Очаруй меня (если сможешь)

      Кажется, у Минхо получилось отвлечь Джисона от мысли о своей якобы неизлечимой болезни. Иначе не объяснить, как всего за один день он стал чувствовать себя намного лучше. Не здоровым, а скорее в состоянии лёгкой простуды.       И слово своё Минхо держал — не лез к нему со словами о любви. Говорил много, баюкая Джисонову тревожность в его воображении, которое бодро оживляло все рассказы новоявленного… приятеля.       Проснулись они вместе. Но тут главное не с кем, а почему. Причиной стал Ибо, раскрывший нараспашку дверь так, что она с грохотом стукнулась о стену, оттолкнулась от неё и в порыве возмездия чуть не отрикошетила ему в лоб. Ибо легко отмахнулся, но выглядел бледным и дышал так загнанно, будто за ним свора бездомных собак гналась.       Оба тут же сели на кровати, испуганные до тика.       — Там… там… — указывая куда-то в коридор, говорил Ибо.       — Что «там»? — нетерпеливо спросил Джисон, массируя висок. От резких подъёмов у него постоянно болела голова.       — Там девушка из воздуха появилась и попросила позвать Минхо…       Не до конца проснувшемуся Минхо потребовалось пару десятков секунд, чтобы вычленить смысл из услышанного. Зато как только дошло, он подорвался.       — Рю? — спросил он скорее у себя, нежели у остальных, и поспешно пошёл к выходу, спокойно огибая застывшего Ибо. Джисон засеменил за ним, волоча и младшего Вана за собой. Он полностью разделял состояние названого брата. Если бы перед ним кто-то из воздуха появился, он бы точно заикой стал.       — Рюджин? — послышался голос Минхо.       — Да, привет.       Темноволосая девушка стояла на кухне со стаканом воды рядом с застывшими Хоши и Сяо Чжанем, который неизвестно как вообще здесь оказался. Она осушила стакан и тяжело вздохнула. Кажется, была очень уставшей.       — Зачем ты здесь? — с тревогой в голосе поинтересовался Минхо.       — Вам всем нужно в Смеральдо. Прямо сейчас. Включая, — она нахмурилась, припоминая указания, — Джейн и Чэвон, ну и всех в доме.       — Что-то случилось? — не унимался Минхо.       — Мне сказано ничего не говорить.       — Все живы и целы? — по-другому задал вопрос Хоши.       Девушка твёрдо кивнула, и все выдохнули. На том спасибо.       — Собирайтесь и уезжайте прямо сейчас. Встретимся там, — резко сказала она и тут же растворилась в воздухе, оставив всех недоумённо переглядываться.

***

      С озера разбредались медленно. Чонин еле-еле утащил оттуда обеспокоенных папочек в лице Джексона и Чонгука, заверив тех, что Феликс никуда не денется. А если денется — дракона потерять достаточно проблематично. Мысли у него в голове суматошно скакали, из-за чего он чувствовал нужду куда-то торопиться. Сокджин дал им сутки. Сутки время не будет двигаться. Точнее, будет, но только для них. Значит, нужно по-быстрому притащить сюда Джисона и Минхо, найти Бомгю и Минги, чтобы они попробовали сделать что-нибудь защитное вокруг замка. По предположению Чонина, они смогут, ведь Феликс, в теории, не что иное, как источник нескончаемой энергии.       Чонин был такой не один. Мозг в режиме мультизадачности работал у всех, кроме, пожалуй, Хёнджина и Феликса, которые отходить друг от друга дальше чем на два метра отказывались. Понять их можно было.       Поэтому их оставили наедине. И без того настрадались.       Чонин же проводил Джексона в свою комнату и сам ретировался на кухню. От стресса жутко завывал желудок. Причём у обоих. Нужно было исправлять.       Но, к несчастью, в коридоре Чонин столкнулся с отцом. И взгляд у Намджуна был такой, что сразу стало понятно: сейчас будет допрос. И насильственные действия в сторону несовершеннолетних. Вынос мозга. Интерпретировать можно по-разному, но факт — бедняжку мозг придётся напрячь ещё и на выдумывание колкостей.       Допрос не заставил себя ждать.       — Какие отношения тебя связывают с господином Ваном? — голос строгий, руки скрещены на груди. Пока отец не видит, Чонин закатил глаза. Начало-о-ось.       Впрочем, он достаточно бессовестный, чтобы ерепениться.       — С будущим президентом? Гражданские и избирательные. Обязательно проголосую за него на выборах, — фыркнул Чонин и неспешно пошёл в глубь коридора под аккомпанемент бурлящего желудка.       — С другим господином Ваном? — а здесь сказано уже более строго.       Водичка закипела, можно добавлять пельмешки. Чонин знал, что кинет сразу горсть и горячие брызги атакуют его в ответ.       Даже сравнительные обороты в сторону еды пошли. Он правда смертельно голоден.       Но ему также нравилось, что предоставилась возможность поиграть в малолетнюю язву, поэтому он решил продолжать. В конце концов, что отец ему сделает? Встречаться запретит? ПФ.       — С Ибо? Дружеские. Он забавный.       — С другим, — с ощутимым нажимом в голосе.       Чонин продолжал веселиться.       — С Джисоном? Насколько я знаю, он не использует их фамилию, но по документам он сын Джексона. Он как Феликс и Ибо, тоже забавный, — беспечно рассуждал Чонин, шагая чуть ли не вприпрыжку. Собственная вредность давала ему неожиданно много энергии.       — Чонин, я спрашиваю про Джексона Вана, и ты прекрасно это понимаешь, — в конце концов устало выдохнул отец и поднял очки на голову, чтобы потереть переносицу.       Чонин скосил на него взгляд, и иголка совести на секунду кольнула его куда-то в бок. Но затем он забил. Допросы устраивать силы есть, значит, и его терпеть ещё может.       — С Джексоном? О, с Джексоном мы встречаемся, — беззаботно ответил Чонин, ещё и пожав плечами для более легкомысленного эффекта.       — Чонин, он взрослый мужчина, — осуждение в голосе Намджуна можно было проткнуть ложкой и отправить в рот, жуя как желе.       И Чонин был готов именно к этой реплике. Был готов к тому, что именно разница в возрасте станет булыжником преткновения.       — Взрослый, состоятельный, заботливый, ответственный и внимательный мужчина, который ради семьи планету наизнанку вывернет. И он мой. Какие-то претензии? — для достоверности он загибал пальцы на каждый комплимент. Голос неконтролируемо пропитался ядом. Или это яд для охоты, в случае если желудок решил, что им нужны клыки и когти для добычи пищи.       — Ты слишком рьяно защищаешь человека, с которым едва знаком, — наперекор сыну Намджун отвечал спокойно. Чонин цокнул. Знает он все эти психологические приёмчики.       — А ты слишком рьяно пытаешься обвинять человека, которого совсем не знаешь, — не остался в долгу Чонин, в конце концов остановившись посреди холодного коридора, стены которого всё ещё были покрыты пузыристой фиолетовой жижей, имитирующей болезнь. До этого она выглядела мерзко, но сейчас захотелось окунуть палец и облизать. Вдруг не дрянь? Ну и яд тоже в какой-то степени еда.       — Я же о тебе забочусь, Нини, — медовым голосом протянул Намджун, положив на плечо сына руку. — Я не хочу, чтобы ты поддался игре гормонов, а потом остался с разбитым сердцем. Не подумай, я утешу тебя, если подобное случится. Но как твой отец я бы очень хотел, чтобы ты смог этого избежать.       Чонин длинно выдохнул, и вместе с этим воздухом из его легких вышли злость и язвительность.       — Папа, ты же знаешь меня. Я бы никогда не сунулся, если бы не взвесил всё.       — Чонин…       — Нет, послушай, я понимаю, что дети для родителей всегда остаются детьми. Но не забывай, кто я. Не забывай про своё воспитание и мой Дар. Хотел сказать, что я не знаю, что у этого человека на уме? Знаю. Причём с его инициативы. Он сам снимает с меня эти чёртовы очки и заставляет читать свои мысли. Я знаю всё, что он обо мне думает.       — Может…       — Не может он это контролировать, папа. К тому же цветок Недосказанной Правды связал нас после признания.       Намджун перевёл взгляд на пузырящиеся стены и задумчиво пожевал губу. И Чонину не нужно было читать мысли, чтобы понять, что на самом деле эта выправка мозгов — чистая формальность. И капитуляция перед сомнениями.       Намджун, судя по его длинному выдоху, пришёл к тем же выводам.       — Ты прав, я не должен в тебе сомневаться, — тихо согласился он с намёком на извинения, а затем хохотнул, — я проспорил, получается.       Чонин поперхнулся воздухом, да так, что пришлось пару раз ударить кулаком по груди. Ему не послышалось? Его строгий, рациональный, трижды серьёзный отец спорил на его отношения?       — И на кого, постесняюсь спросить?       — Я ставил на Минхо, Чанбин — на Йеджи, — пожал плечами отец.       Чонина перекосило.       — На Йеджи? — заломил брови он.       — Он… аргументировал это тем, что противоположности притягиваются, — отзеркаливая заломленные брови, с такой же удивлённой интонацией проговорил Намджун.       Чонин цыкнул и, вытянув руку, потёр указательный и большой палец, намекая на деньги.       — Раз вы оба лохи, жду свой выигрыш.

***

      Хёнджин стойко отстаивал свою волю и оставался рядом с Феликсом весь день. Честно говоря, ощущалось это… как безнадёга.       Вина никуда не уходила, лишь множилась сожалением, когда он, рассказывая что-то, переводил взгляд на Феликса, яркие голубые глаза которого мерцали грустью оттого, что он не мог ничего ответить.       Хёнджин пытался от этого убежать и тут же принимался говорить о чём-то другом: о своём детстве с Йеджи, о зарождении дружбы между ним, Чонином и Минхо, о всевозможных сплетнях, о местах, в которых он хотел бы побывать, о еде, которую не любит больше всего (Феликс громко фыркнул, когда Хёнджин назвал баклажаны лонгсливами).       Слова лились из него нескончаемым потоком, пока драконий нос не ткнулся ему в бок, привлекая к себе внимание. Хёнджин вновь перевёл взгляд, вновь посмотрел в глаза и тут уж совсем поник. В голове образовался глухой вакуум, слова покинули его, а во рту пересохло.       И даже глаза предательски защипало.       Чтобы скрыть эмоции, он обнял драконий нос и сам уткнулся в холодную голубую чешую, ластясь как кошка.       — Мы что-нибудь придумаем, Феликс. Точно-точно, — уверял то ли дракона, то ли себя Хёнджин, а затем, шмыгнув носом, прошептал: — Я люблю тебя.       В ответ — клокочущее урчание, от которого тело вейлы пробила дрожь. Но ещё сильнее была горечь.       Феликс так боялся лишиться голоса и сейчас вдруг снова стал безмолвным. Это знание Хёнджина добивало. Вина утраивалась. Но вместе с ней росла и решительность.       Ведь Хёнджин знал, любовь — то, за что нужно бороться.

***

      Он оббегал весь замок в поисках Чонина и лишь в самом конце додумался поискать его в его же комнате. Сказывалось эмоциональное перенапряжение.       Ещё полчаса он потратил на разговор с Йеджи, ради которого пришлось наскрести по сусекам остатки своей непоколебимости, чтобы из печки вышел надёжный старший брат — тот, который успокоит, позволит поплакаться в своё (Джексона) пальто, заверит, что она ни в коем случае не должна чувствовать вину за сложившуюся ситуацию.       Распрощавшись с Йеджи, потрусил в сторону крыла общежития, ругая себя за то, что потратил много времени на бесцельное болтание по замку. Ему было совестно оттого, что он оставил Феликса одного в саду перед входом в замок. Одного — сложно сказать, потому что его со всех сторон облепили студенты академии, желающие воочию поглядеть на дракона. Это всё-таки ожившая легенда как-никак.       Хёнджин быстро прошмыгнул в комнату Чонина и замер, увидев, что в ней происходит какой-то шабаш. Сам Чонин, Джексон, Чжочэн, Бомгю, Кан Тэхён, Ким Тэхён и Сынмин сидели на кусочках незанятого пространства с лапшой быстрого приготовления в руках. Вокруг были раскиданы многочисленные листы, а в комнате стоял гвалт, созданный преимущественно спором Кан Тэхёна и Сынмина о каких-то там конфликтующих ингредиентах и тихими переговорами остальных.       Хёнджин растерянно замер. Он и не представлял, что в общажной комнатке может поместиться такое количество людей.       — Хёнджин? — прозвучало не спереди, а в самый затылок, из-за чего он подпрыгнул, проскочив в комнату. Напугавшим оказался Чонгук, держащий в руках такую же упаковку лапши, от которой поднималась тонкая струйка пара. — Голоден?       Хёнджин сглотнул скопившуюся от обилия запаха слюну, но всё же упрямо покачал головой. Его желудок, может, и был пуст, но моральное напряжение не позволит ему и кусок в горло протолкнуть.       Тем временем стало неожиданно тихо. Несколько десятков глаз уставились на Хёнджина.       — Ты… что-то хотел? — как-то неловко поинтересовался Чонин.       Хёнджин замялся и даже застенчиво почесал затылок.       — С вероятностью в 99,9% он пришёл поговорить о Феликсе, — хмыкнул Сынмин, единственный, кто не поднял головы от своих чертежей.       — Гений, это и так всем понятно, — огрызнулся в ответ Хёнджин. Временами беспардонность Сынмина его вымораживала.       — Хёнджин, — всё с той же смущённой интонацией начал Чонин, но Джексон сжал пальцами его колено и продолжил вместо него.       — Сейчас нет времени на Феликса, — твёрдо произнёс он. Хёнджин на мгновение даже потерял контроль над лицом. Как… как вообще Джексон мог сказать такое?       — Будет справедливо, если мы введём тебя в курс дела, — с нажимом продолжил Чжочэн. — Феликсу сейчас помимо скуки ничего не угрожает. А вот всем остальным — вполне. Присаживайся. И ни слова Феликсу.

***

      Сказать, что Хёнджин ахуел — не сказать ничего. После таких вступительных слов он ожидал многого, но точно не новостей о надвигающейся революции, которую едва не провернули у него под носом.       Когда состояние полной растерянности отразилось на его лице, а попытки достучаться до него словами утешения и заверениями о том, что всё будет хорошо, не увенчались успехом, Хёнджина сбагрили Бомгю и отправили обоих восвояси. Кажется, Чонин дал им какое-то задание, но Хван всё прохлопал.       Всю сознательную жизнь он ждал момента, когда ситуация между одарёнными и властями обострится. Ждал этой кульминации, которая всегда была знаком — магическому сообществу осточертело жить в тени, и они готовы к сражению за свою свободу.       Ждал. Но не думал, что всё случится вот так вот внезапно.       Ниточки двух кукловодов натянулись, теперь осталось не ошибиться и перерезать нужные.       Но пока что единственные ниточки, готовые порваться — нервы Хёнджина, которые, кажется, тоже натянулись и держались не то что на волоске, а на честном слове.       — Я могу тебя поздравить? — ворвался в сознание спокойный голос Бомгю.       Хёнджин заторможенно перевёл взгляд и ещё более заторможенно протянул вопросительное «а?».       — Вас с Феликсом, — хитро улыбнулся Чхве и похлопал Хёнджина по плечу. — А я ведь говорил, что найдёшь ты свою любовь.       Хёнджин улыбнулся уголком губ. В общем-то отпираться бессмысленно, крыть ему нечем. Тут всё просто — Бомгю был прав. Как и ещё несколько людей, знавшие о его собственноручно выписанном «приговоре одиночества».       — А у тебя как? Ну, с Тэхёном? — тряхнув головой, поинтересовался Хёнджин. Он вообще несказанно обрадовался этому вопросу и своей голове за то, что выдала его. Разговоры об отношениях по сравнению со всем происходящим казались чем-то простым и приземлённым. Понятным. Неужели он дожил до момента, когда взаимоотношения людей стали для него чем-то понятным?       — А-а-а, — со смешком протянул Бомгю и откинул отросшие волосы назад, — ты же знаешь, Тэхён сложный, как… как если бы все алхимические элементы оказались в одном человеке.       — Насколько помню, у тебя проблемы с алхимией, — лениво протянул Хёнджин, прислонившись к одной из чистых стен коридора. Какое-то время его очень удивляло то, что Бомгю, смотрящий в самую суть вещей, видящий мир в его первозданном виде постоянно, не преуспевал в алхимии, которая в большей степени основывалась на смешивании энергий. Оказалось, ответ был прост. Наука любила точность. Бомгю же делал всё на глаз. Он как человек не знал меры.       — А у алхимика проблемы со мной. Один-один, — хохотнул он.       — И как ты не отчаиваешься?       — Возможно, я бы расстроился когда-нибудь раньше. Но сейчас я учусь, экспериментирую и самосовершенствуюсь, чтобы соответствовать такому гению, как КанТэ. И это позволяет мне видеть больше.       — О чём ты?       — Мы как-то начинали работать с Чаном. Ну, знаешь, исследовали зависимости энергетических потоков и эмоций. По тебе всегда понятно. При любой сильной эмоции ты начинаешь сверкать, как бриллиант в двадцать пять карат, а вот остальные… Подопытными были Сонхва и Хонджун, их потоки наиболее заметные. Чан подкручивал эмоции, а я следил за малейшими их изменениями в энергетическом фоне.       — И какие результаты? — чуть подался вперёд Хёнджин, мастерски отвлечённый разговором с Бомгю от всякого рода переживаний.       — В результате у меня чуть глаза не выпали, пока я всматривался, — страдальчески заломил брови Гю. — Мы же пытались не выкручивать им эмоции на всю катушку — стихийники пусть и самые очевидные, но и самые бесконтрольные. Поэтому Чан работал кропотливо, подкручивая потихоньку. Итак, что мы успели выяснить: при гневе энергия льнёт к рукам, к запястьям и кончикам пальцев. В страхе, наоборот, концентрируется где-то в солнечном сплетении. Радость больше ударяет в голову. Возбуждение — в живот.       — В принципе это всё логично.       — Не забывай, что мы говорим о концентрации. С течением эмоций она меняется очень незаметно — всё же энергия распределена по всему нашему телу. Заметить изменения достаточно сложно.       — Хорошо-хорошо, я понял, — тут же поднял руки Хёнджин. — Так где там концентрируется энергия у КанТэ рядом с тобой?       — В животе, — поиграв бровями, ухмыльнулся Бомгю, а потом коротко рассмеялся. — Нет, он, конечно, говорит, что его тошнит от моей глупости, но у меня есть все основания ему не верить.       — Просто будь с ним чуть серьёзней, — не смог сдержать в себе совет Хёнджин.       — Я всегда серьёзен! — вспыхнул Бомгю.       Бровь Хёнджина сама по себе скептично изогнулась.       — Твоя репутация говорит об обратном.       — В этом сила моего очарования.       — Не сомневаюсь. Но компромиссы надо находить.       Губы Бомгю сначала округлились, а потом расплылись в улыбке. Он толкнул Хёнджина плечом и хитро протянул:       — Кто-то стал экспертом в отношениях, да, Джинни?       Хёнджин его игривого настроения не разделял. Тема была тяжёлой и болезненной. Все шаги для сближения с Феликсом были крайне сложными для обоих.       — Иногда я думаю, что несовместимость человеческих характеров не такая уж и проблема. Типа, это всё решаемо, это всё можно обговорить. Но когда у вас обоих тяжёлые характеры и несовместимые Дары…       Бомгю хохотнул.       — Я бы сказал, что у вас сейчас проблема посерьёзней: ты человек, а он дракон. Интересно, считается ли это зоо-       — Заткнись, умоляю, — замахал руками Хёнджин. — Не дави на больное.       Задора в Бомгю ни на грамм не поубавилось.       — Первое правило проблемы: начать шутить про неё. Тогда жизнь не кажется безнадёжной, — мудро продекларировал Бомгю. — Учись, пока я жив.       — Высокая вероятность, что учиться осталось недолго, — с намёком на острую революционную ситуацию мрачно пробормотал Хёнджин.       — Вот видишь, — хихикнул Бомгю, — ты быстро учишься.

***

      Оказалось, им дали весьма важную миссию — найти Минги и троицей прийти к Феликсу, чтобы сделать что-то важное (Хёнджин не вникал). Минги они честно искали, но тот, кажется, открыл в себе способность к невидимости — никто из встреченных зевак его не видел.       Зато они подобрали совершенно другую компанию. Рука Хёнджина уже была готова к частым встречам с лицом. Пока что его собственным. Как дело пойдёт дальше — пока неведомо.       Оказавшись в дверях замка, Бомгю с восторженным кличем понёсся вниз по ступенькам. Хёнджин едва ли не перекрестился, чтобы он не споткнулся и не пролетел до земли носом вперёд. Но лучше бы было так. Потому что он с энтузиазмом рассматривал драконью форму Феликса, гладил чешую и заглядывал в глаза, бормоча что-то для Хёнджина недосягаемое.       Когда он в компании Ёнджуна и Субина достиг залитого солнцем местечка, которое облюбовал Феликс, слепя их блестящей на солнце чешуёй, полный энтузиазма голос Бомгю донёсся до его бедных ушей.       — Рекс так похорошел, скажите? Посмертие ему к лицу, — вперив руки в бока, он оценивающим взглядом пробежался по пышущей недовольством фигуре дракона.       Ёнджун хрюкнул от смеха, Субин тактично промолчал, рука Хёнджина в первый раз встретилась с его лицом.       — Гю, Рекс был динозавром, а Ликс — д-р-а-к-о-н, — отсмеявшись, с толком и расстановкой пояснил Ёнджун.       Глаза Бомгю раскрылись, во всей красе показывая то ли его искреннее удивление, то ли превосходную актёрскую игру.       — Ликс? — он перевёл взгляд на возмущённого дракона и низко поклонился, — прошу прощения, у меня плохая память на лица.       Хёнджин всё-таки сдержал руку, видя, как Феликс насмешливо фыркнул в лицо Бомгю, а взгляд его будто бы даже немного повеселел.       И всё же, создавать настроение — истинное призвание Бомгю, пусть ради этого ему и приходится жертвовать своей репутацией. Так-то он умный малый.       Тем временем Бомгю подошёл к Субину и заговорщицки прошептал:       — Слушай, а может всё-таки драконы и динозавры — родственники? Ты посмотри, как он на Рекса похож. Давай его призовём и узнаем. Вдруг они какие-нибудь братья по отцовской линии?       В этот раз Хёнджин не сдерживался, и его рука звонко ударилась о лоб.       А он ведь только что назвал Бомгю умным…

***

      Говорят, переобуваться надо, чтобы ноги не воняли. Вот Хёнджин и переобулся, когда вновь с восхищением подумал о гибком уме Бомгю.       День постепенно клонился к вечеру, солнце уже совсем не грело, поэтому Хёнджин в поисках тепла прислонился к боку Феликса, который вдобавок ещё и наполовину укрыл его крылом от холодного ветра.       Он ничего не говорил, молча наблюдая за работой Бомгю и Минги, который нашёлся сам собой, придя на поляну с заспанным видом и ленивым «искали меня?»       А потом начались долгие разговоры и даже эксперименты, которых Феликс на себе даже не чувствовал. Его магической энергии было слишком много, чтобы почувствовать то, как Бомгю и Минги игрались с её крупицами в попытке переработать.       Сначала пытались подключить Минги к Феликсу напрямую, чтобы он его энергию перерабатывал в нечто похожее на защитное поле над замком. Оно должно повторять границы старого и обновлять его. То есть сделать проход к академии снова невозможным для всех тех, кто о нём не знал.       Но они решили сделать это и физически. Не просто иллюзией, сбивающей путников с верного пути и водящей по кругу, а конкретной стеной из переплетения энергии.       Времени на это ушло немерено, потому что напрямую не получалось. Минги не мог использовать энергию Феликса, она лилась в него неконтролируемым потоком, который напрочь сбивал сложную вязь защитных заклинаний. Потому попотеть пришлось Бомгю, который взял основной удар на себя, перерабатывая драконью энергию в привычные всем драгоценные камни — на этот раз сапфиры, из которых потом подпитывался Минги. Здесь тоже нужно было действовать кропотливо — вместить максимально возможное количество энергии в камень, но разбавить её своей собственной или же той, что есть вокруг — необходимо было как угодно снизить концентрацию.       И вот сейчас Хёнджин наблюдал за быстрорастущей горкой драгоценностей, которая самому Бомгю была уже по пояс.       И ему вроде как было немного стыдно за собственное безделье, но Бомгю сказал, что он должен смирно сидеть на месте и сохранять душевное равновесие Феликса. Потому что единственный раз, когда Хёнджин отошёл по зову природы, Гю обожгла вспышка тревоги, исходящая от беспокойного дракона.       Теперь он знал: со спокойным драконом, оказывается, работать легче, чем с тревожным.

***

      День заканчивался мрачным спокойствием. Все ожидали бури, но были к ней воинственно готовы. А потом… А потом появился Джисон.       Ор стоял такой, что прикорнувшие птицы в страхе покинули насиженные ветки. Обитатели академии сначала сбежались на шум, а затем поспешили стать как можно незаметнее.       Джексон был в числе ссыкух, пытаясь спрятаться за спиной Чонина. Пока Джисон позорно не вытащил его за шкирку, отчитывая всем богатым запасом обсценной лексики, которую годами копил на пару с Ибо.       — Как ты мог это допустить, Джексон? — продолжал спрашивать он. Джексон продолжал вжимать голову в плечи. Когда-нибудь этот запал пропадёт и с Джисоном можно будет нормально разговаривать.       А вот сам Джисон был ни разу не уверен, что этот запал пропадёт. Ему не понадобилось даже спрашивать, он сразу понял всё по скорбному лицу Хёнджина и виновато прячущемуся Джексону. Личность дракона не стала для него загадкой ни на секунду.       Не помогало даже чудотворное воздействие Минхо, который аккуратно пытался гасить его бушующие эмоции своим каменным спокойствием. Это даже удивительным образом не раздражало. Скорее всего потому, что эмоционального ресурса на раздражение не осталось, всё добро уходило на ярость.       Которая матерным потоком лилась в уши поникшего Джексона.       Джисон выдохнул и оттолкнул Вана от себя, только сейчас заметив, что всё это время держал его за грудки.       Он прижал горячую ладонь ко лбу в нелепой попытке таким тривиальным образом заглушить бесконечный поток ругательств в своей голове.       — Ты знал, что Феликс — магнит для пиздеца, и всё равно отпустил его? — холодно спросил Джисон. Вопрос был задан уже несколько раз, но он успел эволюционировать до более-менее цензурной версии.       Он отвернулся от Джексона, чтобы не провоцировать себя на новые всплески. Но оказался лицом к лицу с драконом. С Феликсом. Нихуя не легче.       — Не вини никого, — прозвучал голос Феликса.       Джисон оторопел. Обернулся даже в надежде, что его лучший друг стоит позади, счастливый от успешного розыгрыша. Но Феликса там не оказалось.       — Ты понимаешь меня? — снова его голос.       Джисон подходит ближе к дракону и кивает. Медленно, неотрывно смотря в голубые глаза с хищным вертикальным зрачком.       — Почему я должен не понять? — недоуменно спросил Джисон и ровно в этот момент всё понял. Из его горла вырвался не привычный ему голос, а рык, натуральный животный рык.       — Ты не говорил, что разговариваешь на драконьем, — усмехнулся Феликс. И Джисон только сейчас начал понимать, что друг по-прежнему рычит, а это у него в голове что-то переклинило настолько, что он слышит именно его голос.       Настало время задаться вопросом: сошёл ли он с ума? Если да, то как давно?       — Я и сам не знал, — хватаясь за голову, рычит Феликсу Джисон и чувствует, как предательски подгибаются коленки.       Он чувствует острый укол волнения где-то в затылке, едва успевает понять, что это не его чувства, а затем чувствует сильные руки, дающие ему опору. Минхо.       — Ты не сходишь с ума, это просто твой дар начинает проявляться, — будто считав его мысли, пояснил анимаг.       Джисон завертелся в его руках. Виски сдавило твёрдым обручем, кровь прилила к голове. Подувший ветер показался слишком холодным. Он поспешил спрятаться от него в куртке Минхо.       От него приятно пахло какими-то ненавязчивыми духами, а ещё внутреннее тепло, исходящее от него, успокаивало бурю эмоций внутри. Будто бы Минхо нашёл способ выключить Джисона и без раздумий этим воспользовался.       Во дворе замка было тихо, только холодный ветер о чём-то шушукался с редкой листвой. Если закрыть глаза, то можно счесть всё произошедшее за дурной сон. Джисон был в шаге от того, чтобы так и сделать. Но тишину нарушил тоненький девичий голос.       — Мама, мы уже приехали?       Джисон мгновенно открыл глаза, чтобы окинуть обеспокоенным взглядом малышку Чэвон, которая всё это время беспробудно спала на руках Хоши, утомлённая настолько, что даже не слышала громогласных криков Джисона.       Девочка завозилась на руках отца, кулачками тёрла сонные глазки, пока её мама ворковала над ней, спрашивая, не замёрзла ли она или не голодна ли. Девочка, просыпаясь, только качала головой.       Наконец её круглые глазки распахнулись, и она увидела дракона. Округу огласил восторженный детский писк. Птицы, только-только вновь устроившиеся на своих ветках, снова взвились в небо.       — Папочка, ты всё-таки заработал на дракона! — подпрыгивая на руках Хоши, констатировала Чэвон и с многократным «спасибо» крепко обняла отца за шею.       — Это дяде Джексону скажи спасибо, — неловко пробурчал Хоши.       Чэвон тут же спрыгнула с рук отца и побежала к Джексону с тем же счастливым «спасибо». А затем увидела замок. Снова восторженно выдохнула.       — Вот это да-а-а, — протянула она уже на руках Джексона. — Я в настоящей сказке. Видишь, мама, а ты говорила, что сказок не существует. Просто папа на тот момент на них не заработал.       Отовсюду послышались сдавленные смешки.       Чэвон, не теряя ни секунды, и с рук Джексона спрыгнула, тихонько подкрадываясь к наблюдающему за ней Феликсу.       Хёнджин тем временем всё ещё сидел у дракона под боком и с умилением наблюдал за очаровательной девчушкой в розовой курточке.       — Ты можешь подойти ближе, не бойся, — с улыбкой сказал он, видя, что она замерла в нескольких шагах от драконьего носа.       Чэвон внимательно посмотрела на него, возвела глаза к хмурому небу, видимо, что-то просчитывая в голове.       — А можно? — спросила она в конце концов.       — Конечно можно. Почему ты спрашиваешь меня? — в свою очередь поинтересовался Хёнджин, подходя ближе к ней и вместе с тем скользя рукой по чешуе Феликса.       — Ну, — она замялась, — ты же его хозяин, разве нет?       Губы Хёнджина скривились в попытке сдержать улыбку. Феликс рядом фыркнул.       — Нет, я, эм-м, его друг, — неловко ответил Хёнджин, скосив взгляд на Феликса, снова фыркнувшего. — Меня зовут Хёнджин.       — Ты такой красивый, Хёнджин, — с искрящимися искренним восхищением глазами сказала она, а потом протянула ему руку для рукопожатия. — Меня зовут Чэвон, я очень рада познакомиться.       Ещё более умилённый её манерами, Хёнджин склонился ниже и вместо рукопожатия поцеловал тыльную сторону её запястья, как самой настоящей молодой леди.       До этого ругавшийся на всю округу блатным матом Джисон примолк, наблюдая за яркой улыбкой Чэвон, которую Хёнджин за руку подвёл ближе к дракону. Девочка всегда действовала на него, как магическая песня флейтиста на змею. Он был готов просто стоять и улыбаться как дурак, глядя на неё.       Но на его плече появилась рука Джексона, вернувшая его в суровую реальность. Шёпот в ухо тоже не добавил радости:       — Отойдём на серьёзный диалог, Хан-и.       Джисон легко подался в том направлении, которое выбрал Джексон. За ними также последовали и остальные члены семьи, за исключением Джейн, которая осталась контролировать игры дочери с драконом.

***

      Рассказывать Джисону о политических планах оказалось намного сложнее, чем Хёнджину. Джексон предполагал подобное. Хёнджин просто ошарашенно слушал, вперив осоловелый взгляд в свои коленки и крутя мысли у себя в голове. А вот Хан… Он из тех, кто озвучит каждую свою мысль, каждое недовольство.       В конце концов, он предсказуемо стал тем, кто снова обматерил всех с ног до головы и заставил десятки пар ушей свернуться в трубочку.       И если спрашивать Джексона, то он не уверен, что было легче: придумать план госпереворота или пережить разговор с Джисоном.       К счастью, оба пункта позади.       Минуло несколько дней с прибытия остальной части семьи в замок. Все были более-менее эмоционально стабильны и заняты своим делом. Джексон — детальной проработкой плана на пару с Чжочэном. Джисон, Хоши и Чэвон — развлечением Феликса.       Способность Джисона открылась очень вовремя — он подрабатывал переводчиком для всех, кто хотел поболтать с Феликсом, каковых оказалось неожиданно много. Джексон только один раз бросил взгляд на скопище вокруг дракона и фыркнул. У него там целое интервью. Что удивительно при некоторой нелюдимости этого ребёнка. Обоих.       Он и сам время от времени подходил к нему исключительно ради того, чтобы отвести подозрения. Которых, скорее всего, и так не было. Но в его же интересах сделать так, чтобы Феликс узнал о перевороте, только когда Чжочэн уже будет сидеть на президентском кресле.       Хёнджин от дракона отходил только на поесть и помыться. Всё остальное время, даже холодной осенней ночью, он был рядом с Феликсом. Это заставляло губы Джексона дрогнуть в улыбке. Парень, которого он считает если не своим ребёнком, то младшим братом, нашёл себе любящего, заботливого и поддерживающего партнёра. Глядя на трепетную и ненавязчивую заботу Хёнджина, Джексон был спокоен. Он видел поступки и по ним мог судить — такого человека он может принять в семью.       И ещё одного тоже. Его взгляд нежно скользнул по профилю Чонина, который провалился в быстрый тревожный сон.       Он всё это время был рядом, спрашивал, выведывал, пытался помочь. Но Джексон, переглядывающийся с Намджуном, мягко отстранял парня и таким же мягким голосом просил сделать что-то совершенно ненужное, что воспринималось Яном, во что бы то ни было желающим помочь, с ярким энтузиазмом.       Он пытался не впутывать во взрослые дела никого из детей. Пусть таковыми он их и не считал, но придерживался мнения, что это дело взрослых состоявшихся дяденек, которые разберутся со всем и без риска для родных и близких.       Правда, когда он увидел мёртвое тело своего старшего брата, созданное Чонгуком, тошнота упрямо подкатила к горлу. Слишком правдоподобно оно выглядело. Только равнодушно осматривающий свою мёртвую копию Чжочэн, живой, без пули в виске, приводил его в чувство. Живой. А это просто муляж.       Первая часть готова.       Сложно было с приготовлением вещества с сильнейшим нервно-паралитическим действием. Тэхён и Сынмин за время приготовления трижды чуть не подорвали замок. Все наблюдающие и алхимики были живы снова благодаря защитной магии Минги.       Испытывать действие пришлось на неудачных «големах» Чонгука, которые вроде бы и были живыми, но не отвечали его каким-то внутренним параметрам, потому были безжалостно отданы на опыты.       Смотреть за мучительной смертью двух красивых девушек было сложно, в какой-то мере это рушило моральные устои. Джексон именно в этот момент понял, что они у него были.       Но всё равно сложнее всего было не рассказывать ни о чём Чонину.       Ибо и Джисон не лезли ни с помощью, ни с вопросами. Из-за продолжительной совместной работы и жизни они знали, что Джексону можно доверять разработку хитроумных, в какой-то мере даже изящных планов. Профессия обязывала.       Но Чонин… Нет, он не то чтобы лез. Но Джексон за это короткое время настолько привык обнажать перед ним свои мысли, что самому пришлось сжимать руки в кулаки, чтобы не снять эти чёртовы очки с его прекрасных глаз.       Но день икс был назначен. Всё готово. Он может сказать.       До этого Чонин нежился в его объятьях, читая вслух легенды про драконов. В первый же день они сдвинули односпальные кровати Феликса и Чонина вместе, негласно решив, что им нужно. И те недолгие моменты, что они проводили вместе вечером перед сном, делясь объятиями и ленивыми поцелуями, казались самыми драгоценными.       Джексону нравилось быть в этой комнате. Она делала его сентиментальным, напоминала о том, что именно здесь они с Чонином впервые столкнулись в полнейшей темноте. И кажется, будто с того дня прошли годы, когда время говорило о нескольких неделях.       Чонин мгновенно замолк, когда Джексон втянул воздух для монолога. Книга была аккуратно закрыта и отложена в сторону, а руки парня легли на его собственные, обвивающие чужую талию. Футболка чуть задралась, поэтому Джексон мог наслаждаться горячим бархатом кожи, поглаживая её. Ненароком вспоминал всё тот же первый день, когда ещё незнакомый парень угрожал ему расправой за подглядывание во время переодевания.       Не такой колючкой оказался.       Чонин не перебивал его подробный рассказ о планах, которые придут в действие уже со дня на день. Но на каком-то ментальном уровне Джексон чувствовал его напряжение и беспокойство. Поэтому, замолчав, с тревогой ждал реакции.       — Ты хочешь сказать, что вы подстроили смерть Чжочэна? — повернув голову так, что почти касался губами его щеки, уточнил Чонин.       — Именно, — кивнул Джексон, спровоцировав случайный смазанный поцелуй. Если его таковым можно назвать, конечно.       — И хочешь сказать, что они поверили? — скепсис в голосе можно было пощупать.       — А, я не сказал. Мы «убили» ещё и Ким Тэхёна. В одной квартире, из пистолетов. Два союзника, которые не смогли решить свой конфликт мирным путём на фоне стрессовой ситуации.       — Спрашивать бесполезно. Они реально поверили.       Джексон снова кивнул. Ещё разок получил случайный поцелуй.       — Что ж, они глупее, чем я думал.       — Глупыми они считают всех вас. Точнее, со слов Чжочэна, «поехавшими» из-за позиции миротворцев.       — В плане?       — Ну, с их точки зрения, у вас в руках невероятное могущество, которое при должном использовании может возвести вас на пьедестал жизни. Но вы ничего не делаете. Не рыпаетесь. Просто послушно сидите, как стадо овец, в своём загоне.       — Ты считаешь так же? — полюбопытствовал Чонин.       — Отчасти. Я не особо понимаю, почему вижу вашу решительность только сейчас.       Чонин шумно выдохнул и пожевал губу, как делал всегда, когда понимал, что его ждут долгие объяснения.       — Мы приближены к земле и жизни, к чистому и первозданному. В нашем понимании мира власть совсем не играет роли. Жестокость порицается. За это нет никакого наказания, мы можем убить, но слишком явно понимаем, насколько это противоестественно. Я не смогу тебе это объяснить, это просто нужно видеть. И это вина не высоких моральных принципов, это просто… горечь от того, что мы вмешиваемся в те течения, которые не должны быть нам подвластны. Мы нарушаем баланс, нарушаем потоки энергии, которые впоследствии могут привести к чему-то непоправимому.       Джексон задумался, пусть и знал, что не сможет понять это видение мира. Для него он сам единственный закон. У Чонина всё по-другому. На уровне ощущений. Однако его серьёзный тон не позволял усомниться в правдивости слов.       — Птица вылупляется из яйца. Яйцо — это мир. Чтобы родиться, нужно разрушить мир, — спокойно цитирует Джексон.       На несколько секунд комнату накрывает полог тишины. Затем шорох разрывает его. Чонин изгибается в его объятиях, чтобы беспрепятственно смотреть в глаза.       — Я понимаю. Мы все сейчас понимаем. Это точка невозврата. По-другому уже просто нельзя.       — Рад, что ты это понимаешь, — Джексон коротко поцеловал его в тёмную макушку.       — Понимаю, но не всё. Почему ты тоже должен ехать?       — Я должен контролировать, — как можно более беспечно произнёс Джексон. Опасность минимальна, но вероятность никогда не равна нулю.       — Нет, подожди. Ты всё продумал. Причём максимально безболезненно для всех. Ты даже пожалел тех девушек из борделя…       — Не делай из меня мать Терезу, я не пожалел их. Я просто не могу быть в них уверен. И в договоре с ними, и в том, что они не помрут, — Джексон подогнул под себя ногу, усаживаясь удобнее, чтобы объяснить подробнее. — У копий этих девушек более плотный слой кожи на ладонях. Чонгук постарался, чтобы сделать её на ощупь такой же нежной, как у обычных людей. Факт один: нервно-паралитический яд, который изготовили Тэ и Сынмин, сквозь такой слой будет пробираться достаточно медленно, значит, у них будет достаточно времени. Если мы берём настоящих девушек, то без вреда для себя они смогут нанести этот яд только на эти участки.       Джексон взял руки Чонина в свои и кончиком пальца провёл от основания большого пальца по нижней части его ладони.       — С этим тоже можно работать, конечно. Например, куртизанки могли бы игриво закрыть им глаза, имитируя детскую игру «угадай кто?». Смерть всё равно была бы неотвратимой.       — Но?       — Девушек трое. Этих шишек пятеро. Всех сразу именно таким способом не накроешь.       — Тогда да, идея с эротическим массажем нервно-паралитическим ядом в борделе звучит лучше всего.       — Ты сказал это с такой интонацией, будто это всё бред, — Джексон возмущённо хлопнул Чонина по коленке.       — Нет, я наоборот поражаюсь тому, как тебе это пришло в голову, — замахал руками Чонин. — Но теперь я всё понимаю. Они были напуганы внезапно появившейся оппозицией и возможной потерей контроля. А потом увидели, что главные зачинщики мертвы. Снова расслабились. Обычной компанией пошли в любимый бордель, — Чонин на этих словах скуксился, будто съел лимон целиком, — аж представлять мерзко.       — И не говори, — согласился Джексон. — Но хуже Чжочэну. Не хочу знать, как именно он добывал их график походов в бордель.       — Пожалуйста, молчи, — продолжал кривиться Чонин.       Джексон хохотнул с его выражения лица и притянул в объятия. Ему было холодно и неуютно, когда он не чувствовал Чонина кожей. Он беспомощно нуждался в нём.       — Убьёте вы их. Что дальше? — пробурчал ему в футболку Чонин.       — Рыба гниёт с головы. Без верхушки ни одна из силовых структур не будет работать слаженно. Тем более, к тому времени мы выпустим Ким Тэхёна на его прежнее место — на телевизор.       Чонин то ли хмыкнул, то ли шмыгнул.       — Ты, я смотрю, от него в восторге.       — Я в восторге с того, что мы, оказывается, в одних семейных кругах. Я-то думал, у Феликса только мама. А у него три дяди.       Джексон пытался придать весёлости своему голосу, чтобы отвлечь Чонина от тяжёлых мыслей. Но это, очевидно, было бесполезно.       Ян плотнее зарылся носом в его футболку, дыша глубоко и медленно.       — Не иди туда, — глухо пробормотал он в ткань, обжигая кожу тёплым дыханием.       Джексон незамедлительно запустил пальцы в его немного спутавшиеся от ёрзания волосы. Помассировал кожу головы. Но знал, что не сможет так его отвлечь.       — Не могу. Я должен.       — Эгоистично говорить это сейчас, но я не смогу без…       Джексон моментально прервал его.       — Не придётся. Я вернусь.       Голова отстранилась от его груди. Чонин хмуро смотрел ему в глаза. Без очков.       — Но ты тоже думаешь об этом.       — Сейчас это был запрещённый приём, — ударил его по кончику носа Джексон и снова притянул его голову к своей груди. Чтобы не читал. — Я думаю, ты прав. Но это человеческая природа — думать о наихудшем исходе. Это не значит, что я рассчитываю на это.       — Ещё бы ты рассчитывал, у тебя двое детей, — недовольно прошипел Чонин и профилактически ущипнул за бок.       — А ещё один любимый человек, — дополнил Ван.       — И он хочет, чтобы ты не рисковал! Ты, возможно, не представляешь, какими безжалостными являются те люди. И живучими.       Чонин плевался словами, Джексон слышал неприкрытое презрение и ненависть в его голосе и горько улыбался. Он ведь такой же.       — Послушай меня, Чонин, — со всей возможной строгостью начал Джексон. Ян весь напрягся от этого тона. — Я тоже живучий. И я знаю, о чём говорю. Я веду криминальный бизнес уже несколько лет. Я стал опекуном подростка чуть за двадцать. Я пережил десятки перестрелок. Десятки ранений. Пережил зависимость. И две клинических смерти.       Чонин замер как громом поражённый, в его широко раскрытых глазах плескался ужас.       — Две… смерти? — сиплым шёпотом повторил он.       — В третий раз не пойду, — с мимолётной улыбкой отшутился Джексон.       А что ему говорить? О всех ранениях и невзгодах, которые довелось повидать? Он не хочет. О таком говорят, когда хотят проявления сочувствия, а Джексону оно не нужно.       — Если не переживёшь, я сам тебя убью, — шипит Чонин, разозлённый такой беспечностью.       — Переживу, — пообещал он и протянул руку с вытянутым мизинцем. Брови Чонина подпрыгнули вверх в ответ на такой детский жест, но он всё же протянул свой мизинец в ответ.       В неясном порыве Джексон дёрнул свою руку назад, не давая закрепить обещание.       — Только если поцелуешь, — с улыбкой в голосе добавил он условие.       Чонин цокнул и сам соединил их мизинцы, в конце концов за них и притягивая Вана к себе. Губы встретились моментально. Но это не было неуклюже, никаких столкновений зубами и носами. Их как будто мягко притянуло друг к другу магнитами. Электрический разряд дрожью прошёл по телу.       Они целовались так много раз за последние дни, что вряд ли смогли бы припомнить все те разы, чтобы сосчитать. Это было притяжение, магнетизм. Это было правильно.       Но ни один поцелуй не ощущался как «очередной», они не были бытовыми, бесчувственными. Каждое соприкосновение губ было импульсом, все они несли за собой чувства, от которых приятная дрожь спускалась по позвоночнику. Время останавливалось, все планы и мысли перемешивались, сжимались и исчезали, становясь совершенно неважными.       Дыхание закономерно стало прерванным, разделённым на двоих, кончики пальцев содрогались от несдержанного трепета прикосновений. Кожа под ними ощущалась горячим бархатом. И если бы существовала тактильная зависимость, то рядом с Чонином Джексон точно стал бы наркоманом.       Оторваться было тяжело, но пришлось. Лишь ради того, чтобы помочь Чонину избавиться от футболки и пропасть в открывшейся картине. Чёрные волосы разметались по белоснежным простыням, румянец ярко горел на щеках, а в бездонно-тёмных глазах не было видно ничего, кроме тусклого отсвета прикроватной лампочки.       — Неужели мы зайдём дальше? — не доверяя голосу, прерывисто прошептал Чонин. Нависший над ним Джексон только покачал головой. Увидел всё в его мыслях, паршивец.       — Только если ты готов, — прикрывая веки, ответил он.       — Я давно готов.       Джексон знал это. К своему удивлению. И несколько раз отказывал Чонину из-за внезапно появившихся моральных принципов. Мол, нужно дождаться совершеннолетия или подождать, подкрепить чувства чем-то более надёжным, чем страсть. И ему нравилась эта мысль. Ему хотелось любить, любить долго и счастливо. А для этого надо работать над духовной составляющей, а не над телесной.       Сдаться пришлось сейчас.       Да, Чонин был привлекательным и соблазнительным, но новорождённый принцип был послан не из-за этого.       Просто так будет проще сменить вектор эмоций. Лучше пусть Чонин чувствует сладкое предвкушение от их первого секса, чем липкий страх за его жизнь.       И Чонин его решением был более чем доволен и принял эту идею со всем возможным энтузиазмом. Так его проворные пальцы уже давно избавили Джексона от верхней одежды, сильные руки поменяли их местами и принялись исследовать его грудь, ловко перескакивая от одной татуировки к другой, обводя их по контуру. Судя по закушенной губе, Чонину хотелось бы знать значение рисунков, но любопытство он сдерживал, чтобы не спугнуть долгожданное согласие на близость.       Чонин наклонился, аккуратно обхватывая губами выступающие ключицы, а глаза Джексона прикрылись в наслаждении. То ли от близости Чонина, то ли от его больших ладоней на теле, то ли и вовсе от сладкого запаха его волос.       Он вплёл пальцы в уже весьма взъерошенные пряди и потянул за них, перемещая губы Чонина со своих ключиц на губы.       Новый поцелуй получился более робким, это было больше одно на двоих дыхание. Пальцы Джексона с нажимом вели вдоль линии позвоночника Чонина, пока он прогибался в тех местах, где чувствовал прикосновение, прижимая их тела плотнее друг к другу. Рука медленно доползла до ягодиц, сильно обхватила одну из половинок, так, что на коже под шортами наверняка остался след, а затем опустилась на бедро, подтягивая парня ближе.       Задержавший дыхание Чонин не удержал равновесие и плашмя рухнул на Джексона, прижимаясь всем своим горячим телом к его. Везде, где только возможно. И подобное соприкосновение ощущалось так хорошо и так правильно, будто они были двумя кусочками пазла, наконец-то нашедшими друг друга.       И Джексон кое-как терпел, сдерживал своё желание и тушил разгорающуюся страсть остатками рациональности, но всё неизбежно рухнуло в миг, когда Чонин заелозил на нём и одним неосторожным движением проехался своим возбуждённым членом по его. Мелодичный стон разнёсся по тихой тёмной комнате.       У Джексона звёзды перед глазами.       А Чонин продолжает тереться о него сквозь ткань одежды, бездумно кусая его куда-то в плечо. Джексон придерживает его и сам толкается навстречу, усиливая трение. Чистый звонкий голос Чонина мешается с низким грудным стоном Джексона.       И только в голове у Вана мелькает мысль о том, что они могут довести друг друга и петтингом, как Чонин приподнимается на руках и, ставя колено между ног Джексона, нависает над ним, лишая их всякого соприкосновения.       — Я хочу не так, — упрямым тоном.       — Ты же понимаешь, что для полноценного секса…       — Я готов, — с нажимом перебил его Чонин.       Едва ли Джексон успел удивиться. Так же едва ли он успел подумать, как они оба оказались полностью обнажены.       Время игралось, то растягивая секунды в часы, то ускоряя бег минут десятикратно. И Джексон не знал, где он — в слоумо или быстрой перемотке. Будто и там, и там одновременно. Каждое действие, прикосновение и вздох чувствовались так отчётливо, будто мир вокруг замирал, а его органы чувств выкручивались на максимум. Но меж тем стремительность и яркость происходящего можно было описать только аляпистыми вспышками. Вот он наслаждается тем, как жадно нутро Чонина принимает его пальцы, вот прослеживает ладонью изгиб поясницы, вот звонко шлёпает по ягодице, вырывая из припухших губ скулёж, и поглаживает алеющий отпечаток своей руки.       А вот уже оказывается лежащим на кровати, куда его толкнул Ян. Он томно прошептал: «помнишь, о чём ты подумал в первую нашу встречу?», а затем перекинул через него ногу и, опираясь рукой на его бедро, аккуратно приставил головку члена к влажному растянутому анусу.       Джексон помнил тот первый раз, помнил воинственного мальчишку, пригвоздившего его к полу. Помнил свои мысли о его подтянутом животике и тонкой талии. Помнил желание прикоснуться.       И теперь в полной мере мог это сделать. Он обхватил руками талию Чонина, ненавязчиво поглаживая большими пальцами слабый рельеф пресса.       И что-то запрещённое было в том, как Чонин медленно опускался на его член, неотрывно смотря прямо в глаза. У Джексона не было мыслей. Только какие-то экспрессивные мольбы и неоформленные словесно восхищения этим парнем. Возможно, маты.       На деле же — закушенная губа и поджимающийся живот. Время снова тянулось, а внутри Чонина было узко и очень жарко. Походило на сладкую пытку.       Тяжело дыша, Чонин опустился до самого конца и, зажмурившись, поднял голову к потолку в попытке привыкнуть. Сфинктер наверняка жгло, а наполненность ощущалась непривычно.       Джексон, понимая это, приподнялся на локтях и притянул его к себе, целуя и рукой блуждая от его груди до влажной головки члена. Чонин заметно расслабился, и тогда он осмелился сделать первый толчок. Потом второй. На пробу.       — Я не хрустальный, давай быстрее, — выдохнул Чонин и в ту же секунду двинулся навстречу сам, усиливая ощущение.       Шлепки кожи о кожу заполняли комнату вперемешку со стонами, пальцы оставляли следы на коже, а зубы — отпечатки на шее и плечах, грозясь наутро перерасти в синяки.       «Я люблю тебя» на пике срывается само по себе, так трепетно и чисто, что в этот момент не только тело содрогается, но и сердце делает кульбиты где-то в горле, окончательно спирая дыхание.       Джексон аккуратно зачёсывает влажные волосы Чонина, когда тот загнанно дышит и упирается лбом в сгиб его плеча, давая себе время прийти в себя. Поцелуи в лоб, висок и кончик носа рассыпаются по его лицу сами собой, но Ян в силах ответить на это только крошечными поглаживаниями по спине и горячим дыханием на шее.       Придерживая его, Джексон наклоняется к краю кровати, доставая оттуда бутылку с водой и молча предлагая её Чонину. Тот не колеблется — в горле пересохло ужасно, потому и выпивает больше половины залпом, заботливо оставляя и Джексону. Но тот принимает бутылку и отводит глаза, ставя её на тумбочку.       Он снова возращает руки на их законное место — на Чонина, обнимает, гладит, целует и даже слегка покачивает, баюкая. Терпеливо ждет, пока Ян перестанет упрямо клевать носом и всё-таки заснет, а потом укладывает того на кровать и обтирает влажным полотенцем, не боясь прервать чужой сон.       Сильное снотворное обеспечит ему долгий сон на протяжении всего завтрашнего дня. И не успеет Чонин сонно потереть глаза, как Джексон уже вернётся.       Точно вернётся. Переживёт.