Очаруй меня (если сможешь)

      Джисон не думал, что кто-то на этой планете способен на такое предательство, какое совершили Джексон и Феликс, оставив его один на один с Минхо.       Нет, Джисон, конечно, немного утрирует, потому что в доме ещё были Ибо и Хоши как минимум, но их присутствие в жизни больного Джисона никак не обозначалось. Ибо только в щель заглядывал, чтобы убедиться, что Хан не помер, и запирался с Хоши в его компьютерной коморке. Либо у них там какие-то государственные тайны, либо они играют в Майнкрафт. Скорее всего второе.       Именно поэтому роль заботливой наседки взял на себя Минхо, не скрывающий своего счастья от этого факта. И что ж, даже игнорировать его было тяжело, потому что и это он использовал для того, чтобы «узнать друг друга получше», и трещал без умолку.       Так Джисон узнал, что Минхо нравятся все представители кошачьих, даже если они не волшебные, и он с ними хорошо ладит. Делился также мыслью, что хотел бы завести себе нескольких котиков, но немного странно, что кот будет воспитывать других котов. Пришёл к выводу, что это скорее родительство, а к детям он пока не готов. Джисон тогда не удержался и хрюкнул от смеха, потому что представил мультяшную семью котов, где Минхо — мама-кошка.       Дальше из этого бесконечного потока сознания узнал, что Минхо боится высоты, обожает готовить и оборачивается в пуму, когда ссорится с Хёнджином — так выглядит более устрашающе.       Пункт о прошлых отношениях он тоже любезно заполнил в этой мысленной анкете. Рассказал, что они были у него только одни — с парнем по имени Сынмин. Но в подробности не вдавался, обозначив только, что они были разные, как кошка с собакой, поэтому в какой-то момент по-подростковому шумно разошлись. Ну и помирились в конце концов, оставшись хорошими знакомыми и опытом друг для друга.       — Ещё я всё чаще думаю о том, что хотел бы побывать в парке аттракционов когда-нибудь, — делился Ли.       — Аттракционы высокие, — пробубнил Джисон, припоминая слова о фобии, а анимаг мгновенно расплылся в улыбке.       — Ага! Ты всё-таки запомнил.       И от улыбки сумрачным, грозящим разразиться штормом вечером стало светло как днём. Джисон поспешно отвернулся.       — Ещё бы не запомнил, ты так усердно мне в уши ссышь, — слабо оправдался он.       — Ты постепенно поддаёшься моему очарованию. Смотри, сейчас у моего горла уже нет ножа — наши отношения медленно прогрессируют, — продолжал Минхо со слышимой в голосе улыбкой.       Его твердолобость начинала выводить из себя. Джисон всё их короткое знакомство только и делал, что нос воротил, и далеко не всегда молча — для профилактики резким словцом он нередко бросался в Минхо. И иногда оно было настолько резким, что становилось даже стыдно.       — А-а-а, в ноже дело, — протянул Джисон и полез под подушку, но Минхо тут же перехватил его руку с поспешным «нет-нет».       Так и замерли, оказавшись слишком близко для их медленно прогрессирующих отношений. Джисон просто застыл от шока. А может и не от шока. Может, глаза Минхо в полутьме всё-таки красиво мерцали.       — Не отталкивай меня, — проникновенно сказал он, а его глаза судорожно прощупывали лицо Джисона. — Я тебе не враг, я не желаю тебе зла. Наоборот. Просто позволь нам узнать друг друга. Я не буду наглеть, обещаю. Но мне будет спокойнее, если ты откажешь мне, зная мою личность, а не из слепого упрямства.       — Я уже отказал тебе, — хладнокровно напомнил ему Джисон, тратя все моральные силы на то, чтобы не вестись на это сияние в глазах. — И не раз.       — Я не могу это принять. По тем же причинам — это было сказано из упрямства. Ты не хочешь дать мне даже шанса… и я по-       — Ты правильно подметил — я не хочу, — пылко перебил его Хан. — И этого достаточно, чтобы ты отвалил. Не хочу иметь ничего общего с красным флагом, который не слышит слова «нет». И, прости Господи, метит меня без моего ведома.       Джисон бы драматично ушёл, хлопнув дверью, но его слабость не располагала к такой выходке. А жаль.       Минхо смотрел на него неотрывно, тяжело и как-то даже обречённо.       — В ином другом случае я бы услышал. И отвалил. Но не с тобой. Я физически не могу, — растягивая и дробя слова, разъяснял он как маленькому ребёнку.       — И что ты мне предлагаешь? Подстроиться под тебя вопреки своим желаниям? Прости, мне на себя не плевать, — с каждым новым своим словом Джисон заводился всё больше, хотя, кажется, и сам толком не понимал своего упрямства.       — Я просто прошу шанс.       И это было сказано таким тоном, что Джисон мгновенно почувствовал себя извергом, кем-то совершенно бессердечным и холодным. Он отвёл взгляд и помолчал немного.       — Хорошо, допустим, я тебе его дам, но решения не поменяю. Что тогда будешь делать со своим «физически не могу»? — Джисон скрестил руки на груди и иронично выгнул бровь.       — Тебе лучше не знать. Но я оставлю, обещаю, — твёрдо сказал Минхо. Что-то в его интонации заверяло — своё слово он сдержит. — Но сомневаюсь, что твоё решение останется таким, — безапелляционно ответил он. И интуитивно Джисон понял — ничего хорошего не произойдёт.       — Так в себе уверен? — Джисон иронично вскинул бровь, сглотнув ком плохого предчувствия.       — Судьба не связывает людей наугад.       Глаза непроизвольно закатились. Джисону была ненавистна мысль, что его жизнь в руках какой-то абстракции. Поэтому для него такое объяснение — пустой звук.       — Судьба — чушь. Абсолютно разные люди не могут быть вместе, — твёрдо сказал Хан.       — Где же мы разные? Я анимаг, а ты, как уже известно, способен говорить с животными и понимать их. Чем тебе не точки соприкосновения?       — Согласен, ты-кот нравишься мне.       — Кошачья сущность — это всё я. Если тебе нравится она, то нравлюсь и я.       Джисон спрятал голову в подушке. С этим человеком невозможно было спорить.       — Мне проще отказать тебе, — в конце концов признался он. — Я не готов в этот момент жизни подпускать к себе новых людей. Произошло слишком много. Я… — он застопорился, не зная, сможет ли сказать эту откровенность, — я лежал в психушке после потери Феликса, попытался убить себя, шатался по лесу несколько недель в слепой надежде найти его. И тут ещё появляешься ты и требуешь от меня что-то.       Если бы Джисон смотрел на Минхо в этот момент, то увидел бы яркое, искреннее и чистое сожаление вперемешку с болью. Минхо так не хотелось, чтобы Джисон страдал.       Однако анимаг сморгнул своё сострадание. Джисон явно не тот человек, которому оно нужно. Ему нужно другое — опора, поддержка, искренность. Испещренному ранами Джисону не нужны слёзные причитания о тяжести его судьбы, ему нужно плечо, на которое он сможет опереться, чтобы идти дальше.       — Не воспринимай меня как обузу. Я ведь не требую от тебя ровным счётом ничего. Ни-че-го, Джисон. Я готов ждать, готов помогать тебе, готов быть другом. Просто позволь мне быть рядом. Тебе ничего от этого не будет.       Ещё ни разу слова этого человека не действовали на Джисона так парализующе, как сейчас. Физически он замер, но внутри сердце как будто сжали. Сожаление и раскаяние поглотили его целиком. И вина лежала на Минхо, который сейчас выглядел, как небезызвестный кот в сапогах из Шрека.       Джисон чертовски сильно любил кота из Шрека, и, кажется, именно эта любовь его сейчас и погубит, потому что…       Потому что…       — Мне сложно впускать в свою жизнь людей. Живущие в этом доме — единственные мои друзья и семья. Больше никого. Я не умею знакомиться, не умею заводить дружбу. И в отношения тоже не умею, — Джисон, произнося всё это, сильно зажмурился, боясь потерять мысль. Слова сейчас текут рекой, и вряд ли он сможет повторить этот поток ещё раз, если запнётся хотя бы на долю секунды. — Поэтому, пожалуйста, используй этот шанс как можно более незаметно. Чтобы я моргнул и не понял, как именно ты стал мне вторым лучшим другом.       И Минхо снова улыбнулся так ослепительно счастливо, что Джисону пришлось напрячь все мышцы лица, чтобы позорно не расплыться в такой же улыбке. Хотя, признаться честно, счастья он не испытывал — только страх и отторжение от необходимости принять в свою жизнь ещё одного человека.       — Не беспокойся, сделаю всё в лучшем виде, — Минхо ещё раз бегло улыбнулся и подоткнул Джисону одеяло. — Хочешь спать?       И Джисон тут же до слёз зевнул, показывая, что да, болезнь всё ещё утомляет. Но, на своё же удивление, оставаться один не хотел.       — Расскажи что-нибудь, — слабо попросил он.       — Что именно? — живо поинтересовался Минхо.       — Не знаю. Что-нибудь о вашей готической школе? Я шёл до неё неделями, а посмотрел только один день, — получилось что-то между сонными и обиженными интонациями.       — О, историй оттуда у меня много, — предостерёг его Минхо.       — Как видишь, я никуда не тороплюсь, — Джисон усмехнулся и похлопал себя через одеяло, которое, кажется, с ним уже срослось.

***

      И историй у Минхо правда оказалось немерено. Наверное, этого следовало ожидать, ведь в одном здании оказываются подростки со сверхспособностями. И у Джисона даже нашлись силы, чтобы заливисто хохотать над той или иной нелепой историей.       Держась за живот, Хан утирал слёзы, вопрошая:       — Боже-е-е, я сейчас умру от смеха.       — Бога, кстати, нет, — неожиданно безапелляционно заявил Минхо.       Джисон замер, а слезинка, которую он не успел стереть, драматично скатилась по его щеке.       — Чего? — прошептал он. — Нет, я не то чтобы верю, но, по-вашему, как тогда появился мир?       — Ну его точно не Бог за семь дней создал, — закатил глаза Минхо.       — Давай, заводи свою шарманку, я внимательно слушаю, — подначивал его Джисон, едва сдерживая смешки от вида Минхо, который для настроя устроился поудобнее в кресле и скрестил ноги лодыжками, положив на колени руки ладонями вверх, пародируя позу для медитаций.       — Сначала была пустая, неупорядоченная космическая энергия. Знаешь, стагнация с резкими всполохами света в вакуумной темноте, — каким-то совершенно другим, низким, серьёзным голосом начал Минхо, будто бы он чтец в аудиокниге.       Хан любил спать под аудиокниги.       — Я уже начинаю засыпать, — прокомментировал Джисон, смачно зевая.       — Это хорошо, — кивнул Минхо с лёгкой улыбкой, и его голос на мгновение стал прежним. И Джисон неожиданно понял, насколько мягко, мурчаще звучит Минхо, когда разговаривает. — Затем энергия начала уплотняться, концентрироваться, создавая ткань материи.       Джисон слышал, как Минхо не может сдержать улыбку в голосе, потому и сам отчего-то улыбался с закрытыми глазами, как глупый детсадовец, который притворяется, что спит, когда воспитатель приходит проверять.       Но затем он снова широко зевнул и, кажется, из-за звона в ушах пропустил что-то.       — Жизнь появилась с первым извержением пламени, с первым взмахом могучего крыла, разрушившего тишину и пустоту первозданного Бытия.       Джисон с трудом приоткрыл один глаз.       — Я в восторге от твоего красноречия, правда. Но если ты продолжишь в том же духе, я вряд ли тебя дослушаю, — недовольно протянул он.       — Окей. В общем, глупо назвать именно этот момент зарождением Жизни. Но это был первый шаг к появлению её настоящей, — кажется, просьба проняла Минхо, раз он стал говорить чуть менее метафорично.       — И вот бесконечные века назад, хотя говорить о Времени нерелевантно, ведь его тогда не существовало… — голос «сказителя» на момент рассуждения пропал, снова став мурчащим. Против воли Джисон насладился этим. — Так вот, именно тогда Великий Дракон железным крылом привёл в движение механизмы застывшего космоса, разрезая стальными перьями вечную обледенелость хаоса, создавая вокруг себя хороводы звёздной пыли, порождая опаляющим дыханием горящие хвосты комет и…       Очевидно, проняло Минхо ненадолго. Но Джисон всё равно проснулся, потому что, во-первых, охуел от красноречия и нагромождения деепричастных оборотов, во-вторых, какой к чёрту Дракон, и как он тут появился?       — Подожди, я нихуя не понял, — прервал его Джисон, а Минхо тут же внимательно посмотрел на него своими чертовски сияющими глазами. — Какой дракон, как он тут появился?       — Я же сказал, он стал порождением концентрированной космической энергии, — словно тупому младшекласснику повторил он.       — Ты ж там про стагнацию затирал, — Джисон запомнил это слово только потому, что потратил изрядное количество мозговых усилий на припоминание его значения.       Минхо закатил глаза.       — Это сравнительная стагнация. По сравнению с нашими временами то время было застоем.       — Застой — значит, что ничего не двигается. Как она концентрировалась? — Джисон аж выпрямился на постели, чтобы показательно сложить руки на груди. Вот он, диванный скептик.       — В комнате сейчас нет ветра, но это не значит, что частицы воздуха не двигаются. Вот тебе и наглядная метафора: сейчас мы живём в ветродуй, а тогда был штиль.       — Ладно, я понял, — нихуя он не понял, но притвориться стоит. — Дракон стал первым живым существом во Вселенной, так?       — Так.       — И он, э-э-э, — Джисон пытался вспомнить информацию из деепричастных оборотов, но пропустил их мимо ушей. Он точно не ценитель литературы. Его максимум — Ибо, зачитывающий матерные загибы. — И он, короче, взлетел и из штиля сделал шторм?       — Можно и так сказать.       — И что он делал дальше? — брови Джисона сами по себе сдвигались всё ближе к переносице, Минхо отфыркивался от одного взгляда на него, видимо, чтобы не засмеяться.       — М, ничего, — беспечно пожал плечами Минхо. — Просто бороздил просторы Вселенной. Он, наверное, любил это бесконечное даже пока ещё не небо, весёлые танцы звёзд и…       — Ага-ага, — Джисон поспешно оборвал очередной приступ поэтичности, — что там дальше, какая завязка?       — Ты сказки вообще не любишь, да? — разочарованно выдохнул Минхо.       — Немного вырос из них.       Хитрая улыбка тут же расползлась по его лицу.       — Покажешь, насколько ты взрослый мальчик?       Джисон ожидаемо скривился и процитировал:       — «Я не буду наглеть». Сказано меньше часа назад. Ты что, кошка, которую покормили, а она опять просит, делая вид, что такого не было?       — Ну так ты и не кормил меня, — теперь выдох уже грустный. Если бы на макушке Минхо были кошачьи уши, то они непременно бы поникли. — Это живодёрство.       — Так что там с драконами? — вернулся к менее раздражающей теме Джисон.       — А потом он на просторах Вселенной встретил ещё одного дракона. С того момента его полёт перестал быть одиноким. И в один день они поняли, что отныне не могут быть порознь, потому сплелись клубком, со временем каменея и превращая свои тела в…       — В планету? — в шоке перебил его Джисон. Минхо довольно кивнул, как учитель, удовлетворённый догадливостью своего ученика.       — А их объединившиеся сердца — ядро планеты, — добавил он.       — Обалдеть, — выдохнул Джисон. — Ты хочешь сказать, что, по легенде, мы живём на драконах?       Минхо недовольно фыркнул.       — В смысле, по легенде? Так и есть. Почему, ты думаешь, только на нашей планете есть жизнь? Потому что сотворённый мир был рождён из сердца.       Джисон зажал рот рукой, не в силах поверить в этот непоколебимый тон Минхо.       — Ты реально в это веришь?       Минхо насупился.       — В смысле — верю? Так и есть. По-твоему, что, мир создал неизвестный чувак за семь дней?       — Горящие дедлайны — неплохое оправдание несовершенности мира, — Джисон в мирном жесте поднял ладони. — Весь креатив был потрачен на хамелеонов и утконосов.       — Ага, а в популяции муравьёв случайно приписали несколько лишних нулей, поэтому пришлось создавать муравьеда.       Джисон щёлкнул пальцами и до боли в щеках улыбнулся.       — Точно! Именно это я и хотел сказать.       — Но твоя версия — туфта, — стоял на своём Ли.       — Сам ты туфта. Твоя версия нисколько не лучше, — продолжал спорить Джисон. — Как тогда зародилась жизнь? Кто был первым?       Минхо смотрел на него взглядом, которым смотрят на трёхлетку-почемучку.       — Из энергии, конечно. Самый первый огненный дракон зажёг солнце, водные драконы наполнили землю влагой, земляные…       — Я понял-понял, четыре стихии, — суматошно перебил его Джисон, сдерживая себя, чтобы не взять Минхо за грудки. — А они типа дети тех двух драконов?       — Ну типа, — Минхо хмыкнул и отодвинулся. Мало ли.       — А люди? Как появились люди? А, нет, стой, подожди, я угадаю: из энергии, да?       — Ты чертовски умён, — хохотнул Минхо. — Всё на этом свете состоит из энергии. К сожалению, именно та, первозданная энергия двух Великих Драконов хранится только в самой земле, и капелька — в нас, в людях с Даром.       — А другие люди? Почему в них нет?       — Не существует неиссякаемых ресурсов. Тем более человек — сосуд вообще очень непрочный. Да, в них нет сверхъестественных сил, но они всё ещё являются детьми той же энергии.       Ненадолго они погрузились в молчание. Джисон судорожно обдумывал информацию, пока что не беря её во внимание как истину, но как сказочная альтернатива она ему нравилась. Минхо же покорно ждал ещё вопросов.       — А те дети-драконы? Почему их сейчас нет? Что с ними стало? — вычленил из вороха мыслей вопрос Джисон.       — Обернулись обратно в свои стихии. М-м, можно сказать, растворились в них, — с лёгкой улыбкой ответил Минхо.       — Это грустно, — уголки губ Джисона опустились. — Ты говорил, что у вас есть маги воды и огня? Они как-то связаны с драконами?       — Я не отвечу тебе. Не знаю. И они сами тоже не знают.       Джисон широко зевнул.       — Какая-то недостоверная версия. Всё на энергии держится… Что вообще такое эта ваша энергия?       Минхо поднялся с кресла и наклонился над замершим Джисоном, но лишь для того, чтобы поправить ему подушку и стряхнуть тёмно-синюю прядь волос со лба.       — Энергию я тебе покажу. Но только когда ты полностью восстановишься и свободно овладеешь Даром, — пообещал он.       — Не пойму, это звучит интимно, потому что это говоришь ты или из-за рассказанной истории, — пробурчал Джисон, почти с носом ускользая под одеяло.       — Ждёшь от меня интима? — поиграл бровями Минхо. Джисон, может, и хотел его ударить, да руку из-под тёплого одеяла высовывать не хотелось. — Я могу устроить его, даже не касаясь тебя, помнишь?       Джисон заметно растерялся.       — Ты сам сказал, что мне нужно восстановиться, — слабо отказался он.       — Я готов быть на воздержании до твоего выздоровления, — с наигранной болью на лице пообещал Минхо. Заодно и сердце рукой сжал, будто это чрезвычайно трудно. — Но дальше… Я взрослый парень, так что ничего личного, ладно?       Джисон ничего не ответил, только накрылся одеялом с головой в надежде, что это спасёт его от этой темы. «Не буду наглеть» — ага, как же.

***

      У Феликса был только один план — не лезть на рожон. Возможно, был один подпункт: посидеть в кустах, затаиться, понаблюдать, подождать подмогу. И этому не суждено было сбыться.       Потому что беспокойство Хёнджина о сестре полностью глушило его инстинкт самосохранения и, кажется, воздушно-капельным передавалось и Феликсу. И когда Хван сорвался к дверям здания, он точно не мог позволить ему пойти в одиночку.       И так они оказались внутри по-настоящему крипового зеркального здания, спрятанного в глуши леса. Ладно дизайн — выебоны простительны, куда сильнее напрягало, конечно, его назначение — лаборатория. Феликс достоверно не знал, какие именно исследования тут проводились, какого характера, какой степени тяжести. Но слово «лаборатория» пускало по его позвоночнику неприятный холодок. Именно оно пугало до трясучки.       И опустошённость. Тихо, как на кладбище.       — Это пиздец как похоже на ебаную ловушку, — шёпотом поделился впечатлениями Феликс, тихонько, на цыпочках идя впритык к Хёнджину по тёмному пустому коридору. Ни черта не видно. Фонарик на телефоне включать страшно — свет обличает.       — Пиздец как согласен, — таким же напряжённым шёпотом отвечает Хёнджин, не отрывая взгляд от тёмной карты на телефоне, где вполне условно рисовалось местонахождение Йеджи. Всего в нескольких метрах от них. Если они на том этаже, конечно.       Быстрым движением Ли достаёт из внутренних карманов парочку стволов, которые всегда «на всякий случай» оказывались у него, стоило только оказаться за пределами дома. Как он же сказал однажды — папочка учил всегда носить с собой пистолет.       На первом тёмном повороте он останавливает Хёнджина и настойчиво всучает ему в руки оружие.       — Пользоваться умеешь?       — Да, — твёрдо отвечает он.       — Только не воспользуешься, — прогремел в темноте скрипучий голос. Феликс и Хёнджин мгновенно обернулись, щёлкая предохранителем на оружии.       Но когда зрение сфокусировалось, растерянность внезапно сковала обоих.       Круглолицый мужчина с высокими залысинами показывается из зыбких теней, держа у горла перепуганной Йеджи скальпель.       Едва Феликс успевает вдохнуть воздух для приказа, как дёргается в сторону от прозвучавшего имени:       — Джексон Ван!       И Феликс наивно ожидает увидеть спасительную фигуру Джексона, но ощущает только чьё-то громоздкое присутствие рядом. А следом — жгучее тепло в районе горла.       — Из банды Вана, ага. Блондин, с яркими веснушками. Убил моего брата полгода назад, — вкрадчиво сообщает ему хриплый голос за спиной. Откуда он там появился…       Но Феликс видит только животный ужас в глазах глядящего на него Хёнджина. А следом — грохот от выскользнувшего из его рук пистолета. Он переводит заторможенный взгляд на Йеджи и видит зеркальный ужас и застывшие слёзы в её глазах.       — Прошу… — вырывается у Хёнджина отчаянное.       — Молодец, что просишь, — сально улыбается тот, что держал Йеджи. — Ты. В обмен на свободу сестры. Если не будешь думать долго, то и этого бедолагу чуть подлатаем. Вдруг пригодится.       Полное непонимание ситуации сменилось для Феликса неприятным осознанием, которое сейчас тёплой бордовой субстанцией стекало вниз по его шее. Он быстро коснулся места, где концентрировалось острое тепло, и едва ли не упал навзничь, когда нащупал края рваной раны.       Шок потихоньку отступал, сменяясь разъедающей острой болью в горле, нещадно расползавшейся по всем клеточкам тела. Феликс непроизвольно сглотнул накопившуюся слюну. От страха. И тут же пожалел о своём решении.       Боль, многократно усиливаясь, сдавливала лёгкие, перекрывала дыхательные пути и не давала возможности нормально дышать. Появившееся шкрябающее першение с каждым судорожным втягиванием обжигающего кислорода всё сильнее ухудшало состояние.       Он пошатнулся, попав в руки к Хёнджину. Тёмные, как сама ночь, глаза так чуждо выглядели на его лице.       — Я согласен. На всё. Только прошу, помогите, — осипшим голосом просил Хёнджин. Нет, молил.       И это так ему не шло. И Феликс хотел сказать ему об этом, но слова застряли в горле, выпуская наружу только хрип и сип.       — Так хорошо просишь, — с довольством в голосе сказал главный и метнул хлёсткий взгляд на человека, ранившего Феликса. — В моих планах не было вредить мальчишке, это личная месть Сокгуна. Поэтому наложите ему жгут, да поаккуратнее.       И Феликса вырвали из рук Хёнджина, но взгляда он не отводил ни на секунду, чувствуя разочарование в себе и что-то бурлящее, можно сказать, клокочущее и рычащее внутри, которое постепенно просыпалось на дне его сердца.       — Йеджи, милая, бегать любишь? — всё тот же скрипучий голос. Девушка быстро-быстро закивала. — Найдёшь и приведёшь вашего Сонхва — мальчик выживет. Если нет… Видит Бог, я был милостив к вам.       И дальше Феликс чувствует только прикосновение иглы, боль от которого была сравнима разве что с укусом комара. Не сравнима с той, что разъедала его тело прямо сейчас.       И с падением в темноту последняя его мысль была незнакомо рокочущей, сильной, оглушающе громкой даже для него самого.       «Я хотел подарить тебе мир».

***

Louder than bombs i break

      Первым начал возвращаться слух, впихивая в мозг обрывки фраз, никак не перерабатываемых утомлённым сознанием.       Но Феликс отчаянно вслушивался в них в слепой надежде, что это мало-мальски вытащит его в реальность.       — …и думаете, на этот раз сработает?       — В камере регулируется влажность и температура. Из-за настроек его тело в максимально возможном стрессовом состоянии. А мозг думает, что он умирает…       Феликс прохрипел нечто неразборчивое, потому что со слухом вернулась и пульсирующая боль, волнами расходящаяся от горла по всему телу, как круги по воде. Он попробовал дёрнуться, но его голова была странно зафиксирована повязкой, а правая рука затекла в ещё более странном приподнятом положении.       — К тому же он боится за пацана, это доводит его тело до пика, — продолжал всё тот же голос. Феликс поморщился. Ассоциативно голос вызывал неприязнь. Или дело в его скрипучести?       — О, ты глянь-ка, наш раненый очнулся, — противно воскликнул второй, а Феликс почувствовал приближение.       — Сокгун сказал, что ты сирена, малыш. Жаль, мы не проверили, — сюсюкал на ухо голос. — Говорить-то теперь ты вряд ли когда-нибудь сможешь.       Запретная тема алым замигала под прикрытыми веками, и Феликс тут же распахнул глаза, сдерживая позорный стон боли от резкой яркости помещения.       Взгляд был замыленным, будто он смотрел на мир сквозь целлофан. Но упорства было не занимать: Феликс изо всех сил пытался проморгаться, чтобы увидеть хоть что-нибудь.       — Надо было и Ким Тэхёну так же глотку порезать до того, как он создал столько проблем, — снова скрипом в уши.       Феликс открыл рот, чтобы съязвить, быстрее, чем до него до конца дошла вся серьёзность. Изо рта вырвался только шелестящий хрип, а горло заныло с новой силой.       Гиенистый смех двух мужчин ощущался гвоздём в гроб.       — Ты неожиданно долго живёшь, малыш, это похвально. Посмотри пока на своего друга, — Феликс не мог слушать тон этого голоса, ему казалось, что с каждым словом ему в уши заливают какую-то зловонную слизь.       Но взгляд сфокусировал.       Ужас мгновенно окатил его ледяной волной. Потому что в комнате, отгороженной стеклом и больше похожей на камеру, он видел Хёнджина. Полуобнажённого Хёнджина на какой-то кушетке. Но страшно не то: его кожа покрылась белыми трещинами с вытекающими из них капельками крови.       — Как приятно смотреть на то, как его собственная мутация его убивает, — Феликс перевёл взгляд на этого скрипучего мужчину и узнал в нём того человека с залысинами, который держал скальпель у горла Йеджи. — Не волнуйся так, малыш, он крепенький, не подохнет. Просто помучается на благо науки. Мы просто должны достичь максимальной концентрации феромонов на его коже. Быть может, они кристаллизуются… Было бы интересно на это посмотреть. Но вряд ли. Наверное, придётся снять с него скальп.       И после этих слов даже собственная боль отступила на второй план, будучи жалкой букашкой по сравнению с той яростью, которую испытывал Феликс в этот момент. Он смотрел на мужчину в белом медицинском халате и представлял, как отлично бы тот захлёбывался кровью и орал от боли, если бы только он, Феликс, мог выпотрошить его гнилое тело. Голыми руками. И пустить на корм свиньям. И долго смотреть, как несчастные животные едят останки этого протухшего до нутра подобия человека.       О, он бы впервые искренне насладился смертью.       Но следом он столкнулся взглядом с Хёнджином, с его побледневшими, тусклыми глазами, которые едва держались полуприкрытыми, но всё равно смотрели только на него.       И Феликс пытается позвать его по имени, судорожно вспоминает все движения его губ, положение языка, нужные для его произношения. Сначала нежное, придыхательное, на самом-самом выдохе — Хён. И затем более звонкое, бойкое и переливчатое, как до боли знакомый смех — Джин.       Хён-Джин.       Хёнджин.       Это так знакомо и просто, ну же.       Но изо рта вместо мелодии его имени вырывается только хрип и сип.       А Хёнджин всё смотрит на него своими бесцветными глазами и будто бы просит не отводить взгляд. И будто бы…       Извиняется.       Феликс не может этого выдержать. Ком из режущей боли, чёрной ярости, отчаянной безысходности и тонны сожаления рос в нём с каждой секундой. Он дышал всё чаще и глубже, хотя это увеличивало боль стократно. Возможно, делал это специально — чтобы не чувствовать ничего, кроме неё.       Но это было невозможно.       Он держался за Хёнджина взглядом и тонул в нескончаемом океане сожаления. Он не смог сказать ему тогда. Не смог. И уже не произнесёт этих слов никогда в жизни.       Он смотрел в глаза человеку, который в одночасье стал родным, которого так сильно хотелось защитить, уберечь, осчастливить, с которым хотелось написать не новую главу своей жизни, а целый новый том, где каждая буква была бы пронизана счастьем и любовью. Смотрел. Смотрел, смаргивая горячие от безнадёги слёзы. Это всё, что он мог.       Разве должно всё закончиться так? Разве несколько дней совместного счастья — то, что им было уготовано коварной судьбой? Разве Хёнджин не достоин услышать ещё миллионы слов о любви? Знает ли он вообще о том, как сильно Феликс его любит?       И он смотрел в глаза своей любви сквозь стекло камеры и мысленно повторял бесконечное.       Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.       И с каждым мысленным признанием внутри что-то надламывалось, трескалось, крошилось. И чем увереннее и сильнее становился его внутренний голос, тем ощутимее вибрировал рокот где-то внутри. Казалось, что-то доселе невиданное просыпалось в нём, приводясь в движение с каждой новой мыслью о любви.       И когда глаза Хёнджина закатываются и он теряет сознание, а на скуле открывается новая трещина, пустившая по бледной коже кровавый ручеёк, Феликс мысленно вопит о своей любви, чувствуя как разрывается внутри сердце, расплёскивая океан невысказанных чувств, топя и его самого в нём.       Боль пронзила тело внезапно, будто его бросили на острый штырь, и он бы завопил, но даже этого сделать не мог. Он бросил всего один расфокусированный взгляд на свою руку, чтобы заметить уже знакомую льдисто-голубую броню из чешуек, которые, разрывая слои кожи, с каждой секундой вылезали, кажется, по сотне.       Неясным ударом выбило окна, и холодный ночной воздух ворвался в помещение. Мужчины в халатах что-то вопили, наверное, раненные осколками. Феликсу было всё равно. Ощущениями он был в разрывающей боли. А глазами всматривался в кажущееся бездыханным тело Хёнджина, которое ранили ещё и обломки стёкол. И извинялся за это мысленно, потому что чувствовал, что эти пульсирующие энергетические волны исходили от него.       Он прикрыл глаза и раз за разом, как мантру, как молитву, повторял, что любит Хёнджина. Любит настолько, что готов был создать новый мир только для того, чтобы старый не напоминал Хёнджину об этой боли.       Следующий треск он слышал уже наяву — это ломались его кости, лопались связки и рвались мышцы, вытягиваясь, трансформируясь в нечто совершенно другое. Нечеловеческое. Но гораздо более сильное, чем это жалкое изувеченное человеческое тело.       Хорошо. Если это поможет уберечь Хёнджина — хорошо, пусть будет так.       И последнее, что он чувствовал, — треск собственного тела, рвущегося на ошметки с лёгкостью тонкой ткани.

***

      Хёнджин пришёл в себя резко. Можно сказать, его подорвало на месте от мощного энергетического импульса, будто бы его реанимировали разрядами дефибриллятора.       И первое, что он увидел, — огромные синие глаза с вертикальным зрачком размером, наверное, с его голову каждый. На мгновение страх схватил его за горло. Но затем взгляд его сместился ниже, разглядывая уже знакомые льдисто-голубые чешуйки, покрывшие голову…       Невозможно, но сомнений не было.       Синеокий крылатый дракон смотрел ему в глаза.       И эти светло-голубые, переливающиеся чешуйки были ему до боли знакомы.       Хенджин протянул к дракону дрожащую руку, и существо нежно ткнулось носом в его ладонь, из-за чего слабая улыбка коснулась бледных, потрескавшихся губ вейлы.       — Феликс… — едва слышно позвал он, а дракон в ответ фыркнул, обдавая его тёплым дыханием.       — Вот почему тебе нельзя было любить, — так же тихо прошептал Хёнджин, едва ли представляя себе, какие муки проживал Феликс, когда его тело менялось.       От одной мысли становилось больно, и в попытке залить слёзы обратно он возвёл глаза к потолку. Точнее, к тому, что когда-то им было. Потому что сейчас он смотрел прямо на небо, на его клубящиеся тёмные облака и секундные вспышки молний, за которыми тут же следовал гулкий раскат.       Где-то снаружи ветер с шумом ломал деревья. Надвигался настоящий шторм.       Но Хёнджину было спокойно. Исходящая от Феликса энергия бальзамом ложилась на каждую его рану, успокаивая и заживляя. А взгляд теперь уже небесно-голубых драконьих глаз обещал ему защиту.       Хёнджин закрыл глаза и мгновение спустя ощутил когтистую, но нежную хватку, а затем — воздушную невесомость под собой и хлёсткие порывы ветра в лицо.