Каменное сердце

— Тарталья…       Карточка с тихим шелестом касается пола. Чайльд замечает падение отдалённо, будто это не его сестрица, а осенний лист, волею судьбы сорванный ветром с дерева. Какая нелепость. Да и всё вокруг — не его жизнь, не реальность, а так, скучнейшая постановка, на середине которой обязательно сморит сон. И Люмин — не более чем расплывчатый, назойливый силуэт, мешающий сосредоточится… или наоборот расфокусироваться настолько, что это отвратительное чувство сжимающей пустоты исчезнет из лёгких. — …Я! — Она говорит что-то ещё, кажется, даже пытается дотронуться, но юноша шарахается, ударяясь о деревянные перила.       Какая же эта девчонка всё-таки шумная. Да, именно. Врывается в его сознание, не даёт ему расслабиться.       Реальность рассыпается. Всё вокруг становится до боли ярким и точным, будто он только тонул и вынырнул. Воздух точь-в-точь обжигает горло, пока он, сам того не замечая, яростно хватает его распахнутым ртом. — Прости. Я… я испугалась, что ты сейчас сознание потеряешь.       Люмин наклоняется и осторожно поднимает фотографию, прижимая руки к груди. Хочет дотронуться, но боится — понял Чайльд. Он наконец закрыл рот и, шумно вдохнув носом, оглянулся. Ну и что дальше? Царица нанесла свой первый удар, а потом…       Мысли путались. Единственное, что он мог делать — чувствовать. Как тогда, в Бездне. Яростно, полной грудью жить этот мир без шанса осознания. Будто что-то двинуло по голове, но вместо загадочной темноты все ощущения обостряются, возносятся до предела…       Где-то крикнула чайка. Или не чайка, Предвестник не хотел в этом разбираться. Вот она пролетела совсем рядом, а вместе с её крыльями — лёгкий ветерок с запахом моря. Точно, там же внизу вода. — Там ещё письмо е-есть. — Путешественница мнётся, откладывая фотографию на низенький столик и осторожно поднимая тонкими пальцами пухлый конверт. — Только… — Тарталья замолкает на несколько секунд, борясь с избытком воздуха. — Только письмо?       Девушка мнётся и наконец качает головой. — Нет. Прости, я знаю, нехорошо смотреть, но я только одним глазком… Там ещё несколько фотографий. И…       Чайльд машет рукой, и она послушно умолкает. Он не хочет знать.       Поразительно то, насколько мозг на самом деле покорен желаниям. Не хочешь думать — пожалуйста, вместо мыслей звенящая пустота, а всё вокруг такое интересное. И живое. И многогранное.       Зачем она тычет в него конвертом? Неужто не понимает: он не хочет ни во что ввязываться. С него довольно. — Можно я сниму тебе комнату? — Она мягко касается одними кончиками пальцев серой перчатки, осторожно потягивая в сторону двери. Кому вообще пришло в голову вместо человеческих дверей оставить дыру в стене? Об этом следует подумать. Но это потом, когда он сосредоточится.       Юноша отстранённо кивает. Пусть делает что хочет, ему-то что. Будто это вообще его касается.       Люмин утягивает его за собой, уже уверенно взяв за руку и бесконечно долго обсуждает что-то с удивлённой хозяйкой. Потом ведёт его по прочной красивой лестнице в яркую и уютную, хоть и небольшую, комнатку и усаживает на кровать. — Тебя никто не побеспокоит. — Она улыбается ему глазами через силу. Но с чего бы ей жалеть его? — Я оставлю конверт на столе. Но… не думаю, что тебе стоит смотреть фотографии. Я… я всё же возьму их, ладно?       Тарталья кивает, залезая на мягкий матрас с ногами и отворачиваясь к окну, за которым проплывает, опускаясь за горизонт, яркое тёплое солнце. Там же летают прекрасные птицы, размахивая сильными крыльями. А в голове абсолютно пусто.       Дверь тихо щёлкает. Девушка робко, даже боязненно, заглядывает в комнату. Чайльд спокойно смотрит на неё и подзывает одними пальцами. Он плотно прижимается к стене, на его ботинке играет последний луч уходящего солнца.       Люмин кивает и тихо проскальзывает в проём, тут же закрывая дверь и упираясь в неё спинкой. Она молча изучает измученное уставшее лицо друга. Теперь он точно осознал. — Т-там ужин подают. Может, хочешь спуститься поесть. Нет — я принесу тебе…       Он обрывает Путешественницу взмахом изящных пальцев. — Вперёд. — Чайльд поднимается с кровати, механически поправляя пиджак и штаны.       Люмин задумчиво смотрит на него. Спрятался в раковину — кричат её глаза. "Ну и что же ты собираешься делать?" — зло интересуется Тарталья про себя. Выцарапать его уж точно не получится. — Ты прочитал? — Девушка подминает голову, смотря на него уже смелее. Что ж, кто кого, малышка, кто кого.       Чайльд любил такие минуты. Казалось, целый мир вокруг рушится, разбивается вдребезги, а он собирается и смело шагает вперёд по осколкам, как бы они не резали ноги. Потому что у него есть великая цель, и он сильный, он её добьётся.       Лучше не вспоминать, как он уткнулся в колени и горько-горько плакал, содрогаясь всем телом, стоило Люмин уйти. Как он ещё долго просидел в такой позе, уже не в силах выдавить слёзы, не желая мириться с тупой давящей пустотой внутри.       Тарталья ненавидел реветь. Это ведь признак слабости, а какой Предвестник будет ей поддаваться? Нет, он — самый юный из них, любимчик Царицы, он никогда не опустится до подобного. Никогда…       Но иногда всё же он забивался поглубже и облегчал душу втайне ото всех. Потом он сгорал со стыда, но зато это всегда помогало. Проревевшись, Тарталья концентрировался и отпускал боль, вместе с тем находя решение проблемы.       Только вот… Ему никто никогда не рассказывал, как возродить кого-нибудь. Да и не было такого способа, во всяком случае, не для смертного. Эту проблему он исправить уже никак не мог. Надо было идти на поводу Царицы, как послушный пёс — вот единственный выход.       И он уже закрыл его. Да и если бы дёрнулся сейчас — что бы получил? Разве что спасся от расправы, да и то не факт. А ему Тевкра ещё защитить надо.       Но сердце болело всё равно. Он чувствовал, как по свежим ранам стекает багряная кровь — его кровь и его родных. Как бы он ни старался забыться — восстановившиеся мысли не уходили далеко, таились в закоулках разбитого сознания. Точно то зеркало на корабле, почему-то вдруг подумалось ему.       Зато сейчас, перед Люмин, его милой несравненной Люмин, которой он мог доверять, которой хотел, он стал недвижимым идолом. Кто-то называл это защитной реакцией, кто-то — шутовством, но он знал: это — Бездна. Большая, глубокая дыра, что ела его сердце из года в год. Никогда он не сможет никому довериться, иногда думалось ему. Никогда. И это было его единственной гордостью. Он закрывался этим недоверием словно приколотой к волосам маской, усмехаясь и злясь, когда внутри маленький Аякс корчился от раздирающей боли. — О, превнимательно, — с ухмылкой сказал он. — Госпожа Царица разошлась не на шутку. А бард, оказывается, и не подводил. — Бард? — Ну да, Венти, — всё так же бодро сообщила Бездна. — Который с Сердцем помогал. — О… — Люмин приподняла тонкие бровки. Что, съела, куколка? Не твой уровень. — А что Царица? — Ой, погнилила про верную службу и бла-бла-бла… про семью наплела с три короба. Обидно бабоньке, что я больше не послушная собачка.       Он ожидал чего угодно, но не этого. Путешественница молча шагнула вперёд, разведя руки, и крепко прижалась к нему. — Очень больно? — Что? — выдохнул Чайльд. На большее сил не хватало. — Ты… ты всегда становишься грубее, когда задет, я ещё в Банке заметила. Ну, когда ты ещё стал требовать извинений, хотя сам… — она хихикнула. Чего смешного? — Чайльд, я знаю, тебе тяжело говорить об этом, но… Пожалуйста, наговори мне гадостей, если легче станет. Честно. Я ведь твоя подруга. Я не обижусь. Ты только… не держи в себе, ладно?       Она отпустила опешившего юношу. Золотые глаза пронзительно смотрели на него. Он видел в них мольбу. Но почему? Зачем кому-то грузиться его проблемами? Чтобы нанести сокрушительный удар? — Чайльд. Мы друзья, ну? — Друзья… — глухо ответил Тарталья.       Что-то мощное лопнуло в груди. Он почувствовал, как глаза снова застилают слёзы, как они стекают по щекам на шею. Он даже услышал собственный жалкий всхлип. Вот так просто он вернул свободу. Свободу, которой не было со времён Бездны.       А Люмин… Она не смеялась, нет. Лишь грустно смотрела своими понимающими глазками на содрогающегося друга. Она никогда не предаст — почувствовал Чайльд.       Тарталья спотыкается, опирается о стол рукой, другой сжимая волосы у корней, и громко всхлипывает. Получается придушено, да и слюни текут безбожно, но ему сейчас не до этого. Люмин не подруга, нет. Она сестра. Не вечно весёлая юла Тонечка, но уж точно не менее ценная. Она чувствует его, смотрит своими проникновенными глазками прямо в израненную душу и не отпускает. Никогда не отпустит.       Если люди называют это дружбой, что ж, они трижды идиоты. Они сами же теряют самое драгоценное — семью. Но Чайльд — не они. Он никогда не позволит себе считать Люмин подругой, хоть и готов звать её так. Он всегда будет знать, что тут, далеко от Снежной, у него есть верная сестрёнка.       Двери распахиваются. В проёме со свойственной невозмутимостью и решительностью возникает Паймон. — Чего так долго? Ты же сказала, что с ним всё в порядке! — Компаньонка поворачивает головку на пухленькой шейке и натыкается глазами на поспешно утирающегося Чайльда. — Чего ревёшь? Никто ж не умер! А…       Постоянно бесцеремонная Паймон обрывается и кисло смотрит на свои ботиночки. — Ладно, — после неловкой паузы вновь заговаривает она. — Умер. Зато ты договорился со своим хахалем! И… и Ху Тао платить не надо!       Тарталья прыскает со смеху. В любой другой день он бы обязательно что-нибудь на это ответил, даже не особо посмеялся над этой глупостью, но не сегодня. Сегодня он был слишком чувствителен и беззащитен. — Паймон! — Люмин кинула в подругу какой-то маленькой подушкой, но та увернулась.       Чайльд вскользь увидел, как глаза девушки сверкнули праведным гневом. — Ай! Хватит бить Паймон! Паймон вообще-то… Вообще-то, пойдёмте есть, пока не остыло, а то невкусно будет! И хватит так смотреть друг на друга, ты должна быть с Сяо! А ты… — Паймон ткнула пухлым пальчиком в Тарталью и призадумалась. — Пошли уже! — обиженно гаркнула она.       Праведный гнев исчез из глаз Путешественницы. Теперь она стояла, смотря в пол, а по её щекам полз румянец. — Я говорила, что…       Не слушая её, Паймон вцепилась в шарф Тартальи и потянула на себя. — Пойдё-о-ом. Остынет же! Паймон не будет есть холодную еду!       Люмин фыркнула и поспешно вышла из комнаты. Чайльд бросился за ней, отмахнувшись от продолжающей дёргать шарф летающей компаньонки.       Спускался по лестнице он уже освобождённым. — Люмин! Стой!       Девушка обернулась. — Это… чёрт. — Юноша перевёл дух. — Тевкру ни слова, ладно? — Ты нас за идиоток держишь? — громко осведомилась Паймон прямо над ухом. — Естественно!       Путешественница кивнула и взяла его под руку под визг компаньонки. — Эй, ему вообще мужик нравится!       Чайльд снова прыснул, сгибаясь к перилам. — Что смешного? Паймон правду говорит! — девочка топнула ножкой и упёрла ручки в боки. — Паймон не слепая курица!       Люмин покраснела. — Паймон! — шикнула она.       Тарталья медленно разогнулся и повёл подругу к трапезе, предпочитая не оборачиваться. — Прости… — пробормотала на грани слышимости Люмин и быстро обернулась. — Но… она же действительно права.       Юноша уверенно качнул головой. Нет, ну да что вы, ещё такого ему не хватало. Хоть внутри себя он уже давно со всем разобрался, а сегодня ещё и поклялся не винить себя за это, так-то он знал, что никогда никому в этом позоре не признается.       Любить мужчину уже было бы необычно для Предвестника. Тем более такого, как он. Гордость Её Величества, он всегда мечтал найти тихую девушку и прожить с ней в любви да уважении до конца дней, оберегая как рыцарь из той самой сказки.       Тем не менее принять любовь оказалось очень просто, хоть он и ненавидел подобных людей примерно всю свою недолгую жизнь. Приносимые ею тяготы и боль он считал вполне равноценным наказанием, а раз он уже был наказан, ничего дурного он сверх меры и не делал. Это лишь в очередной раз позволяло ему проверить себя на верность.       Давить в себе желание прикоснуться, поговорить с Чжун Ли на деле оказалось не так-то и легко. Так тем лучше, думал он. Это ещё и проверка на умение держать себя в узде.       Тем более ему в какой-то мере нравилась недосягаемость бывшего Архонта. Это напоминало ему о родине и о Царице. Собственно, она и привила ему веру в такую любовь. Ей просто было это выгодно, понимал уже сейчас Чайльд. Ей просто нужна была собака. Но тем краше был на её фоне Чжун Ли. Ничего не требуя взамен, он просто позволял проводить с собой время, даже иногда соглашался на спарринги. Уже этого искалеченному Тарталье хватало для обожания.       К тому же, это было отличной тренировкой бдительности. Нельзя ни на секунду забывать, где ты, с кем ты, иначе обязательно прошляпишься. А тогда — пиши пропало. Вряд ли многовековой Архонт тащится по заигравшимся в злодеев паренькам.       Решение находилось само собой. Даже жизненный план менять не придётся! Он найдёт наимилеюшую девушку и женится на ней, а затем проживет до скончания в уважении. Без любви, конечно, но уж что тут поделаешь, верно? Не бросаться же ему мужчине в ноги из-за своих каких-то глупостей. Хотя Чжун Ли определённо бы стоил того…       Да и вообще, так было проще. Хоть практика и показала ему сегодня, что его проще равняется примерно человеческому хуже, он не собирался закапываться настолько глубоко. Потому что в причинах своей привязанности он бы обязательно нашёл и только почившую семью, и ненавистную уже Царицу, и, того хуже, саму Бездну. К такому он ещё не был готов. Быть с Чжун Ли — значит позволить себе вновь испытать всё счастье в полной мере, а это откинет его в самое-самое детство, и вновь всколыхнутся воспоминания… Так просто проще.       Тевкр подскочил со стула и, запутавшись в коротких ножках, со смехом бросился к брату. — Ты знаешь, что приходил дядя Лёша? Да, конечно, тётя Люм дала же тебе письмо… Что там? Они скоро приедут?       Оставшийся сидеть Сяо осторожно поправил чуть не съехавшего в суп Одноглазика и тут же отвернулся. Тарталья шумно вздохнул. Точно. — Э-э-э… — Он почесал в затылке. — Знаешь, они не смогут. Ну, то есть, не сейчас. Т… Тоня выходит замуж, вот! Они обязательно постараются приехать в следующем месяце, но сейчас — никак. Они просили передать, что любят тебя и ты лучший мальчик. И ещё… что они скучают по нам с Одноглазиком.       Он неловко пожал плечами. Малыша это объяснение вполне устроило, и он запрыгал на одной ножке от радости. — Ура! Ура! Я знал, что Лука это сделает! Он такой милый! У них будут милые дети, правда? — Конечно! — подхватила Люмин, покосившись на уже зависшую над стулом подругу. — Такие… Что там? — Она дёрнула друга за рукав.       Тарталья повернул голову и увидел приближающегося к террасе Алексея в сопровождении нескольких Фатуи. — Господин Чайльд! — Мужчина махнул рукой. — Нам надо поговорить, господин Чайльд. Мне очень жаль отрывать Вас… — Дай мне карту. — Чайльд вытянул руку, дождавшись, когда подруга положит её ему в раскрытую ладонь. — А что..? — Не знаю, но будь готова увести Тевкра. — Да ладно, с нами Сяо…       Услышав её слова, Адепт обернулся к Фатуи и, передёрнув плечами, вновь поправил игрушку. Его глаза сузились, он весь подобрался, мягко касаясь древка своего копья. — Просто поговорим… — Чайльд вздохнул и двинулся навстречу отряду.       Очень не вовремя в памяти всплыла строчка из письма Царицы. Ты объявлен преступником…       Это слишком не вязалось с образом спокойно ожидающего Алексея. А, зная Фатуи…       Что ж, ради Тевкра он кого угодно порвёт на клочки, а потом развеет. Только вот и с жизнью лучше не прощаться — у малыша больше никого и нет. — Чего угодно? — бодро поинтересовался Тарталья. — Царица решила передать мне привет?       Алексей мрачно усмехнулся. — Боюсь, Вам лучше вернуть Се… Сердце. Если оно, конечно… — А то что? — А то… Ну, у меня указ не… не уходить без Вашей головы, господин. Но… — Так приступай. — Чайльд демонстративно пожал плечами, разминаясь. — Отдавать я ничего не собираюсь.       Алексей побито опустил голову и махнул рукой, отходя в сторону. Всё-таки какая-то совесть у него была, господина Предвестника, хоть и бывшего, бить не осмелился, подумалось Чайльду.       Тарталья быстро активировал гидро клинки, готовый убить любого, кто посмеет посягнуть на его с Тевкром жизнь.       Эта ночь определённо обещала быть жаркой.