Auf Papas Schoß

      Тим сидел рядом с огромной пышной геранью на подоконнике в комнате Анатоля, глядя на разбушевавшееся море внизу. В руке его висел томик Корелли, прочитанный и едва ли не отброшенный, как актёр, отыгравший свою роль. — И зачем он ушёл от князя? — мальчик поглядел на сидящего за бумагами Анатоля. — Страх. Он делает из людей животных и оставляет без разума, — отозвался демон, поняв, что речь идёт о Джеффри Темпесте, герое книги. — Н-да. А чего бояться? — Многие боятся тьмы, как чего-то опасного, но никто с нашей стороны не боится света, — слуга оторвался от бумаг и снял очки, внимательно глядя на мальчика. — С тьмой свет перестанет быть светом, а тьма на свету становится только ярче? — мальчик улыбнулся своим рассуждениям.       Анатоль отодвинул в сторону бумаги и, подперев голову, стал пристально глядеть на мальчика. — Я в шоке, — наконец сказал он, — даже среди нас мало кто может так сказать, а ты…       Слова Анатоля, по-настоящему поражённому способностью мальчика вести рассуждения так глубоко, зацепили струну самолюбия в Тиме. Он сполз с подоконника и, подойдя к креслу демона, сел прямо к нему на колени.       В глазах бесёнка забегали искры. — А этот? — Тим сделал неопределённый жест рукой, — он не боится? — А он никогда не боялся. Священником он стал по чистой случайности, он сам тебе об этом расскажет, — Анатоль усмехнулся, — слишком в нём много от fin de siecle.       Тим по-кошачьи улыбнулся. — Он наш?       Анатоль погладил поясницу мальчика. — Конечно. Но по большей части барона.       Тим схватил демона за плечи и коротко рассмеялся. — А какого это было — когда появился я?       Анатоль обнажил прямые ровные зубы. — Я думал ты самый обыкновенный, вот каких десятки. А ты оказался ещё тем… маленьким развратником,— демон провёл по бедру Тима.       Мальчик выдохнул, почти начиная возбуждаться. Похотливые фразы особо сильно разжигали в нём кровь. Он вдруг неожиданно спросил: — А как это было — тогда, в fin… — На поводках гепардов таскали и стихи сочиняли, — отозвался Анатоль, в ту же секунду коротко рассмеявшись и схватив мальчика за упругий зад.       Тим ловко вывернулся и сполз вниз под стол, оказавшись между расставленных ног Анатоля и начиная стягивать с него брюки. Демонёнок похотливо улыбнулся начавшему мгновенно приставать члену и мягко провёл по нему рукой.       Анатоль едва сдержал лёгкий стон. Прикосновения мальчика были одновременно умелыми и нежными, заставляющие все мышцы демона напрягаться и подрагивать. Тим чуть-чуть сжал член у основания и мягко лизнул головку, словно пробуя на вкус сладкий алый леденец. Анатоль не вытерпел и охнул. Вожделенные прикосновения к самой чувствительной его части приносили ни с чем не сравнимое удовольствия.       Тим стал вбирать орган глубже в себя, поглаживая и перекатывая мягкие яички, смакуя гладкий ствол, скользя язычком в крайнюю плоть и крохотное отверстие, сочащееся влагой, едва ли не прикусывая. Демон стонал, толкаясь в рот демонёнку, в очередной раз соблазнившего его. Ни один рот не приносил ему большего наслаждения, не вытягивал столько стонов, не заставлял вцепиться в мягкие волосы на затылке в ожидании оргазма.       Анатоль стал обильнее истекать смазкой мальчику в рот. Тот вылизывал каждую каплю, стараясь почувствовать этот вкус ещё и ещё. Демон уже стонал, запрокидывая голову и толкался в узкие жаркие губы. Кончая, он стиснул голову Тима и блаженно застонал, излившись в рот бесёнку. Семя потекло мальчику на подбородок, напоминая сливки. Тим слизнул их, уложив голову на колени Анатолю. — Завтра тебе придётся увидеть Прейера снова, — демон погладил мальчика, почёсывая того за ухом. — Зачем? — Его придётся отстранить. К чему нам больной старик… — Анатоль, удовлетворённый ласками молоденького декадента, прикрыл усталые глаза — И то верно. Он мне надоел порядком… — Тим подлез ближе, как котёнок, начиная потираться об мягкую руку…

***

      Мадс сжал в ладони руку барона, тихо всхлипнув. Слезы сами катились по его щекам, но это не походило на страшную боль. Скорее тоска, тяжесть. Но он сам не понимал, как вдруг оказался в крепких нежных руках, готовых защитить его, в обнимающих со всех сторон крыльях. Трёч, как мог, смягчал боль своего нового мальчика, прижимал к себе и целовал в лоб. Его в миг зацепил этот человек, не затмив, однако, остальных личных бесов, но требующий сейчас намного больше заботы.       Миккельсен, погруженный в тоску, стал задрёмывать в ставших любимыми руках. Над островом сгущалась пасмурная, непроницаемая, глухая, как вата ночь…