baby, you're my angel

Феликс просыпается в тепле и темноте. Он на секунду забывает, где находится, вздрагивая от ощущения чьей-то кожи под ладонью. Но потом он вспоминает и снова откидывается на подушку. Чан тихонько сопит рядом. Феликс осторожно достаёт одну руку и берёт телефон. 3 часа дня. Они дремали несколько часов. Феликс открывает тикток, проверяя комментарии. Он лайкает столько, сколько может. Это кажется таким странным — прокручивать видео, где они с Чаном играют без звука на заднем плане. Так много изменилось с тех пор, как они опубликовали это. Их фанаты ещё так многого не знают. Он бы не хотел возвращать всё то, как было раньше. Феликс знает это, как только задумывается об этом. Дрожь удовольствия пробегает по телу, когда он позволяет своим мыслям перенестись всего на пару часов назад — Чан целует его, называет деткой, заставляет кончить. Это стоило того, даже если это был единственный раз, когда это случилось. Чан ворочается, и Феликс убирает телефон. А ещё он думает, что это, наверное, не в последний раз. Отнюдь не последний. — Ликс? — шепчет Чан. — Привет, — говорит Феликс, прижимаясь ближе. Чан улыбается, одной рукой находя щеку Феликса. Он наклоняется и целует его; Феликс упирается рукой в ​​его грудь для опоры. — Который час? — Чуть больше трёх, — отвечает Феликс. — О, бля, — спокойно говорит Чан. — Уже так поздно, — однако он не собирается вставать, просто притягивает Феликса ближе, крепко обвивая его руками. — Хорошо, что нам никуда не надо, мм? — Мм-м-м, — соглашается Феликс, готовясь к ещё одному поцелую. Он чувствует улыбку Чана на своих губах. Они лежат так некоторое время. Чан пахнет ванилью, смешанной с чем-то землистым; Феликс глубоко вдыхает и позволяет запаху наполнить голову, периодически рисуя странные, бессмысленные узоры на груди и руках Чана. Старший гладит Феликса по щеке большим пальцем. — Хорошо, — тихо говорит Чан, пока текут минуты. — Как бы мне ни было удобно, нам, вероятно, следует помыть посуду. Феликс протестующе стонет, но все равно отстраняется от тепла Чана, откидывая одеяло. — О боже, холодно, — жалуется он. Чан смеётся. — Оденься. Если тебе всё ещё будет холодно, я включу отопление, — он обходит кровать, останавливаясь перед Феликсом, чтобы поцеловать его в лоб, прежде чем подойти к шкафу. Феликс позволяет своим глазам ненадолго закрыться, прежде чем заставить себя встать, всё ещё немного дрожа. Его одежда там же, где он оставил её в ванной, он тянется к ней трясущимися руками, чуть не падая, пока борется с носками. Чан ждёт его у двери, и когда младший появляется, тот кивает, в знак, чтобы Ли следовал за ним, прежде чем исчезнуть в коридоре. Феликс медленно идёт за ним, хватая телефон с прикроватной тумбочки и пряча его в карман. Коридор полутёмный, освещён лишь слабым светом, проникающим через окна гостиной. Феликс заходит на кухню и видит Чана у раковины, вода уже течет. Чан указывает на посудомоечную машину мыльной рукой. — Я мою, ты грузишь? Они работают медленно, слажено, тихо. Солнечный свет скользит по полу. На мгновение Феликс позволяет себе погрузиться в эту домашнюю атмосферу — они с Чаном вместе моют посуду, как будто делали это уже сотни раз, как они сделают это ещё в сто тысяч раз больше. — Возможно, сегодня мне надо будет кое-что снять, — говорит Чан, когда последняя тарелка ставится на место. Он звучит немного извиняющимся. — Ты принес что-нибудь, чем можно будет заняться? — Я принёс ноут, — кивает Феликс. — Думаю, я могу сделать кое-какую домашку. Чан слышит недовольство в его тоне. — Всего несколько месяцев, — ласково напоминает он. — И тогда больше никаких домашек. — Ага, — говорит Феликс, закатывая глаза. — Вместо этого мне придётся работать, что ещё хуже. Чан только смеётся. — Если тебе что-то будет нужно, просто напиши мне, — говорит он. — Я имею в виду, только если это не чрезвычайная ситуация. В таком не стесняйся выломать мою дверь. — Так и сделаю, — сухо говорит Феликс, наблюдая, как старший идёт обратно по коридору, прежде чем смириться со своими заданиями. Если Феликс будет честным, он не так уж усердно работает. Ему трудно сосредоточиться, когда он знает, что Чан находится прямо по коридору, трудно думать о своей работе, когда все его мысли заняты последними двадцатью четырьмя часами его жизни или около того. Но он ставит себе золотую звезду за попытку — он находит несколько источников для предстоящего эссе и делает очень грубый, сухой набросок с кучей ругательств, — так что это не значит, что он зря тратит своё время. Ему пишут друзья, спрашивая, как дела. Он говорит правду, что Чан монтирует и редактирует музыку, а он сам делает домашку. Я думал, вы работаете над песнями? — спрашивает Джисон.

Работали раньше

— говорит Феликс.

Но это удаётся только в течение пары часов,

прежде чем мозг перестаёт работать, знаешь ли.

Кажется, они принимают такой ответ. Феликс пытается не допустить, чтобы чувство вины взяло над ним верх. Около шести Чан стучит в дверной косяк. — Эй, — говорит он. — Я разгружу посудомойку, а потом мы можем заказать еду, хорошо? Феликс закрывает свой ноутбук, отодвигая его в сторону и торопясь встать, благодарный за то, что Чан отвлёк его. — Дай мне помочь, — говорит он. Чан улыбается. — Спасибо, — тихо говорит он, наклоняясь и целомудренно целуя Феликса в губы. Солнце садится, поэтому кухня залита золотым светом. Феликс открывает посудомоечную машину, берёт полотенце, которое ему тянет Чан, и вытирает посуду, прежде чем передать её Чану, который убирает её в ящик. — Ты ещё настроен на тайскую еду? — спрашивает Чан. — Да, — отвечает Феликс, а затем добавляет: — Я имею в виду, если ты сам её хочешь. Чан смеётся. — Нет, я нормально к ней отношусь. Мы просто можем не брать чего-то слишком острого. Я разочаровываю своих предков, но у меня очень низкая переносимость специй. — Плиз, — хихикает Феликс. — Да всё в порядке. Мы можем просто попросить убрать перец чили. — Отлично, — когда Феликс смотрит на него, он видит, как Чан улыбается. Его сердце подпрыгивает до горла. Чан действительно такой красивый. Сейчас он накрашен, поэтому его глаза так красиво блестят с тенями для век. Его волосы выпрямлены и уложены, что немного забавно, потому что он в совершенно рандомной футболке и баскетбольных шортах. Но он всё равно невероятно прекрасен. Феликс тяжело сглатывает, отдавая старшему последнюю посуду и закрывая посудомойку. Сегодня вечером будет нелегко держать себя в руках. Не то чтобы он ожидал, что Чан откажет. Но он ожидал, что Чан захочет проявить терпение и хотя бы подождать до обеда. И Феликс не уверен, что сможет проявить такую ​​же сдержанность. Его мысли возвращаются к тому, что Чан сказал тем утром. Я бы поставил тебя на колени прошлой ночью за то, как ты себя вёл. При мысли об том всё тело Феликса пронзает возбуждением. Чан действительно не должен так мило угрожать ему, если он хочет, чтобы Феликс вёл себя хорошо. Он смотрит на Чана краем глаза. Лучи раннего вечернего солнца играли в его волосах, освещая пряди, отчего чёрное сияние становится красно-коричневым. Феликс не собирается вести себя хорошо, решает он. Что в этом интересного? — Есть тайский ресторан примерно в миле отсюда, пишут, что сюда приедут минут за сорок пять, — Чан просматривает свой телефон, пребывая в блаженном неведении о планах Феликса. Феликс подходит к нему, наклоняясь ближе, чтобы видеть экран его телефона. — Да, — говорит он, кладя щеку на плечо Чана, — мне нравится. — Что ты хочешь? — спрашивает Чан. Он не отстраняется. Феликс клянется, что мультяшные сердечки, должно быть, выскочили у него над головой; теплое удовлетворение оседает на его коже. — Пад Ки Мао, — указывает Феликс. — Хорошо, — Чан добавляет в корзину, затем прокручивает вниз. — А жареный рис с базиликом? Звучит неплохо? — Мм-м-м, — соглашается Феликс. — Можем взять десерт из липкого риса и манго? Чан кивает, добавляя и это. — Хорошо. Если мы всё ещё голодны, я уверен, что мы найдём что-нибудь поесть в моём холодильнике. Феликс прижимается ближе, Чан поднимает руку и обхватывает его за плечи, заканчивая заказ другой рукой. Феликс обнимает Чана за талию, хватка слабая, но надежная. — Ты хорошо пахнешь, — сообщает он. Чан хихикает. — Спасибо, — говорит старший, выключая телефон. — Хорошо, должны привезти меньше, чем через час. Хочешь посмотреть телевизор или ещё что-нибудь, пока мы ждём? Феликс дуется. — Мм, я думаю, мы могли бы найти способ провести время получше, — говорит он. Чан смотрит на него. — О, вот в чём дело, — говорит он. — Я думал, ты просто ведешь себя мило. — Так и есть, — говорит Феликс. — Это не взаимоисключающее, — он берёт руку Чана, в которой тот всё ещё держит телефон, и целует костяшки его пальцев. — Скажи мне "нет", и я остановлюсь, — серьёзно бормочет он в кожу. — Мне не будет больно, я ничего не буду предпринимать. Мы можем посмотреть телек. Скажи мне "нет", если ты так хочешь. Чан тихо вздыхает. — Детка, — говорит он с ноткой предостережения в голосе. Феликсу хочется кричать от восторга. Этот тон не означает "стоп" — Чан просто сказал бы "нет", если бы действительно не хотел. Этот тон означает помнишь, что я сказал сегодня утром? Это значит, что Чан хочет поиграть. Феликс отпускает его руку, кладя ладонь на живот старшего. — Давай, папочка, — тихо говорит он, позволяя руке скользить всё ниже и ниже, пока его пальцы не касаются заниженного пояса шорт Чана. — Давай повеселимся. Это происходит так быстро, что Феликс даже не успевает понять, как Чан это сделал. Но в одну секунду он прижимается к боку Чана, его рука в опасной близости к его члену, а уже в следующую секунду его разворачивают, плотно прижимая спиной к телу Чана, оба его запястья прижаты к заднице одной рукой старшего, другой он крепко держит его за талию. Феликсу кажется, что он задыхается, на секунду теряя всякое чувство ориентации в пространстве, пока его разум догоняет тело. — Ты действительно плохо держишь руки при себе, — спокойно говорит Чан. Его губы прямо рядом с ухом Феликса. — Ты это знаешь? — Я думаю, что просто очень хорошо умею получать то, что хочу, — возражает Феликс вопреки здравому смыслу. — Ты не мог подождать? — спрашивает Чан. Тон такой покровительствующий и немного насмешливый, и Феликс ненавидит то, как это отнимает у него большую часть желания как-то побороться, как это заставляет его чувствовать себя маленьким и глупым. Он кивает. — Ничего не мог поделать, — говорит он. Чан гортанно стонет, наполовину раздражённо, наполовину что-то ещё. — Я давал тебе кучу предупреждений, — Феликс везде чувствует жар тела Чана, но всё равно дрожит. — Ты знаком с системой светофора, детка? — Да, — говорит Феликс, немного выпятив подбородок. — Хорошо, — хватка Чана крепче сжимает запястья Феликса, а затем младший обнаруживает, что оказывается над кухонным столом, прижавшись щекой к холодной плитке. Чан держит его запястья, теперь прижимая их к пояснице. Феликс думает, что, возможно, ему стоит как-то сопротивляться, но он чувствует себя хорошо. Вместо этого он позволяет своим глазам закрыться. Чан не говорит о своих намерениях, и без того довольно ясно, что он запланировал. Одной рукой он стаскивает с Феликса спортивную одежду и нижнее бельё ровно настолько, чтобы обнажить его задницу. На мгновение стоит полная тишина, а затем Чан ударяет его раскрытой ладонью. Удар обжигает, но у Феликса есть ощущение, что это не было в полную силу. — Если ты собираешься бить меня, — говорит он, — по крайней мере, делай это правильно. — Ты хотя бы дашь мне попытаться взять всё на себя? — говорит Чан, и Феликс слышит в его голосе настоящее разочарование. Извинения застревают у него в горле: Чан ударяет ещё несколько раз подряд, гораздо сильнее, чем в первый, и всё, что Феликс может сделать, это не забывать дышать, когда боль пронзает его тело, острая и сладкая. — О, блять, — шепчет он. — Этого ты хотел? — спрашивает Чан. — Да, з-зелёный, — заикается Феликс. — Был таким вредным только для того, чтобы я сделал тебе больно, а? — Так хотел это, — отвечает Феликс, прерывисто вдыхая, когда Чан снова бьёт его. Сила шлепка заставляет Феликса вздрогнуть, и его член упирается в край кухонной тумбы. Он позволяет себе остаться в таком положении, слегка вращая бёдрами, чтобы немного уменьшить давление, нарастающее глубоко в животе. Если Чан и замечает, то ничего не делает, чтобы остановить его. Он бьёт ещё несколько раз, и каждый сильнее предыдущего. — Неужели ты так сильно этого хотел? Или ты просто в отчаянии? Это рушит последнюю часть решимости Феликса; он дуется, сам не желая этого, и сдвигает брови. — Нет, — слабо возражает он. — Я просто хотел тебя, папочка. Чан успокаивающе гладит рукой задницу Феликса, кожа которой стала очень нежной и чувствительной от грубого обращения. — Цвет, детка? — Зелёный, — почти шепотом говорит Феликс. — Зелёный, папочка, — он может всё отпустить. Чан позаботится о нём. Чан снова шлёпает, на этот раз мягче; удары теперь легче, ровнее, размереннее. Или, может быть, для Феликса просто время замедлилось, и он уже не может так остро всё чувствовать. Он устроился в безопасном, тёплом и счастливом месте; пока Чан продолжает, Феликс будет в порядке. Боль — это то, чем Феликс точно знал, что увлекается, но он никогда не чувствовал её так, как сейчас. Она омывает его, почти успокаивая. Плитка под щекой нагрелась, младший продолжает тереться о тумбу, даже не желая того. Чан снова бьёт, и Феликс тихо стонет. Всё ощущается так хорошо и правильно. Удовольствие пронзает всё тело, внезапное и жгучее. Его трясет, затуманенный разум пытается понять, что это всё значит, и он понимает, что кончает в штаны и на ящик тумбы, тихо поскуливая своим тяжёлым языком. Это шокирует его, и зрение затуманивается от слёз. Чан сразу замечает и останавливается на середине замаха, наклоняясь ближе. — Ты только что кончил, ангел? — спрашивает он. Он не злится и не сердится, просто удивлён и, может быть, немного потрясён. Феликсу удается кивнуть, всё подрагивая. Он невольно вздрагивает, когда пальцы Чана касаются его чувствительного члена. — Ты в порядке? — Феликс снова кивает. Чан наклоняется ближе, прижимая его к стойке своим телом, и дотягиваясь поцелуем до щеки. — Это так горячо, знаешь? — он выпрямляется, заменяя губы пальцами, поглаживая большим пальцем открытую скулу Феликса. — Было приятно? — Ага, — тихо говорит Феликс. Он всё ещё плачет, но это не плохие слёзы. Он почти уверен, что они просто из-за переизбытка чувств. — Ты трахнешь меня? Пожалуйста? — Раз уж ты так любезно попросил, — говорит Чан, целуя его в висок и отстраняясь. — Дай мне взять пару вещей, хорошо? Я быстро. — Ладно, — соглашается Феликс, — если ты правда быстро. Тепло тела Чана исчезает, Феликс слышит, как его шаги удаляются по коридору. Ему нужно время, чтобы перевести дух, он полагает, что мог бы сделать что-то вроде того, чтобы стянуть штаны до конца, чтобы Чану было легче, но его мозг слишком медленно соображает и сильно тупит. Он всё ещё дрожит, когда через минуту возвращается Чан. Чан раздвигает ноги младшего руками, расставляя в более широкой стойке, а затем стягивает его пояс ниже, так что он туго натягивается вокруг бёдер. Он обхватывает член Феликса одной рукой, проводя большим пальцем по всей длине. — Ты так много кончил, — говорит он с ноткой задора в голосе. — Можно просто использовать это вместо смазки. Феликс хнычет. — Это отвратительно, папочка, — говорит он, но они с Чаном оба понимают, что это просто для вида. Тем не менее, Чан просто убирает руку. — Но я не хочу делать тебе настолько ​​больно, — говорит он. — Не буду, на всякий случай. Колени Феликса слегка подгибаются в тот момент, когда Чан вводит внутрь первый палец. Растяжка такая приятная, и он до сих пор не осознавал, насколько пустым себя чувствовал. Чан быстро подготавливает его, за что Феликс ему благодарен. Задница всё ещё болит, но младший почти не чувствует этого; он слишком занят, пытаясь не пускать слюни на стол под собой, сжимая пальцы Чана. Другой рукой Чан задирает футболку на его спине и осыпает поцелуями вдоль позвоночника. Это так мило, но ещё и собственнически. Феликс чувствует, как призрачные поцелуи оседают под его кожей, будто синяки. — Я так люблю слушать тебя, но ты должен вести себя тише, иначе мне придется заткнуть тебе рот, ангел, — тихо говорит Чан, и Феликс понимает, что всё это время бесстыдно скулил. — У меня есть соседи. — Блять, — бормочет Феликс. — Прости, извини, — он сжимает губы, делая неглубокие вдохи, пытаясь заглушить себя. — Всё в порядке, — успокаивает Чан. — Готов к моему члену, детка? — Мм-м-м, мм-м, — быстро произносит Феликс, кивая так яростно, как только может, прижавшись лицом к поверхности тумбы. Чан убирает пальцы, и через несколько секунд Феликс чувствует головку члена у своего входа, скользкую от смазки. Чан медленно проталкивается внутрь, сжимая ткань пояса штанов Феликса одним кулаком, используя как опору, а другой рукой обвивая талию Феликса и обхватывая его член. Феликс пытается раздвинуть ноги шире, но не может, потому что штаны всё ещё на его бёдрах. Он довольствуется тем, что выгибает спину, принимая Чана ещё лучше, тихо и смущённо простонав, когда чувствует, как предэякулят выливается на пальцы старшего. Чан не предупреждает его; в одну секунду он едва покачивает бёдрами, помогая Феликсу привыкнуть к ощущениям, а в следующую он ускоряется до головокружительного темпа, трахая младшего резкими, размеренными толчками. Феликс ничего не может с собой поделать; он взвизгивает, а затем чуть не прикусывает язык, закрывая рот, когда вспоминает предупреждение Чана о соседях. — Папочка, — бормочет он, глядя расфокусированным взглядом. — Папочка, блять. Внезапное и сильное удовольствие выбивает воздух из лёгких, заставив его почувствовать себя слабым и беспомощным. Однако Чан не замедляется, а только движется быстрее. Кухню наполняет непристойный звук шлепков кожи о кожу. — Ты практически умолял, чтобы с тобой обращались грубо, — говорит Чан сквозь стиснутые зубы. — Я уверен, что ты можешь принять это. Цвет? — З-зелёный, — Феликс запинается на слогах, движения Чана толкают его по поверхности кухонной тумбы и делают неуклюжим. — Так хорошо, папочка, я... ​​блять, я не думаю, что могу это вынести, — одеяло удовольствия, свалившееся на него, такое тяжелое и толстое, что заставляет почти задыхаться. Какое-то давление нарастает в груди, и дело не в том, что Феликс вот-вот кончит. — Я думаю, ты можешь, — говорит Чан, подчёркивая это утверждение особенно резким толчком. Феликс на это вскрикивает, когда его грубо прижимают к стойке, стоны перерастают в тихие всхлипы. Он чувствует что-то горячее и мокрое на щеке и понимает, что плачет. Это не потому, что ему больно или плохо, это просто потому, что всего так много — так много удовольствия, так много тепла, так много всего, чего он так долго хотел. — Чан, — шепчет он дрожащим голосом. Чан склоняется над ним, губы нависают над его лопатками. — Тебе повезло, детка, — мягко говорит он. — Ты такой красивый, когда плачешь. От этого Феликсу только сильнее хочется плакать. Слёзы склеивают его ресницы, заставляя их цепляться друг за друга, затуманивая зрение. Чан держит всё тот же безжалостный темп, жёсткий и быстрый, грубый и правильный, посылая желание по всему телу Феликса медленными, ровными волнами. Каждый раз, когда Чан отводит бёдра назад, на глазах Феликса наворачиваются свежие слёзы. — О, блять, — скулит Феликс. Его трясет, трясёт всем телом. Это несправедливо: Чан точно знает, что делает, и Феликс едва успевает за ним, пытаясь уцепиться за гладкую поверхность стола побелевшими костяшками пальцев, чтобы хоть как-то оставаться на плаву. — Мм? Хорошо? — спрашивает Чан, как будто здесь есть хоть самая крохотная вероятность того, что это может быть не хорошо. — Я... — прерывается Феликс. Он едва может составлять предложения. — Я просто.... так хорошо, я никогда, никто никогда... никогда не заставлял меня чувствовать себя так, так хорошо, — выдаёт он, чувствуя себя немного жалким. Но Чан лишь низко и гортанно стонет. — Позволишь мне разрушить тебя, ангел? Феликс тихонько всхлипывает, когда головка члена Чана попадает точно в его простату. — Ты уже это сделал, папочка, — отвечает он. — Блять, Феликс, — говорит Чан. Младший ещё больше поворачивается, чтобы видеть его. Солнце садится, и лицо Чана озаряется оранжево-золотым светом. Брови нахмурены, глаза тёмные. — Я серьёзно, — тихо, но серьёзно говорит Феликс. — Только ты можешь выебать меня вот так. Я знаю это, — я запомню это, запомню это на всю оставшуюся жизнь, хочет он сказать. Я буду сравнивать всех остальных с тобой. Чан опускает подбородок на грудь, стонет тихо, толчки становятся грубее и беспорядочнее. — Полагаю, никто никогда не обращался с тобой правильно, — говорит он. — Н-думаю, да, — соглашается Феликс. — Думаю, тебе просто придётся трахнуть меня ещё, чтобы компенсировать все предыдущие неудачные разы. — Хорошо, что мне нравится трахать тебя, — говорит Чан. — Боже, с тобой так хорошо, детка, я скоро кончу. — Да? — Феликс выдыхает. — Хочу, чтобы ты кончил, папочка, пожалуйста, — он надеется не забыть спросить об анализах, потому что не хочет больше заморачиваться с презервативами; мысль об этом заставляет его заскулить, отчасти с разочарованием, отчасти с предвкушением. — Блять, — шипит Чан. — Ты уверен, что тебя так никто никогда не трахал? Так хорошо принимаешь, ангел, берёшь всё, что я тебе даю. Феликс стонет сквозь слёзы и кивает. — Хочу всё, что ты можешь мне дать, — выдыхает он, — вот почему. Что угодно. Они могут беспокоиться об этом позже. Прямо сейчас Чан бьётся в конвульсиях, ускоряя руку, всё ещё сжимающую член Феликса. Прямо сейчас глаза Феликса закатываются, когда он чувствует жар спермы Чана, звёзды танцуют на черном полотне перед глазами. Он кончает, всхлипывая, пачкая руку Чана и край кухонной тумбы. Младший смутно задаётся вопросом, заставит ли Чан его убрать это; он представляет себя на коленях, собирающий это языком с гладкого дерева, и невольно толкается тазом в кулак Чана, в бреду желания. Они возвращаются в тишину будто по спирали, переводя дыхание. Чан упирается в столешницу по бокам от младшего; Феликс благодарен ей за поддержку, потому что знает, что без неё он бы безвольно валялся на полу. Голова всё ещё кружится. Он слышит, как тихонько скулит, ожидая, пока пройдёт головокружение. Чан даже не вышел; он наклоняется, целуя уголок подбородка Феликса. И тут звонит дверной звонок. — Дерьмо, — бормочет Чан. —Это наша еда. Блять, — он быстро выходит, оставляя Феликса с этим дискомфортом, стягивает презерватив и быстро завязывает его, прежде чем выбросить в мусорное ведро. Натягивает свои шорты с того места, где они были стянуты, на бёдра и, спотыкаясь, выбегает в дверной проем, бросая "вернусь через секунду!" через плечо, когда уходит. Феликс не торопится отдирать себя от плитки стола. Ему больно, он уже это чувствует. Он уверен, что его задница вся в синяках. Щека, возможно, тоже, из-за того, что он тёрся ей о стойку, пока Чан трахал его. Он слышит бормотание голосов, а затем входная дверь закрывается, и Чан снова появляется на кухне с белым пластиковым пакетом на вынос, выглядя смутно подавленным. — Он точно понял, — бормочет Чан, ставя пакет на стол. — Так посмотрел на меня. — Прости, — тихо произносит Феликс, в груди вспыхивает тревога. Но Чан лишь улыбается. — Это не только твоя вина, но и моя, — говорит он, пожимая плечами. — Не имеет значения. Я не думаю, что он осуждал. Это было больше похоже на "бля, чувак, ну ладно", понимаешь? Феликс хихикает, откидывая волосы с лица и опуская взгляд. — Тогда хорошо. Немного забавно, — Чан согласно мычит. — Э-эм, мои штаны грязные, так что я пойду быстро переоденусь, — говорит он. Чан кивает. — О, да, хорошо. А я приберусь тут. — Дело в том, что я, эм... не брал ещё одну одежду на смену, — объясняет Феликс. — О, — снова говорит Чан. — Пошли, я дам тебе что-нибудь из своего. Феликс снимает штаны, перекинув их через руку, и следует за Чаном в его спальню. Старший указывает ему в сторону ванной, чтобы он ополоснулся, пока сам копается в шкафу. Феликс бросает свои грязные штаны на пол и заходит в душ. Когда он выходит через минуту, то находит на кровати мягкую пару спортивных шорт Чана, в то время как его одежды вместе с Чаном нигде нет. В замешательстве он возвращается на кухню и видит, как Чан запускает стиральную машину. — Сначала я их вручную постирал, — говорит он, кивая на машину. — Они будут готовы утром. Давай поедим. Сердце Феликса согревается в груди. Он догоняет Чана, когда тот идет к столу, и целует его в щеку. — Спасибо, — ласково говорит он. Чан удивленно смотрит на него. — За что, за стирку? — спрашивает он, смеясь. — Пожалуйста. — Вообще за всё, — говорит Феликс, садясь. — Правда. Чан ловит его взгляд, и на мгновение Феликс видит, как в его глазах мелькают какие-то странные эмоции. Но затем Чан улыбается и повторяет: — Пожалуйста, детка, — и пододвигает к себе одну из коробок с едой, держа в другой руке пару палочек для еды. Волна тепла становится на оттенок холоднее. Здесь, на кухне Чана, они могут притворяться столько, сколько хотят. Но реальность такова, что Феликс, вероятно, никогда не сможет поделиться этим ни с кем. И это очень отстойно, потому что Феликсу очень нравится Чан. Ему от этого, вроде как, аж плакать хочется. Вместо этого он начинает есть, чтобы занять свой рот. Солнце уже низко. В какой-то момент, когда Феликс ничего не заметил, Чан включил свет. Сладость всего этого портится, как только младший думает об этом. Завтра он вернётся в свою комнату в общаге и будет спать один. Он делал это сотни раз раньше, но на этот раз всё по-другому. Это почти невыносимо. — Эй, на следующей неделе, когда мы выпустим полную версию песни, я подумал, что ты мог бы пригласить своих друзей на ужин, чтобы отпраздновать всем вместе, — предлагает Чан, нарушая тишину. — Они не могут остаться на ночь, но... я не знаю. Я думаю, это было бы неплохо. И сделало бы менее странным то, что ты будешь приходить чаще. Феликс смотрит вверх, моргая. — Было бы здорово, да, — говорит он. — Я скажу им. Чан кивает. — Нам придётся быть осторожными с самими собой. Но я думаю, что мы справимся с этим, хм? — Мы должны, — говорит Феликс, может быть, немного мрачнее, чем хотел. Чан хмурит брови. — Феликс, если... если это слишком, типа, давит, мы можем- Феликс быстро качает головой. — Нет, — резко говорит он. — Нет, это не так. Я просто волнуюсь, вот и всё. Но это не значит, что я не... — он сглатывает. — ... это не значит, что я не хочу тебя. Я имею в виду, оно того стоит. — Хорошо, — соглашается Чан. Смотрит пытливо, задумчиво. — Хорошо, — какое-то время они едят в тишине. — Я знаю — это нелегко, — добавляет он, — и это ещё сложнее, потому что мы ещё не знаем, что мы делаем и куда всё идёт. И мне жаль за это. Правда. Феликс сжимает губы. — Всё в порядке, — тихо говорит он. — Я сказал, что оно того стоит, — он встречает взгляд Чана. — В любом случае, сейчас мы ничего не можем с этим поделать. Давай поговорим о чём-нибудь другом. Чан кивает, плечи его расслабляются. — Да, конечно, — он делает ещё один укус. — У вас скоро каникулы, да? В апреле? У тебя с друзьями есть планы? — Да, вообще-то, — говорит Феликс и рассказывает ему. Они планируют поехать на море. Поскольку сейчас только начало апреля, они надеются, что будет не слишком холодно, так как это лето было долгим и тёплым. Так странно лететь между полушариями (когда они покидали Корею, шёл снег, а когда они приземлились, было ярко и жарко). В то время как у студентов на каникулах на севере, скорее всего, будет хорошая погода, Феликсу и его друзьям остаётся только надеяться на это. Но даже если на улице немного холодновато, это не имеет большого значения. Они по-прежнему будут у океана, снимут красивое жильё в Airbnb, у них будет много дел и, что более важно, не будет домашней работы, так что они с радостью воспользуются своим шансом. К тому времени, когда они заканчивают ужин, Феликс почти забыл о своём беспокойстве и своей меланхолии. Ему не нужно думать об этом сейчас. Он просто будет наслаждаться тем, что у него есть, и постарается не позволить потенциальным проблемам из будущего разрушить то, что так хорошо в настоящем. И это хорошо. Свернувшись калачиком в объятиях Чана позже той ночью, Феликс должен признать, что, учитывая обстоятельства, лучше и быть не может.

☼ ☼ ☼

— Итак, когда вы выпустите альбом, который получит кучу наград? — спрашивает Джисон, как только Феликс возвращается в общагу. — Никогда, — говорит Феликс, закатывая глаза и ставя свою сумку на кровать. — Тем не менее, мы выпустим одну песню, которая у нас есть, на следующей неделе, и Чан пригласил всех нас к себе на празднование, так что, знаете, отметьте у себя в календариках. — А как насчёт песни о токпокки? — спрашивает Чонин. — Я думаю, что твои фанаты убьют тебя, если ты не выпустишь её. — Я знаю, что твои фанаты убьют тебя, если ты его не выпустишь, — добавляет Сынмин. — Мы выпустим, — отвечает Феликс, расстёгивая сумку и бросая грязное бельё в корзину. — Только не уверен, когда. — Так как всё прошло? — спрашивает Хёнджин. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, ты всё ещё хочешь трахнуть его? Феликс смотрит на него. — Я кину телефон тебе в голову, и пускай он может разбиться, но ты, возможно, получишь сотрясение, на что я готов пойти. — Значит да, — говорит Хёнджин, отходя на шаг на случай, если Феликс пустит свою угрозу в исполнение. — Это пройдет, чувак, — добавляет он, и в его тоне появляется искренность. — А тем временем Уён сказал, что сегодня вечером устраивает вечеринку. Сделай кое-что, чтобы ты мог прийти. — Сегодня вечером? — спрашивает Феликс, запихивая пустую сумку в шкаф и ставя ноутбук на стол, в замешательстве глядя на своих друзей. — Сегодня воскресенье. — Да, а мы старшекурсники, которые могут позволить себе ходить на занятия с похмелья, — говорит Джисон, подталкивая его. — Это поднимет тебе настроение и отвлечет мысли о Чане, верно? Феликс не смотрит ему в глаза. — Верно. Кажется, они принимают его угрюмость за тоску, а не за то, чем она является на самом деле, и это нормально. Хёнджин уже открыл дверь. — Хорошо, — говорит он. — Мы придём за тобой в шесть! И не говори нам, что ты не можешь пойти! — Понял, — говорит Феликс, поднимая голову, глядя, как они уходят. В комнате становится тихо, как только дверь захлопывается. Феликс вздыхает, доставая ноутбук и наблюдая за тем, как загружается Windows. Должно быть, он обновился где-то прошлой ночью; он не помнит, как выключил его. Пока ждёт, он откидывается на спинку стула и смотрит в потолок, глубоко и раздражённо вдыхая. Он так хочет рассказать своим друзьям. Но у него правда такая пустота в голове, вот почему он так краток с ними, так молчалив, потому что боится, что если он откроет рот дольше, чем на несколько секунд, то всё просто выльется наружу. Он хочет рассказать им обо всём, хочет рассказать о том, какой милый Чан, о том, как он хорош в постели. Он хочет заговорить и никогда не затыкаться, потому что Чан красивый, добрый и вообще в принципе просто идеальный, и он так сильно нравится Феликсу. Но он не может. И что ещё хуже, чем просто держать всё в себе, так это то, что ему приходится врать. Он сказал, что оно того стоило, и он имел это в виду. Но, как и большинство хороших вещей в жизни, цена этого очень высока. Но, несмотря на то, что они не знают правды, его друзья правы. Киснуть в одиночестве ничем ему не поможет. Он не уверен, что эта вечеринка в вечер воскресенья поможет, но, по крайней мере, это будет весело и хоть как-то займёт его. Он на удивление успешно справляется с домашним заданием; может быть, его мозг просто благодарен за то, что у него есть что-то, что мешает ему сожрать самого себя заживо. Но к тому времени, когда Хёнджин стучится, у Феликса уже готов черновик эссе, и он даже ответил на пару электронных писем. И он ни разу не прикоснулся к своему телефону. После одного смешанного коктейля и смены наряда Феликс оказывается в лифте дома Уёна. Там тесновато, потому что, кроме всей пятерки Феликса и его друзей с ними втиснулось ещё несколько девушек. Он их знает — Рюджин, он думает, и Чэрён с Йеджи, о которой все в грудь бьют, что она давно потерянная двойняшка Хёнджина. Рюджин ярко улыбается. — Я видела ваш с Бан Чаном тизер! — говорит она, когда лифт медленно и шатко поднимается на пятый этаж. Желудок Феликса скручивает, но он лишь улыбается в ответ. — Звучит очень здорово. Держу пари, эта песня будет играть на следующей вечеринке, куда я пойду. — О, не знаю... — начинает Феликс, но Джисон перебивает его. — Точно будет, — говорит он. — Не позволяй ему одурачить тебя. Рюджин смеётся. — Ты такой классный, Феликс, — говорит она. — Спасибо, — бормочет Феликс. Лифт, содрогаясь, резко останавливается, и без грохота и лязга механизмов Феликс слышит ровный стук басов. Двери раздвигаются, и бас превращается в громкую музыку. Они вываливаются из лифта, девушка, которую Феликс не узнает, визжит и машет другим девушкам, которые тут же сбегаются к ней. — Пошли, Уён сказал, что оставит нам последнюю бутылку Deep Eddy, — говорит Джисон, хватая Феликса за руку и таща его вперёд. Феликс позволяет ему. И если Феликс напьётся немного больше, чем ему стоило бы в вечер перед учёбой, то это нормально, думает он. И если он подходит слишком близко к Уёну, когда они танцуют, это тоже нормально. И если это немного разобьёт ему сердце, потому что Уён такой забавный и такой красивый, но всё же это не то, что хочет Феликс — что ж. Это то, чего он заслуживает. Позже, быстро приняв душ и заваливаясь в постель, Феликс пишет Чану.

Ходил сегодня на вечеринку

— говорит он.

Было весело, но я бы хотел быть там с тобой.

Я скучаю по тебе.

Удивительно, но Чан отвечает сразу же. Я тоже скучаю, ангел.

Не могу дождаться встречи с тобой в следующие выходные

— говорит Феликс.

Кажется, что ещё так долго

Это произойдет раньше, чем ты думаешь — отвечает Чан. Выпей воды, ладно?

Уже. Спасибо.

Тогда спи. Спокойной ночи, детка.

Спокойной

— печатает Феликс медленными и неуклюжими от сонливости пальцами, удобнее устраиваясь в постели. Он засыпает с телефоном в руке.