия Феликс выбрал именно этот момент.       Момент, когда стёкла душевой кабины запотели так, что за ними едва прослеживались очертания обнажённого тела. Феликс замер на пару секунд, зачарованный представшей картиной и чуть слышным мурлыканьем Хёнджина, которое складывалось в какую-то прилипчивую известную мелодию.       Стараясь быть как можно тише, Феликс скинул с себя махровый халат и в несколько быстрых шагов оказался внутри, среди густого пара и горячих капель воды. Хёнджин повернулся на звук открывшейся двери, но не испугался, наоборот, обольстительно улыбнулся своему парню и призывно приоткрыл губы, требуя поцелуя. Сирена не смел ему в этом отказывать.       Наверное, он никогда не сможет привыкнуть к этим невероятным ощущениям от прикосновения к губам Хёнджина — пухлым, мягким, чувственным и умелым. Иногда Феликс ловил себя на подозрении, что и поцелуи вейлы — какой-то особый вид дурмана с сильнейшей зависимостью. Может быть, ещё тогда, во время их первого поцелуя, Хёнджин и подсадил его на эту иглу? Поэтому его хотелось целовать каждую секунду, проведённую рядом с ним?       «Это называется влюблённостью», — шептало что-то на подсознательном уровне.       — Пришло время расплаты, детка, — сквозь шум воды прошелестел голос Феликса, и едва Хёнджин успел удивлённо округлить глаза, как голос Ли приобрёл силу: — Замри.       Всё тело вейлы неестественно напряглось, что Феликс с удовлетворением подметил, водя по нему ладонями.       — Что за игры? — верно, говорить Хёнджину он не запрещал.       — Твои. Спасибо, что научил, — играючи Феликс щёлкнул его по носу, вдоволь наслаждаясь яростными молниями в его тёмно-серых глазах.       Ничего-ничего, пусть тоже отсутствием воли помучается.       Феликс небрежно, но медленно повёл ладонью по торсу, грубовато мазнул пальцами по груди, помял рельефные бицепсы, специально щурясь так, будто бы критично оценивает новоприобретённый товар, тем самым заставляя яростные искры в глазах вейлы разгораться всё ярче.       Феликс никогда не считал, что имеет склонность к садизму — никогда он не получал удовольствия от чьих-то негативных эмоций. Но сейчас он чувствовал какое-то странно окрашенное удовлетворение от взгляда на разъярённого Хёнджина.       Он кончиками пальцев гладил его недвижное, нечеловечески красивое лицо, в совершенно грязном жесте с нажимом провёл по его блестящим от влаги полным губам, пошло оттягивая нижнюю подушечкой большого пальца. Прекрасно. Играться так с Хёнджином — завораживающе.       — Тебе так идёт быть послушным, — прошептал ему в ухо Феликс и мазнул поцелуем по щеке.       — Ты всё равно не сможешь сделать то, что хочешь, — упрямо проговорил Хёнджин.       Феликс замер, поражённый тем, что только что услышал. Он отстранился и взглянул в чернеющие с каждой секундой глаза вейлы.       — За кого ты меня держишь, Хван? — прошипел он.       — За того, кто обездвижил меня, — не менее ядовито прошипел ответ Хёнджин.       — Я твой парень, Хёнджин, — прозвучало более обиженно, чем он того хотел. — Я не собираюсь тебя насиловать. Просто поиграюсь немного и верну должок.       — Если ты чего-то хочешь, просто скажи, — с вызовом бросил Хван.       — О-о-о, я скажу, — издевательски хохотнул Феликс, а затем взгляд его потяжелел, из-за чего Хёнджин сглотнул. Он иногда забывал, что паренёк перед ним далеко не простодушный подросток. И вспоминал именно в такие моменты: когда его взгляд темнел, тяжелел, приобретал власть. И над Хёнджином в том числе. Даже без Дара.       — Вставай на колени, — низким раскатом голос пронёсся вдоль всего тела Хёнджина, колени сами подогнулись, и, моргнув, он обнаружил себя покорно стоящим на коленях. — И посмотри на меня.       Против воли Хёнджин поднял голову, встречаясь с тёмным взглядом Феликса. Да, сейчас он уже не ощущал внутри той волны ярости, потому что внутренний страх немного улёгся, но грузное смирение всё равно было далеко не самым приятным чувством.       — Ну-ну, — посюсюкал Феликс и подхватил его пальцами под подбородок, — что с лицом? Не ты ли говорил, что и на колени для партнёра встанёшь? М? Или уже отказываешься от своих слов?       — Не отказываюсь, — упрямо пробурчал Хёнджин. — Но почему ты постоянно пытаешься поставить меня на колени?       — Потому что, милый, — Феликс чуть нагнулся и ласково погладил его по щеке, — любовь — причастие, которое надо принимать коленопреклонённо.       Глаза сирены блеснули чем-то опасным, а нежные пальцы в мгновение стали твёрже, но боли не причинили — лишь несколько раз мелко ударили по щеке, побуждая к действию. И гадалкой быть не нужно, чтобы понимать, к какому.       — Ну же, сделай мне приятно, — сладко улыбнулся Феликс, подтверждая все мысли Хёнджина.       Тот только послушно кивнул и подполз ближе, без промедлений обхватывая губами алую головку его требующего внимания члена и думая о том, что так сложно им с Феликсом будет всегда.       Но лёгшая на его мокрые волосы рука сирены вмиг прогнала ненужные мысли из головы, и Хёнджин прикрыл глаза, остановившись на совершенно другой мысли.       Доставлять удовольствие — приятно. Особенно когда на него так охотно, протяжно реагируют. Когда удовольствие адресовано любимому — вдвойне приятно.       И Хёнджину вдвойне приятно.

***

      — Окей, давайте я резюмирую, — задумчиво протянул Ибо и бодро поднялся, в два шага преодолевая расстояние от кожаного кресла до белой магнитной доски, увешанной десятком фотографий.       На его предложение все присутствующие разношёрстно кивнули: Чонин — строго, как профессор, вызвавший к доске; Чжочэн — устало и малозаинтересованно, Джексон — бодро, с изрядной долей азарта.       — Итак, мой милейший бро Феликс, — Ибо обвёл его фотографию закрытым маркером. — У него четыре названых брата: я, Джексон, Чжочэн и Джисон, — на каждое имя колпачок маркера со стуком показывал на нужные фото. — Хорошо, это понятно и несложно.       Ибо длинно медленно выдохнул, будто находясь на одном из сеансов курса медитаций. Он простучал маркером до следующей фотографии, которая была соединена с Феликсом красной, обозначающей родство линией. На ней была изображена молодая темноволосая женщина.       — Это матушка Феликса, у которой, — Ибо повёл до фотографии красивого молодого мужчины в строгом костюме, но со взъерошенными кудрявыми волосами, — есть родной брат. Ким Тэхён. Родной дядя Феликса. Дипломат для народа. Все постановления, новые законы, указы и прочая лабуда доносятся до населения его голосом из-за…. суперспособности, как у Феликса?       — Дар сирены, — педантично поправил его Чонин, и Ибо щёлкнул в его сторону пальцами, мол, да-да, именно это я и сказал.       — И это он своим… Даром гарантировал отсутствие оппозиции. Умно, — хмыкнул Ибо и забегал глазами по следующим фотографиям.       — Жёлтые линии, — подсказал ему Чонин, не выходя из роли наставника, в которую вжился как влитой за последние дни.       Ибо провёл по жёлтой линии, которой они обозначали брак (бред, по его мнению, потому что использовали цвет только на трёх людях). И от Ким Тэхёна она вела сразу к двум людям — Пак Чимину и Чон Чонгуку. С тяжёлым вздохом он обвёл фотографию улыбчивого блондина.       — Пак Чимин. Тоже сирена. Певец, — младший Ван прикусил губу и возвёл глаза к потолку, слыша, как наверху что-то грохнулось. Впрочем, никого грохот не волновал, пока дом цел. — Тоже способ управления общественным сознанием посредством музыки. Его песни часто включают на улицах, в торговых центрах и на радио, особенно после каких-то шокирующих происшествий, чтобы…       Ибо запнулся, запутавшись. Они изучали всех этих людей уже которые сутки подряд, и голова вполне закономерно начинала пухнуть.       — Принести успокоение, — подсказал ему Чонин. — Частоты его голоса уменьшают эмоциональное напряжение и приносят успокоение.       — Я удивлён, что производители седативных ещё не обанкротились, — прокомментировал Джексон, а когда заметил, что три пары глаз уставились на него, махнул рукой, — продолжайте.       Ибо помотал головой и перешёл по ещё одной желтой линии.       — Этого я знаю. Чон Чонгук. Был учителем Сони и Ликса во времена их пиздючества. В браке с Ким Тэхёном и Пак Чимином. Дар… Дар? — младший Ван метнул взгляд на Чонина в поиске подсказки.       — Ты заснул, — прокомментировал Ян пробел в знаниях, Ван кивнул, мол, да, грешок был. — У него Дар созидающего спектра. Если уточнять: он способен оживлять всё то, что рисует.       Джексон и Ибо синхронно захлопали глазами. Где-то эта информация уже мелькала, но только сейчас была воспринята в полной мере. Джексон выпрямился, кашлянул в кулак и всем корпусом развернулся к Чонину с горящими от вопросов глазами.       — Да, — ответил Ян.       — Я ещё не спросил, — надулся Джексон. — Да и ты в очках, значит, мысли не читал.       — Не нужно читать мысли, чтобы понять, о чём ты спросишь, — насмешливо фыркнул Чонин. — Может ли он создать человека? Да.       — И он будет прям совсем как человек? — продолжал спрашивать Джексон.       — Это не так важно сейчас, — низким от усталости голосом произнёс Чжочэн, но его младшие братья шикнули на него, заинтригованные. Старший только в безоружном жесте поднял руки.       — Не совсем, — в сомнении хмуря брови, ответил Чонин. — Чонгук говорил, что нет труда создать человеческое тело. Пустышку. Но вот создать такую тонкую материю, как человеческая душа — для этого нужно быть Богом. В юности у него была идея фикс — создать настоящего живого человека, но он бросил её.       Впрочем, это никак не потушило заинтересованного блеска в глазах братьев.       — А если создать людей только с парочкой функций? Как роботы. Такое он может? — продолжил мысль брата Ибо. Джексон мелко закивал, переглянувшись с ним. Определённо, они думали об одном и том же.       — Я не могу знать наверняка, — пожал плечами Чонин, не понимая, почему их так впечатлили способности именно Чонгука. — Предполагаю, что он может. И нет, я не знаю, сколько времени это займёт.       Ибо и Джексон долго смотрели друг другу в глаза, словно вели невербальные переговоры. Чжочэн тяжёлым взглядом смотрел на братьев и качал головой. Ему знакомы эти переглядки.       В конце концов они друг другу кивнули, и Ибо вернулся к доске с фотографиями. Взгляд его бегал по фотографиям, пока он не стукнул маркером по фото Ким Тэхёна и по синей линии, обозначающей коллегиальные отношения, и не провёл до фотографии старшего из братьев.       — Итак, братишка, поправь, если я где-то ошибусь, — Чжочэн сухо кивнул, скрестив руки на груди. — Ван Чжочэн, — Ибо указывает маркером на брата и переводит его обратно по синей линии, — был разгипнотизирован Ким Тэхёном, когда он, — Ибо обводит лицо Тэхёна и ведет теперь по красной линии, пока по ней не возвращается к фотографии Феликса, — узнал о том, что Феликс стал жить под нашим крылом. Затем Ван Чжочэн, — три стука маркером по фотографии, — начал вынашивать план государственного переворота втайне от своих родных и любимых. Я прав?       Чжочэн хмыкнул и повёл бровью.       — Молодец, вышло даже почти без осуждения.       Ибо закатил глаза.       — Спасибо, я пытался, — сарказм в голосе можно было пощупать.       Ибо смотрел на злосчастную доску обречённым взглядом, но спустя мгновение оживился, последовав по одной из синих линий, открыл маркер и подрисовал фотографии несколько сердечек. А после соединил её со своей жёлтой линией. Чтобы не зря этот цвет тут фигурировал, а хотя бы его порадовал.       — Сяо Чжань, мой мужчина, — мечтательно оповестил всех Ибо и погладил изображение по щеке, — соорганизатор революции с ним, — тыкает на фото старшего из братьев, — и с ним, — теперь на фото Ким Тэхёна.       — Ким Намджун, директор этой вашей академии, твой батя, — указал маркером на Чонина, фотографии которого не было, но сам Ян удачно присутствовал на этом собрании. — Дар… э-э-э, создавать иллюзии, верно?       — Да, — подтвердил Чонин.       — А фамилия почему другая? — поинтересовался Ибо.       — Я приёмный, — пожал плечами Чонин.       — А, ты по адресу, здесь приёмышей любят, — хохотнул Ибо.       — Ибо! — одновременно осадили его старшие братья.       — И где он неправ? — хмыкнул Чонин.       Ибо в отчаянии стукнулся макушкой о доску, потому что имён и фотографий там было ещё много, а мозг уже отказывал, ведь, по словам Ибо, у него было всего 8 ГБ памяти на всю жизнь, пять из которых занимала его гордость — матерное красноречие. А тут столько неожиданной информации…       Чонин и иногда ураганом забегающий на огонёк Чжочэн рассказывали тем, кто в танке, о текущем положении дел. Конечно, Джексон, как всегда, сделал упор на людях, мол, нужно знать союзников в лицо. Узнали.       Но плана пока не было. Нужно было дать время на переработку информации.       — Иди спать, — смилостивился над ним Джексон. Ибо дважды повторять не надо, он трудоголиком и особо совестливым никогда не был, поэтому ретировался из кабинета брата, пока его не припахали решать ещё какие-нибудь проблемы мирового масштаба.       Между оставшимися тремя людьми повисло утомлённое молчание. Чонин закрыл глаза и откинул голову на спинку дивана, Чжочэн опёрся на подлокотник и устало массировал виски, один только Джексон нервозно-бодро мерил шагами комнату, постоянно бросая взгляд на доску с именами и фотографиями.       — Как дела с выборами? — наконец спросил Джексон у брата.       — Неплохо, Тэхён помог собрать нужное количество подписей, — бесцветно сообщил старший Ван.       Чонин хмыкнул. Знает он, как Тэхён помог. Как и все здесь.       — Я видел запись с его призывом выступать за тебя. Это открытая революция, — так же безэмоционально ответил Джексон, опуская напоминание о том, что это была несанкционированная трансляция. Напоминание опять повернёт диалог не в то русло. Они достаточно ругались из-за того, что оказались в центре политического переворота. Эмоции улеглись, а последствия остались.       — Тэхён в бегах. Это правильно. Вряд ли выживет, если его найдут, — невпопад бросил Чжочэн.       — Тебе тоже нужно в укрытие, — Чжочэн на это хмыкнул и звонко постучал по животу. — Бронежилет не спасет тебя от выстрела в голову или перерезанной глотки.       — До этого не дойдёт.       — Дойдёт, — вместо Джексона сказал Чонин, выпрямляясь.       — Они могут думать, что я под чарами, и ждать, пока они спадут, а я вернусь к ним под крылышко, — лениво проговорил старший Ван наиболее неправдоподобный вариант.       — Чжочэн.       — Не могу я, Джексон, — старший поднялся. — После выходки Тэхёна все уличные билборды отключены, радио там же, интернет глушат. Несколько дней — и чары с людей спадут, они начнут мыслить. Толпа придёт к выводу, что хорошо то, что привычно, и власть не сменится путем честных выборов. Поэтому я должен быть на виду у народа, должен говорить с ними и уверять в своей компетентности.       — Дерьмо — твои честные выборы! Нужно поубивать всю верхушку, пока она не поубивала невинных детей, — в порыве эмоций Джексон указал на Чонина, видимо, как на символ всех невинных детей.       — Дети знают? — в противовес пылкости брата спокойно спросил Чжочэн.       — Нет, — уверенно ответил Джексон, понимая, что речь о Феликсе и Джисоне. — Им противопоказано это знать.       С этим каждый из присутствующих был согласен.       Чжочэн поднялся и лёгким движением протянул брату маленькую чёрную флешку.       — Там несколько видеообращений от Тэхёна. Если вдруг Хоши сможет…       — Хоши хакер, — прервал его Джексон, — но не всесильный.       Старший собирался уйти, видимо, надеясь найти в стенах родного дома несколько часов сна, но вцепившаяся в его локоть рука не дала сделать и шага.       — Давай убьём. Прошу. Это быстрее и безопаснее.       — И кого убивать пошлёшь? Своих шестёрок? Сам пойдёшь? Твоя уличная шпана против военных? Совсем дурак? — раздражение в тёмных миндалевидных глазах обжигало, а змеиный шёпот резал уши.       — Будь они шпаной, не прожили бы так до… не в этом суть.       — Я не хочу кровопролития. Не хочу, чтобы за меня умирали.       — Не ради тебя, — осадил его Джексон.       — Ради цели, да, не цепляйся к словам. Суть одна.       — Не будет у тебя мирного пути. Мы все тут помрём, — продолжал спорить Джексон.       — И какой план? — цокнул Чжочэн, но Джексон считал это за маленькую победу.       — Его пока нет, — почесав макушку, признался и, прежде чем брат закатил глаза, продолжил: — Но! Мне бы хотелось поболтать с этими суперменами, — кивок на Чонина, теперь уже ставшего символом суперменов.       Чжочэн смерил его долгим взглядом.       — Ты же не наших мелких имеешь в виду?       — Нет, но, — взгляд метнулся на магнитную доску, — кое-кого из наших родственников.       Чжочэн проследил за его взглядом и замер на несколько секунд. Затем вновь посмотрел в глаза брату и кивнул, что было похоже на одобрение. Всё же они часто понимали друг друга без слов.       — Ты хочешь туда?       — А он там?       — Да.       — Тогда да, туда, — тон младшего из братьев был твёрдым, показывая его непоколебимую уверенность.       — Я отправлюсь туда завтра, — сказал Чжочэн и бросил взгляд на наручные часы. Четыре часа утра. — Вернее, сегодня. Постарайся выспаться.       Они кивнули друг другу и тихо пожелали спокойной ночи. Чжочэн ушёл, оставив в кабинете только Джексона и Чонина.

***

      Джексон был благодарен Чонину за то, что он тактично дал ему несколько минут тишины и позволил некоторое время невидяще разглядывать вывешенные фотографии. Однако он знал: младший чувствует исходящее от него напряжение и разговор точно заведёт, иначе бы давно ушёл спать в такой поздний час.       И он сам бы ушёл, но ждёт, жаждет этого разговора. И совсем не важно, о чём пойдёт речь. Важно — с кем.       Какой бы важности дела он ни решал, насколько бы ни была забита его голова, Джексон всё равно отмечал все крохи внимания Чонина, неосознанно садился к нему ближе, особенно отмечал в памяти случайные прикосновения и пересечение взглядов. И, наверное, он был достаточно взрослым и осознанным, чтобы понять, что Ян Чонин ему небезразличен. И достаточно умным, чтобы с тяжёлым вздохом смириться с этим, сокращая все стадии принятия до нескольких секунд.       — Ты зря думаешь, что ты плохой, — тихо сказал Ян. Уголок губ Джексона пополз вверх. Звук голоса был желанным.       — Мне нравится такой образ, он развязывает руки. Антагонисты круты, — со смешком пожал плечами Джексон.       — Ты протагонист. Просто отчаянный, — оспорил Чонин и затих на время. Собирался с мыслями. Ван понимал, поэтому не торопился продолжить диалог. — Ты… На самом деле я не верю, что такой, как ты, может существовать.       — В плане? — оживился Джексон, мысль о том, что раз Чонин сказал это, значит, думает о нём, порадовала сильнее, чем должна была. И младший заметил это, тихо усмехнувшись.       Они сидели на одном диване, достаточно близко, чтобы чувствовать исходящее от тел тепло, но смотрели в разные стороны. Чонин, с ногами забравшись на диван и уложив голову на колени, прощупывал взглядом корешки книг на стеллаже, пусть и не мог с такого расстояния разглядеть названия. Джексон же невидящим, размытым взглядом смотрел строго вперёд, чувствуя странное успокоение от присутствия рядом Яна. Или же он просто бросил всю силу органов чувств, чтобы сильнее почувствовать тепло его тела.       — Ты готов устроить революцию, Джексон! И всё ради того, чтобы Феликс не нервничал, — Чонин покачал головой в неверии. — Я знаю, что тебе плевать на весь остальной народ. Это только ради него.       Джексону крыть было нечем. Они с Чжочэном ругались, почти отказались друг от друга, потому что Джексон был не готов рисковать жизнями семьи. Они не гордые — вполне смогут жить и под мнимым гнётом действующей власти, который сам Джексон не то чтобы ощущал. Скорее, сам был тем, кто угнетает.       Они всю жизнь жили в существующем политическом строе и не то чтобы сильно страдали от него. Маленькие волшебные проказы Феликса мало кто замечал — их криминальные подпольные делишки до власти точно не доходили. И жили бы точно так же и дальше.       Но такой возможности больше нет. Чжочэн не спрашивал у него разрешения, когда вступал в оппозицию. И случись что-то со старшим братом, младшие проигнорировать это никак не смогут. И он сам тоже.       Но не о нём здесь речь. О Феликсе, которому противопоказаны всплески эмоций, иначе… Что там «иначе», Джексону доподлинно неизвестно, но вряд ли это что-то хорошее. Но паранойя рисовала ему картинки, где из-за его бездействия погибает Феликс, следом за ним загибается Джисон — связь этих двоих неоспорима. За Ибо он не уверен, но для мелкого это будет небывалой силы удар.       И он сам… Побывав на грани, почти потеряв этих детей совсем недавно, он не мог допустить мысль, что сможет продолжить жить без них всех.       Они семья. Да, не по крови — связь крови слишком слабая. Они нечто большее.       Мысли утягивали его в воронку, в пучину, из которой выбраться без нервного срыва вряд ли окажется возможно. Вытянуло оттуда его только то самое тепло Чонина, которое будто бы оказалось чуть ближе. А может тот просто мелким движением поколебал воздух — кто знает.       — И ради себя. Я боюсь, что не смогу пережить потерю одного из них. Это в какой-то мере эгоизм, — после откровенного молчания откровенно признался Джексон. А потом всё же в своей манере хмыкнул. — Ну, и я с возрастом становлюсь сентиментальнее.       — Феликса при рождении удача в лоб поцеловала, — с улыбкой покачал головой Чонин. — Обрести настолько любящую семью… это восхищает.       Они помолчали, думая каждый о своём.       — Мне плевать на всех, кто не моя семья, — начал Джексон и застопорился, раздумывая, готов ли Ян слышать что-то подобное, но затем сглотнул и добавил: — И ты.       — Я?       Джексон повернулся к нему, чтобы встретиться с лисьим прищуром за стёклами очков. Смерил взглядом, как будто правда раздумывал, точно ли Яна имел в виду и не перепутал ли.       — Мгм, ты, — в конце концов подтвердил он. — Смотрю на тебя и хочу оставить здесь. Спрятать. Защитить, наверное.       Чонин нахмурился и отвернулся, но очевидный посыл, кажется, считал.       — Мне не нужна защита. Документально меня в этом мире даже не существует. Никто не будет меня преследовать и угрожать. Если найдётся умник, с поломанным сознанием проживёт не очень долго и не очень счастливо.       Джексон мягко улыбнулся. В его глазах Чонин выглядел котёночком, который отважно борется с человеческой рукой, царапаясь и кусаясь. Хотя высока вероятность, что он ведётся на внешний вид. Внутри этот ребёнок очень сильный. Это чувствовалось.       — А я и не про защиту говорю. Это вытекающая потребность, — отчего-то чувствуя внутри достаточно смелости, признался он. Однако смелости было недостаточно, чтобы использовать менее обтекаемые формулировки.       — Усыновишь меня? — поиграл бровями Чонин, внезапно развеселившись. Джексон видел — это нервное.       — Нет, — он с улыбкой покачал головой. — Я о другом думаю.       — О чём? — весело поинтересовался Чонин. Джексон не смог сдержать расползающуюся улыбку. Он ждал именно такого вопроса, потому что его можно выкрутить в его любимое русло.        — Сам посмотри, — прошептал он и аккуратно стянул с лица Чонина очки быстрее, чем тот успел возмутиться.       — Но… — Чонин явно хотел сказать что-то против, но был непривыкшим к тому, что человек так настойчиво хочет обнажить перед ним свои мысли. Обычно его Дара если не боялись, то здраво опасались, потому что разглашать нефильтрованное содержимое своей головы никому не хотелось.       Как выяснилось, Джексон отчаянно этого хотел. Чонину оставалось только, приоткрыв рот, смотреть на чужую откровенность.       — Я не буду тебя целовать, — в конце концов пришёл в себя Ян и в довесок покачал головой, но взгляда отвести не смог.       — Совсем?       — Мы решаем судьбу мира, а ты думаешь о поцелуях, — слабо противился он.       — Одно другому не мешает.       — И всё равно не буду, — это звучало уже чётче, уверенней, и Джексон понимал, что дальше одними мыслями уже не обойдёшься. Что-то ему придётся облечь в слова.       — Боишься? — Чонин не отвечал. Джексон сильнее заглянул ему в глаза, хотя мысли прочитать, конечно, не мог. — Вижу, что да. Боишься, что обману. Боишься, что играю. Чего боишься, Чонин? Мои мысли открыты перед тобой. Смотри, ищи ответы, может, и мне объяснишь происходящее, потому что я не уверен, что понимаю.       Чонин смотрел в его глаза и видел в них и липкое волнение, и стылый страх, и волну тёплого сияющего трепета, разрядом передавшегося и ему самому, оставаясь дрожью на кончиках его пальцев. И он видел каждую мысль, которая мелькала в сознании мужчины, каждую, включая восхищение его сияющими глазами, и мысли о красивых, чуть подрагивающих пальцах рук (Чонин поспешил сжать их в кулак), и то самое желание защитить, прижать к себе, укрыть, спрятать. И та самая громкая, пульсирующая мысль: поцеловать.       Чонин колебался. Игры с огнём ему никогда не нравились. А Джексон в его представлении протягивал ему руку прямо из эпицентра пляшущего пламени.       Но эта мысль настолько громкая, настолько отчаянная, что сопротивляться сил не было. Ему ничего не стоит поцеловать Джексона, нет, это желание бьётся и внутри него самого. Но это будет согласием. Ответом. Это может обернуться ошибкой, сожалением, слезами из-за разбитого сердца.       «На самом деле, — пронеслось в голове голосом Минхо, — человеку нужно меньше минуты, чтобы влюбиться. Анимаги, в отличие от людей, понимают это в ту же минуту. Вам требуется намного больше времени. Так что, Нини, если когда-нибудь будешь бояться влюбиться, знай, скорее всего, это уже давно произошло, а ты на данный момент на стадии отрицания».       Чонин моргнул и посмотрел на Джексона более осмысленным взглядом. Он умён, красив и заботлив. Он привлекает. К нему тянет так, будто внутри зашит магнит. И он достаточно уверенный и в то же время тактичный, чтобы открыть ему свои желания и позволить решить самому.       «Всё уже давно произошло», — эхо голосом Минхо.       И Чонин жмурится до крапинок перед глазами, чтобы потом решительно взглянуть на спокойного, ожидающего ответа мужчину. И Чонин набирается смелости, как никогда в своей жизни, и перекидывает ногу через ноги Джексона, оторопевшего от такой прыти.       — Это «да»? — осторожно спрашивает он.       Чонин зарывается пальцами в тёмные волосы, влажно целует его нижнюю губу и выдыхает короткое «да», после чего руки мужчины мгновенно обнимают его, притягивая ближе, а пальцы зеркально зарываются в волосах, сжимая те у корней до тихого стона.       — Ты не пожалеешь, — обещает Джексон и вновь возвращается к медленному, тягучему, как жидкая карамель, поцелую.

***

      Джексона не удивляет намерение Чонина сопровождать его в поездке в Смеральдо. И неважно, кроется причина в его социальной ответственности или в случившемся накануне ночью. Он точно не будет против его компании.       А вот инициатива Хёнджина и Феликса его удивила. Если быть точнее: инициатива Хёнджина удивила его и Феликса. Хван заявил, что хочет поехать с ними, чтобы зайти домой, на пару часов буквально, а потом они вернутся к Джексону и вместе отправятся обратно, потому что поездка планировалась однодневной.       Феликс, кажется, в восторге не был и сути не понимал, но сказал, что поедет с Хёнджином.       А вот Джексон хотел отказать, но один взгляд Чонина говорил: не стоит. О происходящем в мире дети не знают, ничего не подозревают, а отказом он может спровоцировать вопрос — почему. Скрепя сердце Джексон согласился, хотя предчувствие чего-то плохого вопило не делать этого.        О причинах поездки Хёнджин и Феликс смогли поговорить, только когда Ван отослал их собирать вещи, да поживее.       — Эм, у Минхо скоро день рождения, я хочу купить ему что-нибудь, но на учёбу я обычно практически не беру денег, они наличными лежат дома, — как-то неловко признался Хёнджин, избегая зрительного контакта с сиреной.       — Не проблема, я оплачу, — тут же пришёл к решению Феликс и схватил Хёнджина за руку, чтобы потащить к выходу и сказать, что они никуда не едут. Но тот упорно стоял на месте.       — Нет, я имею в виду…       Хёнджин застопорился, взгляд его стал будто бы стеклянным, а лицо и вовсе потеряло какие-либо эмоции. Его губы смыкались и раскрывались, он силился что-то сказать, но, кажется, никак не мог подобрать слов.       — Я хочу, чтобы мы туда съездили, — в конце концов твёрдо сказал он.       И, на удивление, Феликсу этого оказалось достаточно, чтобы больше не сопротивляться поездке. По суматошному блеску в глазах было ясно — Хёнджину это почему-то очень важно. Значит, важно и Феликсу.

***

      Во время долгой поездки Хёнджин был неразговорчивым и мрачно задумчивым, губы его извечно сохли, и потому он то и дело смачивал их языком, пока раздражённый его странным поведением Феликс сам не достал из кармана вейлы гигиеничку и не увлажнил его блядские губы.       Не то чтобы его раздражал сам Хёнджин, вовсе нет, это скорее было волнение на пике нервозности, потому что… Потому что после его выходки в душе они почти не разговаривали, но и порознь не расходились. Это было очень странное молчаливое взаимодействие.       Однако на каком-то ментальном уровне он понимал причину молчания Хёнджина. Та, озвученная в душе мысль… Нет, даже сам факт того, что Хёнджин допустил мысль о том, что он, Феликс, способен на насилие. На насилие в отношении Хёнджина… Это не укладывалось в голове.       Ему было обидно из-за этого, но вместе с тем он понимал, что ситуация к той мысли располагала. Усугубляло и то, что они не обговаривали, как далеко могут заходить в своих играх в подчинение.       А Хёнджин, наверное… Феликс украдкой взглянул на него, но, впрочем, мог бы сделать это и открыто, потому что по его отсутствующему взгляду было понятно — он где-то глубоко в своих мыслях.       Так вот, Хёнджин, наверное, чувствует вину за те слова.       И, возможно, разделяет мысль о том, что они, оказывается, всё ещё слишком мало друг друга знают.       Джексона же подобное молчание двух жвачек может и насторожило поначалу, но затем он успокоился. Те были настолько заняты своими мыслями, что не замечали слишком блеклых улиц города, которые казались слишком неестественными без вечно работающих билбордов. Чонин рядом тоже выдохнул, когда они миновали пределы города.

***

      В какой-то момент Феликс заснул на плече Хёнджина. Тот тоже прикорнул, склонив свою голову на его.       Варварски разбудил их Чонин, хмуро говорящий, что они уже на месте. Где это мифическое «на месте», Феликс знать не знал, потому что кругом были сумерки и деревья. Впрочем, это был явный признак того, что они где-то около академии.       И готов он был к тому, что Ян сейчас найдёт извилистую, только ему известную тропинку и поведёт их всех по лесу, как мама утка. Но нет, Чонин дошёл до какого-то дерева, простукал его, а потом несколько минут просто стоял, прислонившись ладонью к его стволу.       И тут под изумлённым взглядом Феликса и Джексона корни дерева пришли в движение, бугрясь и расходясь в стороны, образуя по центру ход, который вёл в пугающую темноту.       — Та-дам! — весело представил своё творение Чонин, но, взглянув на лица Джексона и Феликса, на которых читалось явное сомнение, громко ойкнул.       Чонин запустил руку внутрь того самого хода, хмурясь, прощупал его пальцами, а потом его взгляд загорелся от находки. Как и тёмный туннель, который мгновенно стал освещаться тусклым жёлтым светом.       Феликс осторожно заглянул внутрь. Было похоже на нору, прорытую огромным червём — такая же странно круглая. И освещалась она уже виденными ранее маленькими камушками.       — И нам… надо туда? — с сомнением тянул Джексон, очевидно, не испытывающий восторгов от перспективы оказаться в глубокой тёмной норе. Молчаливый Чжочэн, хмыкнув, наоборот поспешил спуститься туда и уже спустя пару метров пропал из вида. Чонин, на удивление Хёнджина и Феликса, переплёл пальцы с Джексоном и легонько потянул его внутрь.       И Ван пошёл за ним. Без вопросов и возмущений.       И ведь правду говорят, влюблённый волк уже не хищник.       Феликса эта картина приободрила и осчастливила. Что бы там ни происходило между этими двумя, оно идёт им на пользу. Это невооружённым глазом видно.       А тем временем снаружи остались только Феликс и Хёнджин.       — Подземный ход намного безопаснее, — тихо пояснил Хёнджин и ненавязчиво, будто опасаясь отказа, тронул руку Феликса. Просил разрешения взяться за руки.       Это только убедило Феликса в том, что вейла чувствует вину перед ним.       С улыбкой он тоже переплёл пальцы. Крепко. Не знал, что показывает этим, но надеялся, что Хёнджин считает это как что-то очень положительное.       — Ход ведёт в академию и в наш город, — продолжил пояснения он, аккуратно спускаясь под землю.       — И… как не запутаться, куда идти, раз путь разветвляется?       Хёнджин остановился, чтобы стянуть перчатку с руки и коснуться ладонью стены. Феликс сначала не понял, что это за прилив любви к природе, а потом как понял. Сначала Чонин, а теперь и Хёнджин делились с этим деревом энергией, чтобы оно приводило свои корни в движение. Догадка оказалась верна: зашумев, корни вернулись в своё изначальное положение, погрузив туннель почти в полный мрак.       Неожиданно Феликс порадовался тому, что у него нет клаустрофобии.       — Кристаллы разных цветов. Жёлтые ведут в город, а голубые — к Смеральдо, — отряхнув руки и надев обратно перчатку, Хёнджин первым делом снова взял Феликса за руку.       — У вас отдельный город? — подслеповато щурясь в полутьме, рассеянно спросил он. До этого момента он не особенно задумывался над тем, где жили люди с Даром. Хотя, Чанбин, кажется, в первый день знакомства упоминал, что все дети в академии знакомы друг с другом с детства.       — Сложно это так назвать, поселение скорее. Когда-то давно нам сказали, что «желательно» всем жить в одном месте. Особенно семьям с несовершеннолетними детьми. Для контроля.       — И прям все-все тут живут? — с сомнением протянул Феликс, вполне чётко помня Чонгука, который несколько лет кряду обучал мелкие версии его и Джисона.       — Нет, есть те, кто находит работу в других городах и переезжает. Однако для этого нужна обязательная регистрация. За ними пристально следят. За нами здесь не так.       — Да у вас на всё регистрация и слежка, — недовольно скривился Феликс. Он бы сдох так жить.       — Когда живёшь так с рождения, как-то и не особо напрягает, — бегло улыбнулся Хёнджин. — К тому же, как видишь, мы находим лазейки.       — Про эти ходы никто не знает?       — Они и создавались для того, чтобы быть короткими и тайными. Про нижние этажи академии им тоже неизвестно.       И всё же это впечатляло. Феликс помнил те самые нижние этажи, но видел далеко не весь их масштаб. Наверняка там смогут укрыться все Одарённые в случае чего.       — И долго нам идти? — спросил он, отвлекаясь от опасной траектории мысли.       — Где-то час. О чём поговорим? — с улыбкой в голосе ответил Хёнджин.       — Какие анекдоты ты знаешь?       — Заходят как-то в бар, — начинает Феликс, а Хёнджин уже смеётся.

***

      Оказывается, за припоминанием самых тупых анекдотов время проходит достаточно быстро. Хёнджин будто бы отрёкся от своих тяжёлых мыслей и вернулся обратно в жизнь, сюда, к Феликсу. И в эти минуты он был таким беззаботным и сияющим, что своим переливчатым смехом и искрящимися голубыми глазами освещал путь куда действенней тусклых кристаллов.       В какой-то момент перед ними оказалась развилка, на которой Хёнджин ненадолго завис, а Феликс едва не раскрутил драму о том, что они потерялись в норе гигантского червя.       Но, оказывается, он всего-навсего выбирал ход, который будет наиболее близким к его дому. В конце концов свернули вправо и вернулись к анекдотам.       Когда вынырнули из норы (Феликс почти перекрестился, потому что то и дело визуализировал позади них появление огромного клыкастого червя, который бесславно их сожрёт), уже смеркалось. Едва Феликс успел оглядеться и охватить взглядом десяток аккуратных загородных домов достаточно больших размеров, как Хёнджин цапнул его за шиворот и уволок в какой-то подлесок.       — А вы тут неплохо живёте, — успел прокомментировать он.       — Часто в домах живут поколениями, поэтому небольшим одноэтажным домиком ты не отделаешься, — пожал плечами Хёнджин, петляя между деревьев. — К тому же, многие из нас очень сильно облегчают жизнь государству. Так оно говорит нам «спасибо».       — Сомнительная благодарность, — скривился Феликс. Для него тотальный контроль всё же был перевешивающим минусом.       — Согласен, — хмыкнул Хёнджин и спустя пару метров вывел его к большому светлому дому.       Феликс едва не открыл рот от восхищения. Он был даже больше дома Джексона!       — Благодарность за сотрудничество с учёными, — невесело прокомментировал Хван.       Смысл до Феликса дошёл не сразу.       — Мы с отцом и Йеджи достаточно регулярно ходим на «обследования». Ту историю с Чан Вонён помнишь? — Феликс тихо угукнул. — Для них она была научным прорывом. Хотя это был просто фееричный обман с нашей стороны.       — Что ты имеешь в виду?       — Мы изначально видели, что она была ребёнком с Даром. Очень слабенькая вейла, но она ей была. А они подумали, что подселили ей ген Дара.       — Я думал, что ты не знаешь об этой истории, — прошептал Феликс. — Когда… мой дядя рассказывал об этом, ты выглядел удивлённым.       — Иногда приходится играть и утаивать что-то даже от своих, — твёрдо произнёс Хёнджин. — Отец сказал мне никогда не показывать своего знания об этом. Я не настолько глуп, чтобы ослушаться его в этом.       — Сейчас говоришь, потому что это уже всем известно и Вонён мертва?       — В том числе, — кивнул он. — Но по большей части потому, что я доверяю тебе. И хочу доверить тебе всё.       Феликс замирает на месте.       — И я сделаю всё, чтобы оправдать его. И я тоже…       — Ты уже, — мягко прервал его Хенджин. — Ты привёл меня в свой дом. Поверь, я правда понимаю, сколько это для тебя значит. Я сам чувствовал это тогда, в лесу.       Феликс не нашёлся с ответом. Ему, честно говоря, впервые за много лет захотелось плакать. Потому что силу того клокочащего чувства внутри можно было утихомирить или рыданиями, или криком на весь лес.       Но, на удивление, хватало и простого держания за руки с Хёнджином. Он был хозяином этого чувства, и, кажется, только он и мог управлять им.       Его снова мягко потянули, на этот раз к дверям дома. Но уверенность Хёнджина внезапно куда-то испарилась, и он напряжённо замер на долгие несколько секунд. Феликс аккуратно сжал его плечо и несмелым шёпотом спросил:       — Может, не?..       Хёнджин покачал головой прежде, чем Феликс успел закончить.       — Нет, просто… пожалуйста, будь готов к тому, что это будет не самый приятный визит.       Феликс ободряюще улыбнулся ему и нежно заправил прядь светлых волос за ухо. Хёнджин адресовал ему долгий ласковый взгляд небесно-голубых глаз и на одной только несчастной силе воли открыл дверь.       Дом и снаружи выглядел большим и светлым, а внутри казался ещё светлее и больше. Феликс окинул гостиную беглым взглядом и прикинул: если из середины убрать огромный светлый диван и кресла, то здесь вполне можно устроить бал. Виднеющаяся лестница с витыми перилами по антуражу тоже подходила — по-королевски широкая, с красным ковром.       Феликс едва не присвистнул, когда бросил взгляд на люстру. Всем люстрам люстра.       На его языке зависли слова о том, что Хёнджин живёт во дворце, потому что, стрельнув взглядом влево, он наткнулся на цепкий, недоброжелательный взгляд тёмных глаз. Феликс непонимающе моргнул. Он уже успел отвыкнуть от такого проявления злости к своей персоне. Разбаловала его мирная жизнь.       Женщина была невысокого роста, с тёмными волосами и глазами. На ней было красиво струящееся шёлковое платье с широкими рукавами, ткань которых на мгновение воздушно взлетела, когда она скрестила руки на груди.       И Феликс знал — он ничего дурного не сделал и вообще в первый раз её видит, но ругать его сейчас будут.       О, лучше бы это была ругань. К услышанному он готов не был.       — Явился? — с ядовитым смешком спросила она, глядя на притихшего Хёнджина. — Жаль. Я надеялась, ты помер где-нибудь.       — Здравствуй, мама, — прилежно склонил голову Хёнджин. Феликс, будучи шокированным радушным приёмом, на автомате повторил движение за вейлой.       — А это ещё кто? — скривившись, будто увидела что-то мерзкое, она кивнула на застывшего Феликса. — Ещё один ненормальный?       Её красивое лицо мгновенно исказила злобная гримаса, и казалась она теперь не женщиной вовсе, а каким-то мифическим злобным существом, вроде мегеры. Феликс ожидал подвоха в виде превращения этой женщины в какой-нибудь страшный гибрид монстра и человека. К счастью, трансформаций пока не наблюдалось.       — Это Феликс, он обычный человек, — спокойно проговорил Хёнджин.       Её озлобленный взгляд на мгновение смягчился, но только для того, чтобы надеть на её лицо маску надменности и злорадности. Стуча каблуками, она подошла к Феликсу и, звякнув браслетами на запястье, сжала его лицо пальцами так, что длинные ногти впились в кожу щёк.       — Какая хорошенькая у тебя игрушка, сынок, — медовым голосом протянула она, с натянутой улыбкой шлёпая опешившего Феликса по щекам. Затем она повернулась к Хёнджину и так же наигранно продолжила. — Ну вот, сынок, встал на верную дорожку. А то всё детство слёзно заверял, что не такой, как твой отец. Болтал что-то про то, что всю жизнь будешь один, глупышка.       Она расхохоталась высоко и визгливо и, отойдя на пару шагов, приглашающим жестом указала на лестницу, из-за чего воздушные рукава её платья подлетели, а браслеты на руке снова звякнули.       — О-о, — отсмеявшись, она утёрла невидимые слезы с уголков глаз, — теперь я даже рада, что ты не помер, Хёнджин-а. Давайте, голубки, вперёд. Постарайся, сынок, вскружи ему голову, очаруй его, сломай его волю.       Её речь снова прервалась на визгливый смех, который стих, как только она села на диван и стянула со стеклянного столика какой-то журнал.       — Мне будет отрадно понаблюдать за своей участью на другом человеке. Мы подружимся, Феликс!       Феликс всё это время находился настолько в состоянии ахуя, что очнулся только тогда, когда Хёнджин потянул его за руку на второй этаж, где они, вильнув по нескольким коридорам, быстро дошли до нужной двери.

***

Твой мир, мой мир… Твой мир — мой.

      Весь этот короткий путь до комнаты Феликс пребывал в закономерном состоянии ахуя. Он был настолько сильный, что сирена поверить не мог в то, что так просто застыл столбом и позволил кому-то притронуться к себе.       Он поморщился и незаметно коснулся щеки. Казалось, там остались следы от впившихся ногтей. Хотелось вернуться вниз и… и…       И ничего не сделать. Это женщина. К тому же, кажется, не совсем в себе. К тому же мать Хёнджина. И раз парень спокоен к подобному поведению, значит, и Феликс должен. Верно же?       — У вас с Йеджи одна комната? — чтобы отвлечь и себя, и Хёнджина, осторожно поинтересовался Феликс, когда переступил порог комнаты.       Он принялся осматривать убранство кругом, на самом же деле просто восстанавливал дыхание, чтобы успокоить зарождающуюся ярость.       Одна половина была лаконичной: полностью светлая, включающая только редкие цветовые элементы вроде бирюзовых подушек на кровати. Книги в шкафу стояли по размеру, корешок к корешку, Феликс даже грешным делом подумал, что Хёнджин выбирал их не по содержанию, а по размеру — чтобы выглядело красиво. Внимание привлёк мольберт, но холст на нём был абсолютно чист. Ничего лишнего. Комната из-за её лаконичности и аккуратности казалась Феликсу какой-то пустой.       А вот пространство Йеджи через перегородку пестрело цветами от нежно-розового и лилового до насыщенно-фиолетового. По стенам были развешаны плакаты, на пробковой доске виднелось множество фотографий и записок, которые девушка оставляла, видимо, сама себе. На неровно застеленной кровати до сих пор лежала пижама, не кинутая, а небрежно положенная. Было ощущение, что Йеджи прямо сейчас где-то тут — комната была полностью пропитана ею.       — Да, мне было тревожно знать, что она за дверью, — словно сглатывая ком, признался Хёнджин.       Ему тяжело. Феликс отчётливо чувствовал это. Тяжело делиться, тяжело открыться, но он отчаянно пытался это сделать. Отчаянно хотел этого.       — Ей угрожала опасность? — осторожно спросил Ли. Говорить о сокровенном ощущалось ходьбой по минному полю.       Хёнджин сглотнул и кивнул.       — Мама била её, когда она была совсем маленькой, — Хёнджин опустил глаза и взял в руки оставленную сестрой пижаму, чтобы аккуратно сложить её. — Пыталась даже сдать её куда-нибудь или продать. Я пытался защищать её, подставлялся под горячую руку сам. Но, сам понимаешь, тяжело уберечь от всего.       В голове Феликса это никак не укладывалось.       — Почему? — выдохнул он, не веря, что у той энергичной, весёлой, неунывающей девушки, которую, как ему казалось, он знал достаточно хорошо, было настолько тревожное прошлое. И настоящее.       — Мама ненавидит нас, — пожал плечами Хёнджин и мягко улыбнулся Феликсу. — Не смотри так, мы к этому давно привыкли.       Он смотрел на Хёнджина с неверием не потому, что не мог поверить в это, нет, он пару минут назад убедился в факте ненависти, скорее он был удивлён тем, как спокойно Хёнджин говорит об этом. Будто плёвое дело, будто у всех так.       — Я не понимаю.       «Тебя не понимаю, Джинни. Как ты можешь быть так спокоен?»       И тот, видимо, считал достаточно вопросов в его взгляде.       — Я просто понимаю причины. Отец женился на ней просто потому, что захотел — она была красива. Противиться его Дару она, конечно, не могла. Но когда его нет рядом, её сознание просыпается, и она понимает, что оказалась в золотой клетке. Безвольно вышла замуж, безвольно родила детей и так же безвольно проживёт остаток жизни. Она никогда не сможет уйти. Чары не отпустят её.       Тон Хёнджина был непринуждённым, но Феликс всё равно чувствовал, что история семьи была для него глубокой, всё ещё кровоточащей раной. Но он храбрился, хотел казаться сильным в глазах Феликса.       Ли осторожно коснулся его руки в перчатке и чуть потянул вниз, вынуждая вейлу вместе с ним присесть на краешек кровати Йеджи.       — Ты винишь отца? — Феликс решил копнуть в эту тему дальше, понимая, что она болезненная, но также понимая и то, что Хёнджин сам хотел поделиться этим. Сгладить углы сирена мог только заботливым тоном.       — Не виню, — выдохнул он. — Я могу и его понять: он хотел продолжить род, что и сделал. Он неплохой отец. Ему не плевать на нас. Он… пытается заботиться, но уровень его эмпатии… я бы назвал его критически низким.       Хёнджин, не поднимая глаз, разглядывал их переплетённые пальцы. За последние дни такой контакт стал настолько привычным, что обоим начало казаться, будто они держатся за руки уже многие годы, а не считаные дни.       — И маму не виню. Злюсь, возможно, ненавижу её временами, но не виню. Понимаю, почему она такая.       У Феликса в глазах защипало. С этими словами образ Хёнджина в его сознании стал сразу на несколько ступеней выше. Он никогда не думал о том, насколько Хёнджин добрый.       Но как такая доброта могла расцвести на почве ненависти?       — Ты чего? — рука в перчатке тут же подцепила подбородок Феликса, который наклоном головы собирался скрыть появившуюся влагу во взгляде.       — Я виню, — дрожащим голосом поделился Феликс. — Свою маму виню. И твою теперь тоже.       Без лишних слов Хёнджин притянул сирену в тёплые объятия. Феликс за недолгое время их близкого контакта успел искренне полюбить запах его парфюма — лёгкий, с ощутимыми морскими нотами. Удивительно, как даже на уровне любви к запахам они совпадали.       Находясь в тёплом коконе хёнджиновых объятий, Феликс ощутил, что чувства постепенно вылезали из тёмных углов сердца и кружили ему голову. Впервые он ощутил что-то невероятное, сильное настолько, что дышать получалось через раз, а тело атаковала внутренняя дрожь.       — Я родился немым, — самая главная тайна и самое болезненное воспоминание сорвалось с его губ слишком легко. Он не думал, что когда-то признается в этом, не хотел, желал забыть.       Но объятия Хёнджина были настолько безопасным местом, что глубокие старые раны казались лёгкими царапинками.       А вот Хёнджин подобного не ожидал. Он напряжённо замер, но ни на секунду не прекращал поглаживать плечи Феликса.       — Но… как?       — Не знаю. Я просто не говорил с рождения. Не мог. А потом появились Чонгук и Джисон, — ёрзая щекой по груди, Феликс подсознательно пытался стать к Хёнджину ближе, слиться в одно целое. — Они спасли меня тогда. Впоследствии Джисон стал моим первым другом, а Чонгук — наставником. Добрым, мудрым, любимым. И моими первыми словами были их имена. И слова любви.       Хёнджин сначала зарылся рукой в волосы Феликса, а затем и вовсе уткнулся в макушку носом, размеренно вдыхая аромат его волос.       — Это так похоже на тебя, — горячее дыхание Хёнджина приятным теплом опалило кожу головы. — Любить. За твоей колючей оболочкой так много любви…       — Не обеляй меня, — довольно резко прервал его Феликс. — Я убивал. Много и по своему желанию.       — Ты ж мой грозный, — со смешком Хёнджин поцеловал его волосы, с улыбкой отмечая, как недовольно Феликс задышал. — И я знаю. И рад, что жизнь не сделала нас врагами.       — Кажется, мы враги только по позициям в сексе, — хмыкнул Феликс, а потом хлопнул вейлу по руке. — У нас разве не серьёзный разговор?       — Серьёзный, — знал бы Хван, как сильно сбивает его тёплое дыхание. — Спасибо тебе. За доверие и искренность.       — И тебе, — тяжело выдохнул Феликс. — Теперь я, кажется, понимаю, почему ты тогда сказал, что всю жизнь будешь один. Из-за матери?       — Да. Я не хочу когда-нибудь создать такого же человека. И растить своих детей в смеси из безразличия и ненависти.       — Даже если бы не было меня, — Феликс громко сглотнул на этих словах, даже будучи гипотетическими, они приносили боль, — я уверен, ты бы нашёл того, кто тебя полюбит.       — Меня нельзя полюбить, это всегда… — оборвав сам себя, Хёнджин ощутимо напрягся. — Ты… сказал это как пример, да?       Феликс нехотя выпутался из его объятий. Слишком необходимо было видеть эти глаза.       — Нет. То есть, эм-м, я не уверен, но… — и снова как в прошлый раз. Феликс чувствует много, а сказать ничего не может. — Я не готов обличить это в слова. Но это больше нашего «давай попробуем». Больше симпатии.       Феликс порывисто выдохнул и обхватил руками горящее лицо Хёнджина.       — Я хочу защитить тебя. Хочу, чтобы ты никогда больше не возвращался сюда, — голос ощутимо задрожал, а в горле встал противный ком, но Феликс упрямо продолжил. — Пожалуйста, пообещай, что мы сделаем всё, чтобы остаться вместе. И… просто… просто останься со мной, ладно? Не уходи…       Ровной дорожкой слеза скатилась по щеке Хёнджина. А его глаза стали такого чистого лазурного цвета, что Феликс и без слов видел в них ответ — они умели говорить цветом.       — Обещаю, обещаю, обещаю, — словно мантру повторял Хёнджин шумным шёпотом. — Я не оставлю тебя, только и ты не уходи.       Феликс почувствовал влагу на ресницах и сморгнул её, а мгновение спустя Хёнджин стёр мокрый след мягкой тканью перчатки. И вмиг стал находиться так желанно близко, что Феликс без раздумий подался вперёд.       И тихое, едва различимое, словно мираж, «и я тебя», сказанное губы в губы, закреплённое одним на двоих дыханием, стало для них обещанием.

***

      И всё же было что-то особенное в этих долгих, нежных, пронизанных невысказанными чувствами поцелуях, которые в этот раз нашли своё пристанище в столь пропитанном ненавистью доме. Феликсу нравилось думать, что этот миг наполнил комнату новым, приятным и тёплым воспоминанием. А ещё надеялся, что если Хёнджин всё-таки ещё раз окажется здесь, то среди всей чернухи негативных воспоминаний вытащит именно этот момент.       И будет счастлив.       Он так чертовски сильно хотел, чтобы Хёнджин был счастливым, что внутри всё бурлило и закипало от жажды сделать хоть что-то немедленно.       Положить к ногам Хёнджина мир, например.       Ну это так, для разогрева.       — Хёнджин, — тихо позвал он парня, который сейчас маленьким ключом отпирал шкаф, и тот сразу же обернулся через плечо, — ты мой выбор. И никогда не смей думать, что на меня влияли твои чары.       Тот ласково улыбнулся в ответ.       — Конечно, мы вроде уже выяснили, что твою волю не так-то легко сломить.       Феликс бегло улыбнулся. Однако Хёнджин продолжал чувствовать исходящую от него нервозность и подошёл ближе, в конце концов опустившись на пол рядом с кроватью и обняв колени Феликса руками.       Руки сирены тут же оказались в его волосах, привычно массируя кожу головы. Сидеть спокойно было тяжело. Внутренняя дрожь нервировала.       — Что тебя беспокоит? Давай не будем таить, — аккуратно предложил он.       — Прости меня за ту выходку в ванной. Я напугал тебя.       — Я не злюсь. И ты меня прости. За то, что я позволил себе подумать о тебе так, — раскаяние пропитало его голос.       Феликс перебирал его светлые волосы и с улыбкой отзеркаливал «я не злюсь». Сейчас стало намного легче.       Однако…       — Я не буду больше использовать на тебе Дар. Колдовства между нами и без того хватает, — прозвучало твёрдо, как он и хотел.       — Хотел бы я сказать то же самое, — с тяжёлым вздохом сказал Хёнджин, а затем приподнялся. — Но обещаю, я найду выход. Если Сонхва и Хонджун уживаются, то и мы тоже сможем.       Хёнджин ласково, совершенно по-кошачьи потёрся щекой о феликсову острую коленку, а сам Феликс склонился к нему ближе, оставляя на волосах долгий поцелуй. Шторм чувств внутри потихоньку сходит на нет, однако это совсем не значит, что этот безбрежный океан чувств к Хван Хёнджину останется спокойным надолго.

***

      Вечер стал уже совсем холодным, однако морозный воздух, предвещающий скорый приход зимы, бодрил, прочищал голову и прогонял неприятный осадок от обид. Их больше нет. Ни тайн, ни обид. Они люди, и они умеют разговаривать.       — Дойдём до Рюджин, а потом вернёмся в замок? — предложил Хёнджин. Феликс с готовностью кивнул. Из дома Хван взял достаточно денег ещё и для сестры, прикинув в голове, что в скором времени день рождения у Уёна, а она точно захочет как следует поздравить друга.       — Ты позвони сразу, вдруг они не у Рюджин, — покорно следуя за вейлой, посоветовал Феликс и едва не вмазался в спину остановившегося Хёнджина.       Пробормотав «точно», он вытянул из кармана пальто телефон и быстро набрал контакт сестры. Но чем дальше шли гудки, тем хмурее становился Хёнджин. Он сбросил звонок и попытался ещё раз. И ещё. И ещё. Без ответа.       — Она может не услышать? — тихо спросил Феликс, хотя и у самого уже закралось плохое предчувствие.       — Может, — коротко ответил Хёнджин и набрал номер ещё раз.       Снова без ответа.       — Позвони Рюджин? — предлагает Феликс, уже вставший вплотную к своему парню в надежде, что прикосновения принесут ему хотя бы тень спокойствия.       — Уже набираю.       Однако короткий диалог с Рюджин, которая взяла трубку сразу же, после первого гудка, насторожил ещё больше. Та сказала, что Йеджи ушла от неё по той же причине, что и Хёнджин — взять денег из отчего дома. И дома её Рю ждала не так скоро, потому что Йеджи собиралась ещё зайти к Уёну по дороге.       Закономерно Хёнджин позвонил и ему. Но к нему вейла не заходила.       — Ты отдал ей мою серьгу? — тут же спросил Феликс. И глаза Хёнджина на мгновение просияли. Ту самую серьгу, по которой его отыскал Джисон, Феликс лично передал Хёнджину, чтобы тот отдал сестре. По инициативе Сынмина, кстати, который в последний день, когда они виделись, брёл, хватаясь за голову, видимо, от сильной боли, и только тыкнул Феликсу в ухо, прошипел отдать украшение Йеджи и прошаркал восвояси.       С человеком, который видит будущее, Феликс решил не спорить. Наверное, ему виднее.       И что ж, наверное, это должно было насторожить ещё тогда.       Потому что сейчас они с Хёнджином смотрят на геолокацию Йеджи, которая находится в паре километров от них, в пустом пространстве, потому что здешние сооружения на картах никак не отражались.       И судя по тому, как с каждой секундой мрачнело лицо Хёнджина, ничего хорошего ждать не стоило.       — Что там? — кивнул Феликс на точку на карте.       — Пиздец там, — коротко обозначил Хёнджин, и у Феликса не было ни единой причины ему не верить.       — Опасно?       — Чрезвычайно.       Хёнджин уже пошёл в только ему известном направлении, а вот Феликс, наоборот, застыл. Волнение за подругу кружило голову, но идти куда-то, где чрезвычайно опасно, без подмоги и плана — ход мыслей суицидников. И Хёнджина, очевидно.       Шестерёнки со скрипом крутились в голове Феликса. Первая мысль — Джексон. Но нет, он не сможет дозвониться до тех, кто в замке — сигнал там не ловит из-за большой концентрации магической энергии. Судя по спешке Хёнджина, на счету каждая минута.       Феликс быстро догнал Хвана и придержал его за рукав пальто.       — Способность Рюджин — телепортация, верно? — Хёнджин в ответ медленно кивнул. — Пусть попадёт к остальным и скажет, где мы. А мы пока разведаем обстановку.       — Да… — потерянно согласился он, — да, хорошо, сейчас.       И только когда звонок с Рюджин оказался завершён, Феликс осмелился спросить: — И всё-таки куда мы идём?       Хёнджин сначала тяжёлым тёмно-серым взглядом всмотрелся в его лицо, а затем на выдохе сказал:       — В лабораторию.       Феликс понял: пиздец — максимально ёмкое слово для описания всей гаммы чувств.