Переулки темного города

Дышать трудно, чертовки трудно, ощущение, что грудную клетку сдавили железным обручем и никак не отпускают. Глаза слезятся, но не открываются, жидкость попадает на ресницы, стекает по щекам, каплями падает на деревянный пол. Руки связаны какой-то жесткой проволокой за спиной, ноги просто лежат уже без сил. В комнате было абсолютно пусто, Розария понимает это по отсутствию речи, голоса, чьего-то дыхания. Комок в горле образуется почти сразу же, голова гудит, рвется изнутри. Девочке нормально удается только всхлипывать, слушая себя же. Тяжелый шаг сотрясает помещение, Розарии даже кажется, что пол дрожит от него. Человек медленно подходит к лежащей девочке и останавливается около нее, она чувствует кончики мокрых сапог, прислонявшихся к ее спине, и обжигающий внутренности запах табака. Кажется, он склоняется над нею, тревога витьеватыми кольцами сворачивается внутри, с каждой секундой становясь все туже и туже. Вот — тяжелое дыхание над нею и рука, наверняка уже протянутая к верхнему плечу. Но нет — человек медлит, не дотрагивается, поэтому Розария сглатывает ком в горле, чувствуя собственное сердце, бесновавшееся в груди, готовое в любой момент выскочить наружу. Рука преодолевает еще немного расстояния — Розария не видит, чувствует ее нахождение в воздухе. Напряжение медленно накапливается в животе, словно пружина, в один момент быстро выпрямляющаяся. Еще немного, еще несколько сантиметров… Касание было на удивление легким и осторожным. Розария вздрогнула. Конечно — это все сон, простой сон. Кошмар. Не реальность. Она вздохнула. Остатки сна сейчас постепенно спадали с нее, дыхание выровнялось, дрожь в руках становилась все меньше и меньше. Розария перевернулась на бок и открыла глаза. Сверху было сосредоточенное лицо Виктории — одной из монашек. При виде заспанной Розарии она со вздохом прикрыла глаза и потерла переносицу. — Вставай, уже одиннадцать часов утра. В знак согласия Розария кивнула, пробормотала что-то неразборчивое и, дожидаясь, когда монашка пропадет из виду, лениво встала с кровати. По-прежнему хотелось спать: глаза непроизвольно закрывались, руки то и дело опускались, а колени подгибались. Неудивительно: вероятность, что после долгой бессоной ночи она выспится, была крайне мала. И все-же, она не назвала бы эту ночь совершенно бесполезной — она спасла трех людей, включая ту светловолосую девушку, которую, как показалось Розарии, она забыла спустя пять минут после их расставания. Но все-таки образ Барбары стоял перед глазами, не желая пропадать. Розария помотала головой. У нее были проблемы и поважнее какой-то девушки, например, куда делся вчерашний труп насильника? Запах плоти и крови витал в том месте, но самого тела нигде не было. Но Розария и сама виновата: не стала долго искать, а сорвалась с места сразу же, когда услышала другую мольбу о помощи. Впрочем, эта ошибка могла стоить ей очень многого. Да и не только ей… Повседневная одежда Розарии заметно отличалась от других монашек: длинная юбка разрезана до середины бедра, оголяя стройную ногу, черная бесформенная кофта заменена прилегающей к телу, но по-прежнему черной майкой, а на розоватых волосах красовался венец-ободок с острыми шипами. Честно говоря, Розария до сих пор не знала, почему ей разрешили в этом ходить, но, возможно, причина заключалась в том, что Мондштадт был городом свободы, и в церкви особенно чтили эту непонятную «свободу». Впервые прибыв в церковь, Розария, когда увидела одежду, в которой нормально открыто только лицо, чуть не выругалась на все помещение матом. Ее остановило только понимание того, что, сделай она это, ее бы без всяких возражений выгнали на улицу, поэтому ей пришлось вежливо (насколько можно) попросить «немного переделать» костюм. Вот и сейчас она, входя в саму церковь, молча обрадовалась: было до ужаса душно, казалось, помещение нуждается в срочном проветривании. Над головой лениво жужжали мухи, сквозь прозрачный купол на пол падал свет, образуя нечеткие тени. По спине медленно поползло несколько капелек пота. Дышалось тяжело, движения были какими-то слишком замедленными, словно происходили не в воздухе, а воде. Или вообще в масле. Людей тоже было мало: всего пару монашек, прилежно выполняющих свою работу, мужчина с маленькой девочкой (скорее всего, дочкой), спящий на лавочке неопрятный человек и еще один парень. Последний привлек внимание Розарии: он, в отличие от спокойных посетителей, вертелся на одном месте, периодически глядя на часы. Она, не сдержавшись, усмехнулась. Парень производил на нее не очень хорошее впечатление: засаленные волосы, неконтролируемые жесты руками, промокшая от пота в некоторых местах (например, в зоне подмышек) футболка. Захотелось отвернуться от него и продолжать заниматься своими делами, но не тут-то было — он, увидев глядевшую на него Розарию, радостно улыбнулся и, потирая ладони, направился к ней. Ей ничего не оставалось, как, вздохнув, в ответ направиться к нему: работа в церкви не давала права отвергнуть своих посетителей. — Вы не видели мисс Барбару? — выпалил он с ходу, даже не поздоровавшись. — Барбару? — при ее упоминании внутри что-то екнуло. Хотя… не стоит забывать, что девушка, всетречанная ею ночью — не единственная Барбара в Мондштадте. — Какую Барбару? — Ну, Барбару Пегг, актрису приезжую, — он не сводил с Розарии пристального взгляда маленьких светлых глаз. — А, ее… — протянула Розария. Этот тип ей сразу не понравился. Странное отвращение медленно поднималось к горлу. — Нет, не видела. — Вот блин, — с его лица пропала улыбка, и он пару раз покрутился вокруг своей оси. — Тогда вы мне скажете, когда она появится, ладно? Меня Альберт зовут. Парень убежал в другую сторону прежде, чем Розария сумела что-то сказать. Ей осталось только пожать плечами и отвернуться. Но все-таки… все-таки в этом Альберте что-то ей не понравилось. Словно сам парень побуждал воспоминания. Не очень хорошие воспоминания. Ноги подогнулись и, чтобы не упасть, Розарии пришлось схватиться за ближайший столб. Но и это не помогло: вскоре она почувствовала затылком холодный пол. В нос ударил запах крови. Своей.