гордость и предубеждение

парень наконец выбрался из переулков и возобновил размеренное движение вдоль трассы по тротуару, над которым уже позажигались ядерно-жёлтые лампы фонарей. в воздух поднимался запах пыли и мокрого асфальта, пусть дождь и превратился из былого ливня во время от времени усиливающуюся морось. на лице брюнета не возникло за весь побег ни единой эмоции, а внутри нарастала едкая тревожность, что сверлила живот изнутри и сжимала грудь до такой боли, что казалось, что сейчас она покроется опаляющими пятнами. звонок. — да, чан? — минхо с трудом смог разблокировать телефон под падающими с неба прямиком на экран каплями дождя, — чего звонишь? что-то случилось? — минхо, ты не занят? не будешь против, если я заеду к тебе? с меня пиво, — раздался из трубки не менее тревожный голос, нежели у самого ли в этот момент. — ну, — он сделал паузу и, придерживая свободной рукой капюшон, устремил взор в застланное тучами небо и шумно выдохнул, — непротив, приезжай. но обычно когда ты мне так внезапно звонишь, что-то приключается. и судя по твоему поведению, что-то не очень хорошее. — бро, это пиздец, — тяжело выдавил крис, — полчаса и я у тебя, окей? минхо бросил одобрительное «угу» и бросил трубку. теперь ему стало ещё тревожнее, но намного лучше было усмирять тревогу, изливая душу лучшему другу, чем в мерзком предвкушении ожидать, пока она доберётся до тебя в одиночестве. так что ли сделал последний томный вздох и ускорил шаг. на пороге собственной квартиры минхо наконец смог выдохнуть хотя бы капельку легче, чем посреди мокрой улицы, поверженной в полумрак. у него болезненно тянуло под рёбрами, и весь живот простреливало так, словно дырами насквозь, как решето. голова зудела — то ли от переизбытка мыслей, что роем ворвались в мозг, то ли просто от усталости. хозяина квартиры встретил лишь зияющий пустотой коридор и задремавший на диване в гостиной один из его котов. минхо не стал нарушать сладкий сон питомца, потому что вот-вот должен был заявиться чан и всё равно разбудить его. брюнет лениво, даже не смотря, закинул хёнджинову ветровку на вешалку, бросил промокшую насквозь обувь в коридоре и с треском свалился на кровать в спальне, вздыхая со всей вселенской тоской. казалось бы, ему стоило хоть как-то подготовиться к скорому визиту друга, но он не нашёл в себе силы даже банально встать с постели. так и продолжая лежать на животе, ощущая всем телом кульбиты, издаваемые собственным сердцем, и пялиться на висящие на входе часы, минхо летал в искусственно созданной прострации в ожидании только звонка в дверь от криса. больше ждать ему было нечего. ли устал смотреть на цикличные походы туда-обратно стрелки настенных часов, у которых вот-вот сядет батарейка, и его сморило на полуавтомате. прямо так: в чужой тесной одежде, свисающими с кровати ногами и руками вокруг своего же торса, чтобы было не зябко. вообще, минхо стоило бы принять согревающий душ или укутаться во что потеплее, но его в любом случае ожидало упиение собственных грехов и переживаний слабоалкоголкой. тело под — пусть и сухой, — одеждой хёнджина всё равно оставалось мокрым и промёрзшим до ниточки, отчего хо поджал всё-таки ноги и свернулся в клубочек, проваливаясь в лёгкую дремоту. прошло не так уж и много времени. может, минут пятнадцать после прихода минхо домой. наконец тревожное подобие сна его было нарушено объявлением чана в проходе. ещё не до конца осознавая, что произошло, и очевидно затерявшись в пространстве, парень только приподнял голову, убеждаясь, что перед ним именно его друг, и ткнулся носом обратно в одеяло. — а как ты зашёл? банчан в смеси циничности и тревожности повёл бровью и замялся. в обеих руках он держал два пакета с алкоголем: пивом, дешёвым соджу и прочей дрянью, что могла бы залить градусами их горе. у каждого своё, но, тем не менее, горе. — ты сам мне ключи давал, — абсолютно равнодушно бросил хён, показательно приподнимая пакеты, чтобы минхо обратил на них свой взор, — я отнесу на кухню? — да, я сейчас подойду, — тот потянулся и, наконец, соизволил подняться с кровати. *** в проходе хо показался уже в своей домашней одежде и презабавных меховых тапочках, что делали его похожим на смехотворного элитного бизнесмена. чан, попутно расставляя бутылки в холодильник, окинул его оценивающим взглядом и усмехнулся. — так-то лучше, а то в тех вещах ты выглядел смешно. как ты вообще такое надел? — это хёнджина, — сухо вздохнул минхо, усаживаясь на пол в гостиной и укладывая голову на предплечье дивана. он посмотрел на чана кристально серьёзно, что заставило того принять вид оторопелого ребёнка. крис, замешкавшись, вскоре захлопнул дверцу холодильника с глухим звуком, подцепил рукой пару бутылок с пивом и присоединился к компании ли и его кошек, тут же устроившихся вокруг хозяина. — так у тебя-то что стряслось? — минхо принял одну из бутылок и с шипением и заметным трудом открутил у неё крышку. отличающей способностью чана была его поражающая проницательность. не столь его осведомлённость обо всем в мире — а это тоже, безусловно, играло свою роль, — сколько банальное умение читать людей, подобно открытой книге. именно поэтому минхо искренне считал старшего своим другом, которому он мог доверить самый сокровенный свой секрет. мог ли сейчас? с чаном общаться было легко, пусть иногда и до почти летального исхода для собственных отложенных чувств. и такого мнения придерживался не только минхо. сам же чан даже при самых душераздирающих диалогах молчал часто и подолгу, не то забывая говорить вовсе, не то усердно скрываясь. и минхо скорее склонялся ко второму варианту. крис не любил говорить о себе в такой же степени, как любил вербально копаться в чужих переживаниях. ли был рад знать хотя бы половину его наверняка уже покрывшихся слоем пыли секретов, но знал: копни он чуть глубже — их оказалось бы больше в разы. и сейчас чан в ответ на заданный минутой ранее вопрос промолчал, словно отодвигая собственную проблему на потом. то ли пока минхо не изольёт ему душу первым, то ли до момента, когда парни достаточно не опьянеют. и всё же, дураку было понятно, что встретились они с едким осадком горечи на душе и явной угрызающей тяжестью, так что светских бесед между ними быть и не могло. тогда нужно было либо пить молча до беспамятства, либо хо начать говорить первому. да и чан смотрел на него так, словно вместо глаз у него был стальной бур, готовый пробурить в младшем самую настоящую дыру. минхо сделал первый глоток, ощущающийся особо горьким и скручивающим желудок в трубочку. квартира у него была далеко не прокуренная — он почти не курил, а если и хотелось, то приоткрывал окно у кровати и только тогда уже пускал неумелые редкие клубки никотинового дыма. сейчас же покоящаяся в кармане домашних брюк упаковка ванильного чапмана зачесалась о костяшки, стоило минхо опустить туда руку. — непротив, если я закурю? — он заворотил носом, как только сам вдохнул ядовитый и совсем не приторно ванильный запах сигарет, пропитанных им насквозь. — я раньше почти не видел, чтобы ты курил, — с опаской заметил чан, делая первый глоток из своей бутылки. — не могу сейчас отказать себе в такой погрешности. — минхо, — тревожно протянул руку блондин, легонько касаясь своей крепкой ладонью напряжённого плеча хо. создалось ощущение, что чан прочувствовал каждой клеточкой своего тела нервозность сидящего напротив парня, потому что рука на долю секунды сжала чужое плечо в разы сильнее и тут же судорожно отпустила. — я понимаю, что пришёл к тебе с совершенно иной целью, но я ведь вижу, что у тебя самого будто земля из-под ног сейчас уйдёт. минхо натянуто и до боли разочарованно насмехнулся. — настолько хуёво выгляжу? — и щёлкнул зажигалкой, грея пальцы о её колышущееся пламя и устало приподнося к огоньку тонкую сигарету. в лёгкие он вдохнул словно не ваниль, а отраву: ацетон, метанол, что там ещё бывает. хотя в сравнении с ещё более паршивым вкусом алкоголя, купленного крисом, у сигареты он правда был получше. — выглядишь измученно, но также, как и последние пару месяцев, — артистично цокнув, вильнул головой старший, — я просто тебя слишком долго знаю. пауза. — это как-то связано с встречами с хваном? — косвенно... да. — значит, связано, — чан не пожалел ни своей печени, ни сознания, что, несмотря на свою проницательность, всё равно было склонно помутнеть от такого быстрого приёма алкоголя. опустошил он половину бутылки пива большими глотками, почти залпом. с ним такое бывало очень нечасто, отчего подобный жест со стороны друга заставил минхо напрячься ещё сильнее, но виду не подать, продолжая загадочно затягивать ванильный табак. — предлагаю сначала выпить за столь внезапную встречу, — хо нехотя криво улыбнулся и поднёс свою бутылку к бутылке чана, от кротчайшего прикосновения которые издали характерный звук, пронзающий слух, словно дрель, но только короче и на тональности так две выше. чан нахмурился, но сделал очередной глоток с размахом, после чего жидкости в его руке стало меньше ещё на треть, и минхо уже мысленно приготовился сопровождать хёна в туалет, если, конечно, сам не напьётся к тому моменту в хлам. а напиться хотелось до чёртиков. да и подобное поведение криса уж чересчур подначивало увеличить и собственные дозы алкоголя. *** разговору всё-таки удалось уйти в никуда, позволив минхо насладиться ещё так часом времени, чтобы снова собрать самого себя воедино, словно рассыпавшуюся в песок фигурку. парни опустошили уже по паре бутылок пива и уже помутневшим сознанием обоюдно решили разбавить падкий вкус более приторным и перейти на соджу. младший уже выкурил половину пачки, что до этого оставалась почти целой вторую неделю, и, вдобавок к общему состоянию, вместо чистого кислорода хо и чан вдыхали расстилавшийся лёгкой пеленой никотиновый дым. крис, изрядно опьянев, жаловался ли на всё подряд: на загруженность в студсовете, на бессовестно курящих и пьющих студентов в комендантский час, даже на подработку, в которой души не чаял. минхо ему изредка поддакивал, больше углублённый в собственные размышления, что накрыли его непрекращающейся бурей, стоило его мозгу хоть капельку раскрепоститься. и хо привык к подобному исходу событий — когда он был пьян, из него либо вырывалась смазливая и бесстыдная душонка, либо он отчаивал в своеобразный тильт, где тщательно запрятанные чувства, наконец оголённые под действием алкоголя, заставали парня врасплох. сейчас же его чувства имели настолько тяжкий непереносимый вес, что они маленькими молоточками били по барабанным перепонкам и тонкими иглами кололи в самые болезненные участки души. минхо было больно, и он сам не знал почему. также больно ему было когда хёнджин сбежал от него во вторую их встречу, выплеснув на старшего всё своё накопившееся отвращение. но в этот раз всё было совсем иначе и даже хорошо... только закончилось неловко по вине самого хо. хо, который сорвался с места, словно его обухом по голове ударили, и сбежал самым нелепым образом, словно избегая чего-то совсем очевидного. постепенно вернувшись в реальность из собственных мыслей, минхо понял, что в гостиной их с чаном настигла полная тишина, проникающая табуном мурашек под кожу и выдающая брюнета с потрохами. чан смотрел на хо нахмурив брови и со всей серьёзностью, от одной тени которой у младшего обычно ком в горле вставал. — так и будешь молчать? — чересчур формально поинтересовался он, следом сделав неспешный глоток своего напитка, — я пусть и непривычно пьян, но просто так это оставить не могу. или мне из тебя по слову вытаскивать? грудь минхо словно перетянули прочным железным жгутом — он попросту завис в одной позе, уставившись стеклянными глазами в пол и даже не дыша. тяжело было. он выиграл для себя время, чтобы что? собраться с силами, подумать, решиться но что-то, но на что? чтобы что-то сказать, но минхо и сам не понимал, чего хотел услышать от себя в этот момент, чтобы не обжечься о реальность осознания, и чего хотел услышать по-настоящему. для него понимание собственных слов стало слишком двуличным и неоднозначным, и вечно его преследовало это вязкое чувство, что всё, что он говорил, не являлось правдой — лишь искажённым отражением реальности, пересказанным так, что из уст минхо звучало полной противоположностью. он нагло врал самому себе, не позволяя зарыться в суть проблемы и наконец докопаться до глубины собственных ощущений и собственной боли, продолжая корить себя за мысли, что казались недопустимыми и неправильными, не упуская и минуты. для этого не нужны были никакие сакральные чакры, силы или время, ведь самострадание запросто можно вписать между любыми строками расписания. и скандировать так до глубокой ночи, смотря в никуда и думая ни о чём, просто потому что страшно. страшно осознание. осознание, что особенно безжалостно бьёт по вискам в состоянии алкогольного опьянения. минхо запутался. запутался, словно маленький ребёнок, искренне не понимавший, что вечно идёт не так. искал причину везде и во всём, лишь бы не найти её в себе. его эмоции менялись со скоростью ветра — с жутчайшего негодования до подавленной жалости, и это могло длиться бесконечно, задевая хо за живое каждый раз, когда тот пересекался с ним. с хёнджином. с которым всё постоянно, мать его, шло не так. встречи, что преднамеревали обсуждения хана, в итоге заканчивались непонятно чем. и неважно, чем именно — всё без исключений навевало воспоминания, что словно в самом деле имели облик и сверлящие глаза, своим взором вдавливающие минхо в стену. и что было ещё паршивее, так это то, что инициатором большинства случаев, когда «основная» тема диалога улетучивалась, был сам минхо. он не понимал, что делал, когда в голове его пролетала судорожная мысль о том, что ему куда интереснее наблюдать хёнджина, слышать хёнджина, касаться хёнджина, выучивать каждую привычку и движение хёнджина. смотреть в пучину тёмных, как бусины, глаз именно хёнджина. держать в своих тонкие и холодные руки, что так и норовили рассыпаться, словно тончайший фарфор, хёнджина. слушать звонкий голос, изредка отливающий хрипотцой, и опять хёнджина. только его хотелось услышать, потрогать, в глаза заглянуть и прочитать в них поэму о такой теплоте и ласке, что не видел мир. минхо не был интересен джисон с самого начала. он просто хотел быть рядом с хёнджином. вокруг тихо. ни гула в ушах, ни звона, бьющего по затылку, ни надоедливого тиканья часов, что именно сейчас было бы так кстати. только свист в воображаемых минхо трубах, сливающих стёртую им самим иллюзию реальности в глубокую пучину, в которой он больше никогда ни с чем подобным не встретится. чан подозрительно долго молчал, или весь циклон мыслей осенил голову ли настолько быстро, что показался их хозяину растянутым на часы. и тем не менее, чан молчал. терпеливо, но рассудительно, причём настолько, что его немые предположения всё равно можно было расслышать на телепатическом уровне, как будто у него на лбу находилась бегущая строка, транслирующая все версии, что приходили хёну в голову. минхо сглотнул вязкий ком в горле и, наконец, шумно выдохнул, поднимая на криса взгляд, переполненный растерянностью и твёрдостью одновременно. во рту жутко пересохло, а глаза — наоборот, — держались на мокром месте. в груди хо только и ощущал до боли сжимающую каменную тяжесть, испепеляюще-тёплую и монотонно вздымающуюся. тяжесть ли? брюнет всё ещё какое-то время безмолвно крутил бутылку соджу у себя в руке, слабо и безразлично делая вид, что мог разобрать хоть слово из написанного на этикетке. картинка у него перед глазами была более чем мутная, маслом выведенная и смешанная из несуществующих цветов. минхо остановился на тёмном силуэте чана прямо перед собой, вздохнул ещё тяжелее и произнёс хрипло, почти осевшим шёпотом и едва уловимо краткую фразу, что столь многозначительно разнеслась по комнате. — я люблю хван хёнджина.