Очаруй меня (если сможешь)

      Хёнджин пришёл в себя резко, с судорожным вздохом распахнув глаза и мгновенно застонав от пронзившей их боли. Он тут же зажмурился и помассировал веки пальцами. Мир оказался слишком ярким — всё видимое и невидимое пространство было беспощадно залито белоснежным светом, слепящим ему глаза.       Второе ощущение — холодно. Он не мог понять, что холоднее: его отмороженные пальцы или лицо. Зубы стучали оглушительно громко. Понятно одно — чертовски холодно, будто он находился где-то под…       Наплевав на риск сжечь себе глаза, Хёнджин силой воли разжал слипшиеся веки и шокировано выдохнул.       Где-то под глыбой льда, например.       Кряхтя и стеная, он поднялся из своего лежачего положения и тут же пожалел об этом, потому что, ступив босыми ногами на лёд, он услышал сотрясающий пространство рык и тут же упал, поскользнувшись. Голубой лёд окропился капельками крови. Хёнджин коснулся своего лица и облегчённо выдохнул. Всего лишь прокусил губу.       Холод казался куда большей проблемой. И его неизвестное местоположение, конечно.       Хёнджин, нетвёрдо встав, покрутил головой, подслеповато щурясь. Над ним возвышался белоснежный ледяной купол, рядом такой же ледяной постамент, на котором он спал, и под ним также толща промёрзшей воды. Если приглядеться, кажется, можно увидеть рыб — ледяной пол был прозрачным.       — Обалдеть, — облаком пара выдохнул поражённый Хёнджин. Он зябко поёжился и наконец задал себе тот самый вопрос: «как он здесь оказался?».       Воспоминания тут же услужливо всплыли перед глазами белой вспышкой. Родной дом. Разговор с Феликсом. Пропажа Йеджи. Лаборатория. Травма Феликса. Пытки. На последнем он вздрогнул и окинул взглядом руки, боясь увидеть, как его собственный Дар мог изуродовать его тело. Но нет, на коже не было ни единой царапины, только шелуха засохшей крови.       Но триггер сработал на Феликса. Хёнджин тут же оглянулся, окидывая взглядом пустое ледяное пространство купола. Где он? Жив ли он?       Перед глазами стояла пропитанная болью сцена: измазанный в крови Феликс, задыхающийся и хрипящий от боли, неотрывно смотрит на него самого.       Хёнджин запустил пальцы в спутанные белые волосы и с силой потянул за них до ощутимой боли. Что, что было дальше?       И снова оглушительный рык заставил его крупно вздрогнуть. Благо, не упасть. Хёнджин обернулся на звук и к облегчению увидел небольшой проход, откуда лился дневной свет.       Аккуратно ступая онемевшими от холода ногами, он подобрался к выходу во внешний мир и снова обомлел. Всё, что он видел, — промёрзшее озеро, занимающее всё видимое для него пространство, и мерцающая в солнечном свете голубая чешуя.       Вспышкой вернулось ещё одно воспоминание. И дрожащий от промозглого холода Хёнджин шатко направился к дракону.       К Феликсу.       Он знал, что существо не причинит ему вреда, даже несмотря на то, что это он был источником громогласного рыка. Это же Феликс, его Феликс, который выдернул их обоих из лап смерти. Хёнджин смерил дракона тяжёлым взглядом. Правда, расплата за это оказалась велика.       Он вышел из-под огромной лапы дракона, и картина предстала перед ним во всей красе. Оказывается, рычал Феликс не праздно, а вполне целенаправленно: на толпу людей, которые стояли в нескольких десятках метров от него. Защищал.       Ближе всех бесстрашно стоял Джексон, буквально в десятке метров, за его спиной — Чонгук. Оба глазели на Хёнджина с таким шоком, будто он был ожившим мертвецом.       Вполне возможно, что так он и выглядел, будучи замёрзшим до синюшности.       Джексон мгновенно снял пальто и безрассудно шагнул ближе, чем спровоцировал дракона на новый рык.       — Ему холодно, — медленно, с нажимом говорил Джексон, так, словно Феликс стал не драконом, а маленьким ребёнком, которому нужно объяснять, что шапка и варежки зимой — мастхэв.       Дракона не впечатлило, рык стал более угрожающим.       И Хёнджин собрался было обратить внимание Феликса на себя, потому что был уверен, что это его он так яростно защищает, но лёд под его ногами пришёл в движение. Он успел только запаниковать, как уже оказался катящимся по небольшой импровизированной горке.       Признаться честно, в детстве, будучи закутанным в комбинезон, это было намного приятнее, чем сейчас практически нагишом.       Чьи-то руки галантно помогли подняться, и Хван даже зажмурился — они были невероятно тёплыми.       — Что, выкусил? — с вызовом крикнул кто-то рядом. Хёнджин обернулся и нисколько не удивился, поняв, что это был Сонхун. Ясно, кто ему покатушки на льду устроил. А парень тем временем получил подзатыльник от своего старшего брата — Сонхва.       — Совсем мозги отморозились уже? Ты ему на один зуб.       Сонхун только фыркнул на это, совершенно не напуганный.       — После детства с тобой я уже ничего не боюсь. А сейчас, — Сонхун окинул взглядом застывшего Хёнджина и гордо упёр руки в бока, — я спас принцессу из лап дракона.       — Готов поспорить, принцесса вернётся к дракону, а ты окажешься съеден, — раздался голос Хонджуна позади. Его руки легли на плечи Хёнджину, и тот вздрогнул от того, насколько горячими они оказались. — Постой минутку, я тебя отогрею. Нам одного отмороженного хватает.       И Сонхун снова фыркнул и отвернулся, так и не дождавшись оваций своему подвигу. В этот момент он очень напоминал Сонхва несколькими годами назад. Такой самовольный, колючий и гордый. И бесстрашный.       Тёплые руки Хонджуна скользили по контуру тела вейлы, не просто отогревая, а, кажется, пропитывая его теплом насквозь. Хёнджин бегло посмотрел вниз, на свои босые ноги, боясь, что толстый лёд под ними расплавится.       Хонджун похлопал его по спине и отошёл, подоспевший Джексон таки накинул ему на плечи пальто, что-то спрашивая. А Хёнджин никак не мог перестать смотреть на Феликса. Точнее, на то существо, которым он стал. Горячие слёзы защипали в глазах, и он побежал обратно к нему.       Феликс рычать перестал, наоборот, стал ластиться к Хёнджину, в то время как он крепко обнял драконий нос.       — Прости меня, прости, — всхлипывая, извинялся Хёнджин, потираясь щекой о холодную чешую. — Я должен был послушать тебя, прости.       Дракон заурчал, прерывая поток слёзных извинений, и ткнулся Хёнджину в живот. Пошатнувшись, он рухнул на колени, больно ударившись о твёрдый лёд. Волосы спутанными клоками скрывали его лицо, руки до боли сжимали полы пальто, а губы полубезумно шептали «мне так жаль, прости, прости, прости меня».       Хёнджину хотелось кричать в глухое небо, выть от отчаяния и драть волосы на голове, но ничего из этого не смогло бы заглушить его чувство вины, ничего из этого не уберегло бы Феликса.       Слёзы душили, колючий ком застрял где-то в глотке, и в этот момент чёрного отчаяния Хёнджин думал: лучше бы он никогда не рождался. Мама была права. Преднамеренно или нет, но он всё равно поломает жизнь всем, кто окажется рядом.       Он же знал, что это не закончится ничем хорошим. Он не должен был сдаваться, он не должен был сближаться с Феликсом. Тогда всё было бы хо…       — Прекрати, юноша, этим ты оскорбляешь его, — мягкий мужской голос заставил Хёнджина вздрогнуть и поднять заплаканные глаза. — Оплакиваешь его, будто перед тобой мертвец.       Хёнджин всегда чувствовал робость и благоговение перед Сокджином, перед человеком, который один из первых коснулся Начала Времён, поэтому слёзы как будто сами застыли под его взглядом.       Утирая лицо рукавом пальто, Хёнджин поднялся, наблюдая за тем, как Сокджин подходит ближе к Феликсу, а дракон и не сопротивляется, только любопытно склоняет голову набок на птичий манер.       — Ну что, малыш, предупреждал я тебя? — с мягкой усмешкой спросил он, однако, ни разу не журя. — Впрочем, кто я такой, чтобы противостоять любви, м?       Дракон саркастично фыркнул. И Хёнджин слабо улыбнулся на это — слишком очевидна феликсова манера.       Но затем он тихонько ахнул, прикрыв рот ладонью.       — Сокджин, вы… — со страхом произнёс Хёнджин, но мужчина только улыбнулся, подняв руку, через которую ярко просачивался солнечный свет.       — Я исчезаю, ты прав, — подтвердил он и окинул взглядом что-то позади Хёнджина. Это все остальные подошли ближе, предчувствуя важный момент. — Но это хорошо, это очень-очень хорошо. Это значит, что я больше не нужен. Это значит, что теперь всё закончится хорошо.       — Ты умираешь, — надломленным шёпотом сказал кто-то позади.       — Я просто ухожу. Я буду свободен, как птица, как зверь дикий на воле, — с улыбкой, сквозь которую пробивались солнечные лучи, произнёс он. — Давайте поговорим. Возможно, между нами ещё есть недосказанная правда.

***

      На белоснежном льду, почти в самом сердце озера образовался немалого размера кружок, в середине которого горел небольшой огонёк. Увидевший это ледяной маг Сонхун сначала возмутился на Хонджуна, мол, что за богохульство — разжигать костёр на льду, мол, негоже так варварски соединять стихии. Но в лицо ему прилетел магически запущенный снежок, причем адресантом был не Сонхва, а Феликс. Кажется, после операции по спасению принцессы дракон его жутко невзлюбил.       Впрочем, это было взаимно. Подросткам его возраста и спектра никто не нравится.       Джексон не отпускал Чонина из рук. Боялся. Отпустит — и реальность осыпется миллионами осколков. Настолько непрочной она казалась.       Он не мог поверить буквально ни во что. Вот он сам чуть не погиб, вот околдован, а вот уже видит дракона, при взгляде на которого все дружно вздыхают «Феликс».       Как это мог быть Феликс?       Впрочем, ответа ни у кого не было. Оставалось только принять этот факт и заняться поиском ответов. И Хёнджина, который был закрыт под ледяным куполом и охранялся драконом строже самой дорогой драгоценности.       При виде измождённого, промёрзшего и вымазанного в засохшей крови Хёнджина сердце Джексона неожиданно сильно сжалось. Не стоило их отпускать. Он же знал, что происходит, когда Феликс оказывается вдали от него. Знал, но отпустил. Не подумал.       Утешила его только одна мысль — живы. Несмотря ни на что, они живы.       Джексон был абсолютно несведущ в магической стороне мира, поэтому только робко надеялся на то, что вернуть Феликсу человеческий облик всё же получится. Минхо же в кота превращается? Да, он сам видел. Так и Феликс, значит, сможет?       Никто ответа пока не давал. Наоборот, все сидели молча несколько долгих секунд. Джексон разглядывал Хёнджина, на коленях у которого покоился драконий нос, в то время как руки вейлы беспрестанно гладили голубую чешую.       И этот мужчина… Как его, Сокджин? Странный какой-то…       И именно он молчание прервал.       — Как вы знаете, все драконы давно превратились в энергию — моря и океаны, холмы и горы, в бесплотный ветер и центральное огненное ядро, — все утвердительно закивали. Джексон в стадном инстинкте тоже кивнул, вызвав смешок у Чонина.       — И все знаете, что это не уход навсегда? — все закивали. Джексон тоже. — За всю историю было несколько раз, когда они возвращались, чтобы помочь. Обычно они приходят, чтобы сделать что-то, сказать, направить, а затем возвращаются назад. Их энергия плотно вплетена в сеть существующего мира. Они не могут надолго оставить дыру в энергетическом поле планеты, и потому они возвращаются обратно, оставив после себя отпечаток Судьбы.       Снова недолгое молчание. Джексон тратил неимоверное количество усилий, чтобы осмыслить те крупицы информации, которые ему сейчас предоставили.       — Самый первый раз такого появления я помню так отчётливо, будто это было вчера, — мужчина грустно улыбнулся. — Он ещё в бытности драконом был сам себе на уме. Одиночка со взрывным характером. Когда он растворился в своей стихии, затопив половину земного шара водами океана, многие выдохнули.       Многие стрельнули взглядами на Сонхва и Сонхуна, как единственных представителей водной стихии. Если дракон-прародитель стихии был таким, то понятно, почему и эти двое настолько неуправляемые.       — Ушёл, чтобы спустя века вернуться в разгар самой масштабной человеческой войны. И он не оставил отпечаток Судьбы словом или делом, он сам возглавил ту войну и после победы вернулся обратно. Война, сопровождаемая яростью рек и гневом морей, была самой масштабной и короткой. Уроки были усвоены, а дракон вернулся обратно.       Джексон слушал вполуха, потому что смахивало это всё на бабушкины сказки, но вот следующая фраза заставила его напрячься.       — Я говорю про твоего отца, Феликс, — обратился Сокджин к дракону. Тот снова фыркнул и лениво моргнул голубым глазом. — Я сбился со счёта, сколько раз отматывал время назад и пытался изменить исход. Видимо, старый друг решил помочь мне. Как и всегда, очень оригинальным способом. Он знал, что не сможет надолго уйти, как это было когда-то — ныне энергия нашего мира находится в весьма плачевном состоянии, поэтому он… подарил нам тебя.       Здесь Феликс уже не моргал, а в упор смотрел на рассказчика, внимая каждому слову. Даже рука Хёнджина на его чешуе застыла.       — Ты стал тем самым Отпечатком Судьбы. Ты сводил вместе тех людей, которым необходимо было встретиться, чтобы всё исправить. Но при этом ты не одалживаешь энергию у мира. Ты и есть её источник. И твоя драконья форма прямое тому доказательство. И катализатором этого стал ты, Хёнджин.       Несколько десятков глаз тут же метнулись к Хёнджину.       — Дракон мог стать человеком, но человек драконом — никогда. Именно любовь Феликса к тебе пробудила эту сущность. Драконы первозданны, они навсегда останутся плодами чистой и искренней любви. Не сомневайся в этом, Хёнджин. При всём уважении, но твои чары никогда бы не смогли заставить его сердце любить так сильно.       — Феликс же сможет стать обратно человеком? — не выдержал Джексон. Да, любовь любовью, но это волновало его сейчас больше всего.       Сокджин грустно улыбнулся.       — Сам? Не сможет. Но любовь творит чудеса. И я говорю не только о любви возлюбленных, — он адресовал нежный взгляд Хёнджину и Феликсу, — но и о родительской любви, братской и дружеской любви и о любви учителя к ученику.       — Ему ничего не угрожает? — продолжал Джексон.       — Вот она, родительская любовь, верно? — Сокджин впервые посмотрел Джексону в глаза, и он на мгновение прикусил язык, застыв. Невероятные глаза. Пугающие. Выражающие любовь к каждому живому существу и смертельную усталость от жизни. — С таким человеком рядом ему точно ничего не угрожает.       Тем временем от мудрого мужчины практически ничего не осталось — с каждой секундой он становился всё прозрачней.       — Что ж, я ухожу. А это самый благоприятный прогноз для вашей миссии. Я остановлю время на сутки, сделайте территорию замка своим укрытием и приведите сюда всех близких. Я не хочу, чтобы кто-то из вас узнал вкус потери. А сейчас… прощайте.       И окончательно растворился в воздухе, оставив после себя горькое послевкусие на языке. Будто бы… было жаль.       Сжав кулаки, Джексон поднялся. Сейчас было не время для эмоций и сожалений. Надо действовать.       Но внезапно ему на голову что-то упало. Он задрал голову вверх и поражённо выдохнул. С тяжёлых кучевых облаков на землю сыпались небесно-голубые цветы невиданной ранее формы.       — Это Смеральдо, — услышал он голос Чонина рядом. Джексон поспешно обернулся к нему. В ладонях Ян держал один такой цветок, смотря с нежностью то на него, то на Джексона.       Казалось, парень собирается что-то ему сказать, судя по тому, как глубоко он дышал, прикрыв глаза.       Наконец Чонин протянул ему цветок и на выдохе произнёс:       — Я люблю тебя.       И Джексон не ждал таких слов, не ждал, что кто-то скажет их ему вот так вот просто. Не ждал, что это будет Чонин. Думал, что для него он не значит…       Поток ненужных мыслей прерывает его собственный голос, звучащий неожиданно, но чертовски правильно:       — И я тебя люблю, — и накрывает руки Чонина своими, чтобы принять цветок, но тот вспыхивает золотыми искрами и сиянием окутывает их обоих. Не видевший такого яркого проявления магии Джексон ошеломлённо смотрит на это, не скрывая своего восхищения.        Что это? Волшебный цветок? Или какой-то цветок любви? Джексон не мог думать об этом долго, в мыслях осталось только одно — магия в любви.        Он нашёл в себе силы посмотреть на Чонина, взгляд которого источал такую нежность, что сердце жалко заскулило в груди, сжимаясь до боли.       — Это Смеральдо, — снова повторил Чонин, — цветок Недосказанной Правды.       Джексон притянул Чонина в объятия и уткнулся носом в его тёмные волосы. Любовь стала их недосказанной правдой. И от этого почему-то хотелось плакать. От счастья.