baby, you're my angel

— Готов? — Феликс поднимает глаза; Чан поправляет одну из ламп, глядя в другую сторону.   — Ага, — отвечает Феликс, возвращаясь к экрану перед собой и чуть выпрямляясь в кресле. Сегодня суббота, и они в студии Чана. Чан планировал выступить в прямом эфире, пока работал, но, поскольку они с Феликсом пишут песню, они подумали, что было бы неплохо провести стрим вместе.    Чан садится в кресло рядом и с ухмылкой поворачивается к Феликсу. — Тогда начинаем.   Он нажимает кнопку, и чат сразу же заполняется сообщениями. Феликс видит много сердечек, много вопросительных знаков и много заглавных букв. Он щурится, чтобы прочитать несколько комментариев.   — Привет, ребята! — здоровается Чан. Феликс смотрит в камеру и быстро машет рукой, улыбаясь. — Мы с Феликсом решили посидеть с вами сегодня, пока работаем над нашей новой песней. На самом деле у нас есть несколько в процессе, но сегодня мы сосредоточимся только на одной, чтобы не заспойлерить всё.   — Это его идея, а не моя, — шутливо говорит Феликс. — Посмотрим... "Ребята, где вы, фон выглядит по-другому?". Чан, ты не снимался в студии?   Тот качает головой. — Почему-то все стримы всегда были из моего дома, — говорит он, пожимая плечами. — Но, знаешь, сейчас мы здесь. Добро пожаловать в мою студию! — он поднимает руки вверх, радостно оглядываясь по сторонам. — Я арендую её, пока я здесь, в Сиднее. У меня здесь есть друзья, и они зарезервировали для меня это место, за что я им очень благодарен. Так что да, привет, новая студия! — он машет пустой комнате, прежде чем снова повернуться к камере. — Что ещё? О, я уверен, что некоторые из вас уже видели его, но нас обоих снова пригласили на VidCon в Австралии, так что если кто-то из вас будет там, то мы увидимся этим летом.   — Кто-то сказал "Феликс тоже?". Извините, — смеётся Феликс. — Я тоже был там в прошлом году! Я не так популярен здесь, как Чан, но у меня есть просмотры!   — Пока Феликс не слишком разволновался, почему бы нам не приступить к работе? — мягко говорит Чан. Феликс смотрит на него, и Чан смеётся. — Я знаю, но я бы хотел, чтобы мы кое-что сделали сегодня.   — Хорошо-хорошо, — Феликс откидывается на спинку стула, открывая приложение для заметок, чтобы начать предлагать тексты песен.    Они работают пару часов, делая паузы, чтобы пообщаться со зрителями. Феликс показывает, как многому он научился, когда приходит очередь Чана записывать, консультируя их, когда дает заметки, и знакомит их с некоторыми основами. К тому времени, когда они прощаются и заканчивают трансляцию, Феликс получает кучу уведомлений о новых подписчиках.   — Ты останешься сегодня, да? — спрашивает Чан, когда они собираются.   — Если только это не доставит неудобств, — отвечает Феликс.   — Конечно, нет, — Чан улыбается ему. — Что хочешь на обед?   Феликс тоже улыбается. — Не знаю, — честно говорит он.   — Мы могли бы приготовить, — говорит Чан. — Но... мне лень, и я хочу чего-нибудь дерьмового и вредного.   — О да, пожалуйста, — смеясь, соглашается Феликс.   — Hungry Jack’s?? — спрашивает Чан, потянувшись за телефоном. — Или Макдак?   — Не, не хочу гамбургеры, — говорит Феликс. — Гузман и Гомез?   — О, хорошо, — говорит Чан. — Давай закажем заранее, чтобы мы просто забрали по дороге домой.   Полчаса спустя они сидят за кухонным столом Чана и смеются над своими буррито. Феликс с нежностью наблюдает за Чаном, задерживая взгляд на морщинках вокруг его глаз, которые появляются, когда он по-настоящему широко улыбается.   — У меня есть такое чёткое воспоминание, — говорит Чан, — как я ел это дерьмо в детстве, и я так рассмешил сестру, что у неё из носа целая фасолина вылетела. Мы тогда втроём чуть не умерли, нам показалось это таким смешным. Мой брат заплакал от того, как сильно он смеялся. Родители даже не могли разозлиться, несмотря на то, что фасоль попала в один из контейнеров с гуакамоле, — он тихо смеётся, качая головой. — Ханна по сей день клянется, что с тех пор её левая ноздря изменилась.   Феликс скептически усмехается. — Я думал, такое бывает только в мультиках, — говорит он.   — Нет, я видел это своими глазами, — говорит Чан. — Я до сих пор так чётко помню, как эта фасолина пролетела над её тарелкой и чипсами.   — Невероятно, — серьёзно говорит Феликс. Опять этот приступ странного любопытства. Он хочет узнать больше о Чане, хочет знать всё. — Какие твой брат с сестрой? — спросил он.   Чан усмехнулся. — Занозы в заднице, оба, — говорит он. — Но я люблю их. Ханна на семь лет младше, Лукас на девять. Они оба родились через несколько лет после того, как мы переехали сюда. Думаю, раньше я питал к ним некоторую ненависть, потому что привык быть единственным. Но я думаю, что без них мне, наверное, было бы одиноко, — он пожимает плечами. — Мне нравится говорить, что я был черновиком. Это не значит, что... у меня реально замечательная жизнь, знаешь, я зарабатываю на жизнь тем, что люблю, и я довольно успешен. Но, например, Ханна работает хореографом в крупном агенстве в Сеуле, а Лукас учится на последнем курсе медицинского в Штатах. В августе пойдёт в ординатуру, — Чан разводит руками. — Моим родителям есть чем гордиться.   — Определенно, — Феликс кивает, думая о своих сёстрах. Скоро это будет и их жизнью — разбросанные по всему миру, когда раньше они делили ванную и дрались из-за пульта от телевизора. — Ты... всё ещё разговариваешь с ними? — решается спросить. Он представляет себе маленького Чана семи, восьми, девяти лет, иммигранта и ребенка иммигрантов, ревниво наблюдающего, как его младшие брат и сестра забирают себе всё внимание, которое когда-то принадлежало только ему. Он представляет его чуть постарше, идущего между двумя безликими малышами, держащими его за руки. От этого его сердце сжимается от нежности в груди.   — Иногда, — говорит Чан, кивая. — Это сложно, потому что мы находимся в совершенно разных часовых поясах, но я звонил Ханне пару дней назад.   — Держу пари, мы с Ханной хорошо бы поладили, — смеется Феликс. — Солидарность среднего ребёнка. Она может рассказать мне все твои кринжовые секреты.   — Тогда я в отместку просто спрошу Рэйчел о твоих, — посмеиваясь, говорит Чан.   Их смех быстро стихает, и реальность оставляет между ними в воздухе тяжелое облако. Они не встретятся с семьями друг друга, по крайней мере, не так. Феликс никогда не попросит Ханну рассказать стрёмные истории из их с Чаном детства. Такого рода взаимодействие предназначены для значимых людей; Чан должен быть его другом и, возможно, наставником. Ничего больше. И если кто-то из их семей узнает, всё будет разрушено. Их семьи будут в ярости, особенно семья Феликса. И хуже всего то, что они будут правы.   — В любом случае, — через мгновение говорит Феликс, — я не думаю, что тебе стоит называть себя черновиком. Твоих брата с сестрой пригласили на VidCon? Я так не думаю.    Чан смеётся. — Я знаю. Но моя жизнь немного дурацкая по сравнению с их.   — Ты всё ещё зарабатываешь на жизнь, и ты всё ещё счастлив, верно? — спрашивает Феликс. Чан кивает. — Так что в этом нет ничего дурацкого, — он закидывает в рот последний кусок своего буррито. — Я думаю, ты живёшь мечтой многих людей.   Чан медленно кивает. — Да, наверное, да, — говорит он, глядя на Феликса напряжённым и нечитаемым выражением лица. — Спасибо, — говорит он. — Серьёзно.   Феликс улыбается в ответ. — Я имею в виду, что это всё правда, — отвечает он, драматически взмахнув рукой.   Они оба немного устали или, может быть, просто вымотались от умственной нагрузки этого разговора, так что остальная часть ужина проходит относительно тихо. Закончив, они вместе принимают душ, обмениваются нежными поцелуями, а затем двигаются в сторону постели. Чан задерживается в ванной, чтобы пописать, а Феликс сидит на краю кровати и ждёт, вытирая волосы полотенцем.   Его взгляд падает на книгу, лежащую обложкой вниз и раскрытую на тумбочке Чана. Корешок немного заломан, и Феликс вздыхает. Он пытался заставить Чана пользоваться закладками, даже если это просто какой-то лист бумаги или старая квитанция. Он видит чистый листок на столе рядом и улыбается; ясно, Чан пытался, но, должно быть, забыл, когда в последний раз откладывал книгу. Феликс берёт книгу, осторожно просовывая палец между страницами, чтобы не потерять место, где Чан остановился, а затем берёт лист бумаги.   Только это не просто бумага. Это фотография. Феликс опускает книгу обратно так же, как и взял, ощупывая кончиками пальцев гладкую поверхность фотографии. Он слишком поздно задумывается над тем, было ли это личным; он переворачивает её, и там Чан, выглядящий намного моложе, в полном костюме и при галстуке. Рядом с ним красивая женщина, которую Феликс не узнаёт. На ней свадебное платье. Чан целует её в щёку.   Холодный страх омывает кожу Феликса и заставляет её заколоть; смятение клубится в его животе, пока он не чувствует себя так, словно находится на лодке, затерянной во время шторма. Должно быть какое-то объяснение — почему Чан не упомянул её, почему у него до сих пор есть фото, почему, почему, почему — верно? Это не может быть так, как выглядит, потому что если это так, как выглядит — Феликс чувствует себя отвратительно. Трахаться с парнем, который намного старше его, это одно, но с тем, кто ещё и женат ? Это совсем другая ситуация.    — Ликс? — Феликс понимает, что просто сидел там, застыв от шока. Он чувствует, как кровать прогибается позади него. — Что ты... о.   Феликс поворачивается, молясь, чтобы его голос оставался ровным, стараясь говорить тихо и непринуждённо, хотя всё, чего он хочет, это кричать. Он держит фотографию. — Кто это? — спрашивает он. Выходит хрипло, почти шёпотом.   — А… — Чан усаживается на матрас, скрестив ноги перед собой. — Я знал, что в конце концов мне придется поднять эту тему. Я просто... не знал, как.   — Скажи мне, что это не то, о чем я думаю, — умоляет Феликс.   — Это не так, — сразу же говорит Чан. Он протягивает руку, и Феликс отдает ему фото. Ему не нравится то, как Чан смотрит на неё, тёплым и полным любви взглядом, а вокруг этого удушая, как тяжелое одеяло, грусть. — Это... это Сана. Моя покойная жена.   Сердце Феликса падает на самое дно, когда его страх и гнев рассеиваются, но сменяются виной и сочувствием. — О, — выдавливает он. — Мне... мне так жаль.   — Всё в порядке, — говорит Чан. Он всё ещё смотрит на фотографию, на Сану. — Ты не знал. Я должен был сказать тебе... уже какое-то время назад, — он вздыхает, громко и глубоко. — Она... она была на год старше меня. Мы познакомились, когда были ещё подростками. Мы были в одном классе математики, и мы так это ненавидели. Я пригласил её на свидание в последний год её учебы в школе, и мы оставались вместе в университете. Когда мы закончили школу и у нас была стабильная работа, мы стали жить вместе, и тогда я сделал предложение. Она сказала "да".   — Она умерла, когда ей было двадцать семь, а мне двадцать шесть. Мы были женаты всего около двух лет. У неё... было генетическое заболевание крови, повышающее вероятность образования тромбов, а мы просто... мы не знали. Мы не знали, а у нее случился инсульт, вот и всё, — Чан поднимает взгляд, и его глаза остекленели от слёз. — Это произошло днём. Я был на работе, у меня тогда была дерьмовая маленькая офисная работа. В тот день она осталась дома, потому что плохо себя чувствовала. Она просто... проснулась с головной болью и головокружением. Мы думали, что это был просто день плохой или, может, простуда. Когда я пришел домой, она уже умерла.   — Чан, — Феликс не знает, что сказать. Он протягивает ему руку, и Чан берёт её. — Мне так жаль.   Чан пожимает плечами. — Я имею в виду, мы ничего не могли сделать. Это было просто... просто нам не повезло, — он сжимает руку Феликса. — Она была любовью всей моей жизни, понимаешь? И я скучаю по ней каждый день. Я думал, когда она умерла, что никогда больше не буду счастлив. Я определенно думал, что никогда больше не буду ни с кем. Я думал, что это всё.   Он наклоняет голову. — Но потом ты появился. И знаешь, первым твоим видео, которое я увидел, был твой кавер на песню Фрэнки Валли "Can't Take My Eyes Off You", которую, как я знаю, ты перепел, потому что она была популярна в тиктоке, но... это была её любимая песня. И я думаю, что это было, как... я не знаю... будто я чувствовал, что она сказала мне, что я должен жить снова. Сначала я подумал, что это просто такое милое совпадение, что кто-то с общим прошлым оказался тем, кто сделал кавер на эту песню, но теперь... я не знаю. Думаю, это значит немного больше.   Брови Феликса хмурятся, несмотря на то, как сильно он пытается сохранить спокойное выражение лица. Это боль Чана, а не его, но она всё равно трогает его. — Это правда очень мило, — говорит он.   Чан улыбается. Он откладывает фотографию в сторону и снова поворачивается к Феликсу. — Это как-то глупо, — говорит он. — Прошло почти десять лет. Я имею в виду, что мне потребовалось около пяти лет, прежде чем я снова почувствовал, что могу улыбаться по-настоящему. Я даже... я имею в виду, какое-то время было ужасно плохо, понимаешь? Но я должен был остаться. Лукасу было всего семнадцать, он ещё учился в старшей школе. Просто я был так молод. Я бы хотел, чтобы я смог двигаться дальше раньше, но я... я просто не мог.   Феликс хмурится. — Ты был очень молод и испытал то, что никто, особенно в этом возрасте, никогда не должен был испытать, — отмечает он. — Это не твоя вина.   Чан кивает. — Ага, — он делает паузу. — В любом случае, я думаю, это всё, чтобы сказать спасибо. Потому что, несмотря на то, что я нашёл способ снова быть счастливым, и хотя я был доволен, я не думал, что когда-либо в моей жизни снова будет кто-то в этом смысле. Как бы... нестандартно или быстро. Но потом пришёл ты. Теперь мне легче, когда ты здесь. И даже ночью, когда я один, мне легче просто знать, что ты где-то существуешь. Ты показал мне, что мне не нужно проводить остаток жизни в одиночестве. Так что спасибо тебе.   — Я делал это не специально, — смущенно бормочет Феликс, и Чан весело смеётся и притягивает его к себе в объятья.   — Я знаю, — мягко говорит он. — Это лучшая часть в этой истории, — он вздыхает. — Горе — это такая странная вещь. В одну секунду ты уверен, что сделал всё возможное, а в следующую — что-то снова изменилось, без чьего-либо намерения, без твоего разрешения. Всё становится лучше само собой, — он выдыхает легкий смешок. — Полагаю, именно поэтому существует надежда, верно?   — Ага, — Феликс крепко цепляется за него. Он чувствует себя таким глупым сейчас; все его волнения просто ничтожны перед лицом такого уничтожающего горя. Как он мог рассказывать Чану о своих мелких проблемах, когда тот прошёл через что-то подобное? Феликс не может просить Чана перевернуть всю его жизнь с ног на голову только ради него. Он не может ни о чём попросить Чана. — Прости за... подглядывание, я правда не хотел. Я... я думал, ты используешь её как закладку, только ты оставил книгу открытой...   Чан смеётся. — О, всё в порядке. Ты не специально. Ты же не рылся в моих ящиках или что-то типа того, — он отстраняется, убирая волосы со лба Феликса. — А даже если бы и да, не думаю, что это имело бы значение. Это был единственный большой секрет, который я хранил. Мне больше нечего скрывать.   Кроме меня, думает Феликс. Тебе больше нечего скрывать, кроме меня.  

☼ ☼ ☼

На следующее утро Феликс просыпается первым. Он смотрит на Чана, его конечности беспорядочно разбросаны по кровати, волосы взлохмачены и вьются от того, как они высохли за ночь, очертания его лица едва различимы в тусклом свете. Феликс встаёт с кровати и, дрожа, пробирается по паркетной доске в ванную. Погода становится холоднее, и хотя в доме Чана тепло, кости чувствуют это даже в помещении.   Может быть, я старею, думает Феликс, спуская воду в унитазе и моя руки. Это заставляет его усмехнуться.   Когда он возвращается в постель, Чан шевелится. Его глаза находят Феликса, когда он снова залезает под одеяло. — Привет, — шепчет он.   — Привет, — отвечает Феликс.   Чан тянется к подбородку Феликса, проводя большим пальцем по его коже. — Прости, — говорит он, — что не рассказал тебе о Сане раньше. Я не хотел тебя пугать.   Феликс качает головой. — Все хорошо. Об этом трудно говорить, — Чан мычит. — Но у меня есть вопрос.   — Конечно.   — Если ты... если ты начал встречаться с Саной, когда был ещё подростком, то ты когда-нибудь, гм, с другим парнем? До меня? — Феликс чувствует себя неловко. Дело не в том, что он подвергает сомнению выбор Чана или его принадлежность, просто кажется, что Чан точно знает, что делает в постели, и Феликс не думает, что хоть какое количество порно может научить этому. И он не совсем уверен, как спросить Чана как ты так хорошо трахаешься, не становясь грубым.    Чан усмехается. — У меня был очень несерьёзный бойфренд, когда я был немного моложе, — говорит он. — А потом, я не знаю, несколько лет назад я попытался вернуться к свиданиям. Я встречался со всеми, кто мне был интересен — пол для меня не имеет особого значения, — но это было ненадолго. Не было никакой связи, и всегда надвигалось давление обязательств, понимаешь? Встречаться с людьми старше тридцати пугает. Все хотят кольцо, и я просто пытался во всём разобраться. Это того не стоило, поэтому я прекратил.   — О, — говорит Феликс, кивая. — Я имею в виду... не то чтобы это имело для меня значение. Мне было просто любопытно, потому что, эм, похоже, у тебя была практика.   Чан снова смеётся, на этот раз громко и всем телом. — Тогда приму это за комплимент.   — Угу, — соглашается Феликс, ухмыляясь. Он наклоняется, чтобы поцеловать Чана, быстро и целомудренно. — Эй, у тебя всё есть для Завтрака Перед Тяжёлым Разговором? Я думаю, мы заслужили награду за те тяжёлые разговоры, которые у нас были.   — Думаю, да, — говорит Чан, кивая. — И я полностью согласен, — словно по сигналу, у него урчит в животе. — И мой живот тоже, — добавляет он, хихикая. — Давай посмотрим, что мы сможем найти.   Феликс варит им кофе (почти чёрный для Чана и много сахара и сливок для Феликса), пока Чан готовит. Краем глаза он наблюдает за старшим, ожидая, пока закипит вода. Теперь всё прояснилось: почему Чан кажется таким одиноким, почему кажется, что Феликс не совсем его понимает. Но теперь он понимает его или, по крайней мере, почти уверен, что понимает. В его груди сидит тяжёлая боль, которую он не знает, как назвать. Это похоже на желание, и в то же время это похоже на отчаяние. И к этому без его разрешения примешивается надежда.   О боже, думает Феликс, осознание ударило его так сильно, что он чуть не споткнулся на пути к их кружкам. О боже. Я влюбился.   Он сжимает челюсти, наливая кофе, пытаясь сосредоточиться на том, чтобы ничего не пролить. Но внутри него бушуют мысли. Конечно, со всеми видами любви приходит сладкая эйфория, но она тонет в его страхе и осознании того, что Чан никогда не сможет полюбить его в ответ.   Он жалеет, что не подумал об этом позже, позже сегодня, после того, как Чан высадит его, где он сможет все выложить и спокойно обдумать. А сейчас всё, что он может сделать, это попытаться скрыть, как сильно трясутся его руки, когда он несёт их полные кофе кружки к столу, когда он достаёт посуду и расставляет её, когда он поворачивается и спрашивает: — Нужна помощь?   Чан бросает на него взгляд, благодарно улыбаясь. — Нет, спасибо, — говорит он, и Феликсу становится больно.   Как бы он ни старался вести себя нормально, Феликс мало что может сделать против собственного сердца. Я люблю тебя, думает он, наблюдая, как Чан режет сосиски на маленькие кусочки. Я люблю тебя, думает он, когда Чан садится на своё место и довольно вздыхает при виде своего кофе. Я люблю тебя. Может, если Феликс хорошенько подумает, Чан поймёт.   — Просто идеально, — говорит Чан, указывая на кружку кофе. — Ты хорошо меня знаешь.   Феликс улыбается. Я люблю тебя. — Надеюсь на это, — говорит он. — Я рад, что понял это правильно.   — Итак, какие у нас планы на сегодня? — спрашивает Чан.   Феликс пожимает плечами. — Кажется, это хороший день, чтобы ничего не делать.   — Полностью согласен, — говорит Чан, кивая. — Хочешь посмотреть какую-нибудь хреновую драму?   — О, под "ничего" я имел в виду ничего, кроме того, чтобы сразу же вернуться в постель после того, как мы поедим, — говорит Феликс.    Чан подозрительно смотрит на него поверх края кружки. — Похоже, у тебя все-таки есть повестка дня.   Феликс лукаво улыбается ему. — Может быть. Или мы можем просто обниматься, я гибкий в планах, — и он не просто говорит это, чтобы быть милым — он на самом деле просто хочет быть рядом с Чаном. Ему всё равно, каким образом.   Но Чан только смеётся. — Нет, так говорят о великих умах, мыслящих одинаково и всё такое, — говорит он. — Поэтому я говорю трахаться, а потом обниматься. Мы можем делать всё это. Хм?   — Ага, — хихикает Феликс, гоняя вилкой кусочек яйца по тарелке.   Поэтому они оставляют свою посуду в раковине и делают именно это. Феликс залезает под одеяло, а Чан бежит в ванную и приводит в порядок ещё пару вещей. Несколько мгновений спустя он плюхается в кровать рядом с Феликсом, наклоняется ближе и целует Феликса в челюсть.   Это почти невыносимо. Феликс вдыхает его запах землистой ванили, которая теперь для него значит Чан, проводя пальцами по сильным мышцам его рук, немного втягивая подбородок, так что у Чана нет другого выбора, кроме как поцеловать его в губы. И Чан целует его. И Феликсу больно.    — Детка, ты делаешь мне больно, — шепчет Чан, тряся его руку, и Феликс понимает, что вонзил пальцы так сильно, что едва чувствует их кончики, вцепился, сам того не желая, потому что не хочет отпускать его.   — Прости, — бормочет Феликс, быстро отпуская его. — Я не осознавал.   — Всё в порядке, — успокаивает Чан. — Ты хочешь, чтобы я был рядом. Я могу быть рядом, — он целует Феликса в лоб, обвивая одной рукой его талию. — Я никуда не уйду.   Это неправда, хочет сказать Феликс. Но вместо этого он позволяет Чану душить его поцелуями, дарить ему столько нежности, что он тонет в ней. Это не имеет значения. Феликс не думает, что ему этого когда-либо будет достаточно. Он кладёт руку на плечо Чана, слегка почесывая ногтями его спину, в то время как Чан оставляет засос на его груди. Одна его нога перекинута через обе ноги Феликса.   — Чан, — задыхаясь, произносит Феликс. — Боже мой, Чан.   Чан распутывает их конечности, приподнимается и ложится сверху на Феликса, раздвигая ноги, чтобы сесть между его. Он проводит руками по животу Феликса, беря в руки подол его футболки и задирая её. Феликс помогает, немного приподнявшись, чтобы Чан мог раздеть его. Далее идут его шорты и нижнее бельё. Чан делает это честно, сразу после этого стаскивая с себя свои футболку и шорты с нижним бельём, и тогда они оба раздетые, кожа касается кожи. Феликс смотрит на Чана, наблюдает, как тот проводит рукой по бедру, наблюдает, как он поднимает взгляд, видит, что Феликс смотрит, и улыбается.    — Подашь мне смазку? — спрашивает он, кивая на бутылку, которую оставил у подушки.   Феликс шарит вокруг, бросая Чану, который легко ловит. Чан открывает крышку, смазывает пальцы и прижимает один ко входу Феликса. Он склоняется над телом младшего, нежно целует его живот, вводя палец внутрь. Он смотрит на Феликса, двигая пальцем медленно, чтобы Феликс не сошёл с ума слишком быстро. Феликс проводит рукой по волосам Чана, пальцы путаются в его мягких кудрях. Чан мычит, закрывая глаза и подаваясь навстречу прикосновениям Феликса.    Что-то кажется другим, и Феликс не уверен, что это всё только в его голове. Чан прислоняется щекой к его животу и двигает сначала одним пальцем, потом двумя, потом тремя, внутрь и наружу Феликса, растягивая его умелыми руками. Это почти то же самое, но воздух кажется другим. Между ними висит что-то более тяжёлое, более хрупкое. Свободной рукой Чан вырисовывывает непонятные узоры на коже Феликса. Близость обыденности кажется головокружительной.   Чан перестраивается, складываясь пополам и целуя головку члена Феликса. Тот крепче сжимает волосы старшего, и Чан воспринимает это как согласие, опускаясь на член Феликса, добавляя мизинец к трём другим пальцам. Феликс задыхается и стонет, стараясь не толкаться бёдрами Чану в рот, и дрожит, когда тот находит его простату.   Как только он понимает, что достаточно растянут, чтобы принять член Чана, он отталкивает его. — Блять, остановись, остановись, или я кончу, — выдыхает он. — Я не хочу пока кончать, остановись.   Чан соглашается, отпуская его и садясь на пятки, ища бутылку со смазкой, которая затерялась в смятом одеяле. — Я мог бы просто заставить тебя кончить ещё раз, — говорит он, но Феликс качает головой.   — Слишком сонный для этого, — отвечает он, и Чан кивает.    Вместо этого Чан смазывает свой член и легко входит в Феликса, до упора, пока их тела не прижимаются друг к другу. Чан раздвигает ноги так, что его колени оказываются по обе стороны от задницы Феликса; Феликс подтягивает колени и сцепляет лодыжки за спиной Чана, когда тот наклоняется вперёд и наваливается прямо на Феликса, прижавшись носом к его шее и одной рукой держась за его затылок. Феликс тихо стонет, одной рукой нащупывая щеку Чана.   — Хорошо? — спрашивает Чан.   — Хорошо, — мечтательно отвечает Феликс.   Чан двигает бёдрами, одним медленным, плавным движением, и Феликса трясёт, удовольствие разливается по его телу, от чего кожа становится горячей, а в глазах щиплят непролитые слёзы. Чан глубоко внутри него, и всё, на что Феликс способен, это прерывисто стонать, пока Чан продолжает вот так втрахиваться в него.   Чан немного приподнимает голову, чтобы поцеловать Феликса, и младший берёт его за челюсть обеими руками и держит так, жадно целуя и скуля в рот Чана.    — Блять, детка, — бормочет Чан, сталкивая их лбами, когда они на мгновение отстраняются. — Так нетерпелив сегодня, в чём дело?   — Хочу тебя, папочка, — жалобно отвечает Феликс. — Я всегда хочу тебя.   — Но я здесь, — говорит Чан. — У тебя уже есть я.   — Я знаю, — шепчет Феликс и снова целует его, прежде чем успевает сказать какую-нибудь глупость, типа этого недостаточно, или я хочу тебя, но не так, или я хочу тебя так, как не должен хотеть тебя, как я никогда не собирался хотеть тебя, я люблю тебя и хочу, чтобы ты тоже любил меня — всё это правда, и всё убийственно. Потому что в том-то и дело, что в тот момент, когда это становится чем-то большим, чем просто перепихон, всё кончено. И Феликс не хочет, чтобы это закончилось; он не хочет, чтобы это когда-нибудь закончилось, он хочет продолжать притворяться, потому что он не знает, что будет делать, когда это закончится.   Я люблю тебя, думает он, целуя Чана отчаяно, грязно и горячо. Чан позволяет ему, просто продолжая трахать, вращая бёдрами, пока мозг Феликса не остановится, пока ему больше не придётся думать ни о чём, потому что он просто не может, у него нет места для этого в голове.   Солнце поднимается выше в небе за тёмными шторами, отбрасывая ослепительные линии света на пол и кровать через щели. Комната полна теплом и своей тишиной. Чан держит Феликса близко к своему телу, даже когда они все вспотели, даже когда член Феликса размазывает предэякулят по его животу.   — Детка, — выдыхает Чан. — Так чертовски хорошо.   — Папочка, — хнычет в ответ Феликс. Даже всего месяц или два назад он бы посмеялся над мыслью, что медленный, ленивый секс доведёт его до такого состояния, заставит чувствовать что-то иное, кроме лёгкой скуки. Феликс из января закатил бы глаза на это.   Но так много изменилось с тех пор.    Чан ещё раз целует его в челюсть, а затем немного приподнимается, чтобы у него было больше места для движений. Он тянется к члену Феликса, и младший вздрагивает, когда он берёт его в руку, надрачивая в такт своми толчкам и постепенно ускоряясь, а затем снова опускаясь, чтобы Феликс не перевозбудился. Это так хорошо — Чан теперь так хорошо знает его тело, знает признаки того, что удовольствие начинает превращаться в дискомфорт, и смягчается, ожидая, пока Феликс снова расслабится на матрасе, прежде чем снова набрать темп.   — Красивый, детка, — нежно говорит Чан, и Феликс стонет. — Ты такой красивый.   — Я... я... — пытается Феликс, он пытается заговорить, но это трудно, когда Чан убаюкивает его до своего рода ступора, полного похоти. — Папочка, я сейчас кончу, — слова выходят неуверенными, слоги едва вписываются в его дыхание.   Чан в ответ с улыбкой прикладывает большой палец к щели на его головке. Не особо сильно, как думает Феликс, и это единственное, что выдает усталость старшего. — Собираешься кончить? — повторяет он. — Дай мне увидеть, детка.   Феликс задыхается, толкаясь бёдрами в кулак Чана, и кончает с тихим всхлипом, беспомощно наблюдая, как его член изливает липкую белую жидкость на красивые пальцы Чана, как это капает на его живот и смешивается с блестящей лужицей преэякулята, которая там собралась. Чан снова дразнит щель на головке и имеет наглость рассмеяться, когда из-за давления часть жидкости попадает Феликсу на грудь.   — Как буквально брызгаешь, — бормочет Чан, явно довольный. Феликс только судорожно стонет, когда его оргазм стихает, и он чувствует себя слабым и разбитым, конечности отказываются работать и очень неустойчивы.   Теперь Чан снова наклоняется, несмотря на то, что Феликс в полном беспорядке. Он прижимается языком к капле спермы на груди Феликса и слизывает её, продолжая трахать его, теперь ещё сильнее, гонясь за собственным освобождением. Его губы и язык так приятно касаются кожи Феликса, что это почти отвлекает его от легкого дискомфорта из-за чрезмерной стимуляции.   — Папочка, — бормочет Феликс, пальцы ног сгибаются от того, как Чан все еще бьет его по простате. — Папочка, папочка, мне больно.   — Я скоро, — бормочет Чан, прижимаясь к груди Феликса, — правда, детка...   Феликс тихо и удивлённо стонет, чувствуя, как член Чана дёргается внутри, заливая его влажным жаром. Чан задыхается от стонов, неглубоко вталкивая и вынимая член, переживая оргазм, обжигая кожу Феликса горячим дыханием.    Чан выходит, как только приходит в себя, опуская вес своего тела на Феликса, и младший на самом деле не возражает. Он возражает только против того факта, что чувствует, как из него вытекает сперма Чана, но это тоже может подождать, как он полагает.   Тем не менее, он говорит: — Твои простыни испачкаются.   Чан фыркает. — У меня есть пятновыводитель не просто так.   Это довольно справедливый аргумент, так что Феликс просто мычит и обнимает Чана крепче, потирая его спину.   — Однако ты прав, — через мгновение говорит Чан. — Скоро здесь не будет так комфортно.   Он отстраняется от Феликса, вскарабкивается на ноги и предлагает Феликсу руку, помогая ему подняться. Они снимают постельное, Чан относит его в стиральную машину, пока Феликс идет приводить себя в порядок.   К тому времени, как он снова вышел из ванной, Чан уже почти закончил заправлять свежие простыни. Он взбивает подушки, и морщинка между бровями выдает его — он о чём-то задумался. Феликс, наверное, догадался, о чём.   И на мгновение Феликс смотрит на Чана и видит его в новом свете: тридцатипятилетний Учитель Бан, меланхоличный вдовец, который занимается музыкой, потому что это держит его на плаву. Который всё ещё ищет повод оставаться, потому что у него больше ничего нет, потому что он остался, чтобы его младший брат не потерял его, а потом, когда его брат уже не был таким маленьким, это уже вошло в привычку. Добрый и дружелюбный по натуре, но невероятно одинокий, потому что не знает, что с этим делать.    Но затем он поворачивается и замечает Феликса, и снова становится Чаном Феликса, его Чанни-хёном. Годы тают с его лица с появлением улыбки, которая становится всё больше, когда Феликс улыбается в ответ. Надежда сияет в его глазах, принося с собой яркое тепло. И все эти другие вещи всё ещё там, внутри, но это не он. Они просто часть его.    — Что? — мягко спрашивает Чан, и Феликс понимает, что стоит как вкопанный, в шаге от ванной и пялится на него.   Я люблю тебя, думает Феликс. — Ничего, — вместо этого говорит он, заставляя себя двигаться, подойти к кровати и помочь застегнуть пододеяльник.   — Хорошо, — Чан принимает его ответ, пожимая плечами, и целует его в лоб, когда оказывается достаточно близко, чтобы дотянуться. Он ныряет под одеяло и протягивает руки Феликсу. И Феликсу больно.