Правило неповиновения

Люмин иногда говорит странные вещи. Поначалу Чайльду казалось, что это он не улавливает сути разговора или Путешественнице просто не хватает словарного запаса общего Тейватского языка, вот она и пытается обозвать одни вещи через описание других. Но эта теория достаточно быстро обернулась пеплом – Люмин на его глазах вела беседу с Чжун Ли, пока сам Тарталья пытался придумать, что ответить, чтобы ни Чжун Ли, ни Путешественница не сочли его ещё более подозрительным, чем за него уже говорила его репутация. Неловко вышло. С мастером они гуляют по утрам и беседуют о ритуалах, а с Люмин – переглядываются и откровенно не доверяют друг другу, пропуская в речь немножко язвительных нот. В общем, не стоило в одной компании собирать людей, с которыми он ведёт себя по-разному. И если Чжун Ли говорил странные вещи потому, что они были слишком сложны для Тартальи, только окунувшегося в новую культуру, то Люмин привычными словами озадачивала его. Проще говоря, он её вообще не понимал время от времени. Неудивительно, что Чайльду стало интересно, что с ней не так. Ничего плохого не случится, если он заставит её разболать все свои тайны. Ему всегда нравилось выводить других людей на истинные чувства и ещё больше нравилось, когда никто не мог вывести на них самого Чайльда.

***

– От тебя холодно, Предвестник, – говорит Люмин, когда Чжун Ли оставляет их в порту Ли Юэ и просит на сегодня оставить подготовки к церемонии. Между прочим, они посреди места, где десятки людей перекрикиваются и носятся, где на каждом третьем прилавке лежит горячая закуска, где вода отражает белые солнечные лучи и стоит такая духота, что даже лёгкий морской ветер не спасает ситуацию, гоняя меж людьми тёплый воздух. – Девуль, тут так жарко, что можно задохнуться, – он закатывает повыше рукава, оглядывая Люмин. Она сжимает в руках полуночный нефрит, рассматривая его с разных сторон и хмурясь. Быть может, ей кажется, что этот камень недостаточно хорош? – От меня не может быть холодно. Но ей всё равно. Такое ощущение, будто эти слова случайно вырвались из неё, словно ей не нравится, что «от Тартальи холодно», но она слишком вежлива и осторожна с ним, чтобы в этом упрекнуть. Чайльд решает, что ему тоже должно быть всё равно. В конце концов, он не знает, как бы смог исправить то, чего не замечает. Ему вообще не должно хотеться угодить этой девчонке. Зато хотеть её вывести и всё о ней разузнать – исключительно в целях безопасности планов Царицы – он упорно продолжает. Однажды Люмин ночью гуляла по Гавани, по большому мосту, по террасе, о чём Чайльду сообщили Фатуи, которых он приставил в качестве слежки к Путешественнице. Всегда стоит сыграть хотя бы на шаг вперёд – эта девочка знакома с Архонтом Мондштадта, эта девочка явно имеет какое-то отношение к погибшему Мораксу, эта девочка каким-то образом сразила дракона в Логове Ужаса, но и она же у него на глазах споткнулась о ступени витееватой лестницы, ведущей к Банку Снежной, и удивлённо смотрела на руку Тартальи, когда он уверенно вцепился в её предплечье. Сыграть на шаг вперёд, кинуть кость с отметкой повыше, самостоятельно распределить роли, контролировать её действия, не давать ей испортить всё, ради чего он торчит в этой Гавани. Постепенно мысли о том, что её действия могут помешать Царице, становятся разве что не паранойей. Он почти полностью уверен в том, что тайны Путешественницы, которые он – пока что – не раскрыл, имеют немалое значение для их мира в целом и для Фатуи в частности. Всё-таки, она скрывала что-то очень важное, – подсказывало Тарталье шестое чувство. Вот бы не ошибиться и не пойти ва-банк ради пустоты. Он делает вид, что случайно пересёкся с ней в последние часы перед рассветом на пустой улице города, тянет удивлённое «О-о-о», даже для достоверности делает короткий взмах рукой. И лжёт он достаточно хорошо, чтобы любой другой поверил, но Люмин смотрит на него не дольше трёх секунд и переводит взгляд обратно к небу. Он и застал её за тем, что она, запрокинув голову, сидела на каменной скамье и внимательно рассматривала недвижимое и неизменное полотно над головой. С ней не было её разговорчивой подружки, и это означало, что у Тартальи был достаточно неплохой шанс поговорить с самой Путешественницей, не отвлекаясь на феечку, которая за Люмин рассказывала почти всё его интересующее. – Что ты делаешь? – бей первым, нападай раньше противника. Люмин всё равно не начнёт разговор. Но она его и поддерживать не особо хочет. – Э-эй, девуля, – он наклоняется над ней и заслоняет своим лицом небо. Она несильно хмурится, и он чувствует противную радость от того, что вызывает у неё чувство, которое в перспективе может вылиться в славную битву. – Тарталья, – констатирует она факт, садясь ровно, но Чайльд не выпрямляется и теперь почти упирается своим лбом в её. – Убери свое лицо, – просит она, отвернувшись и совсем слабо толкая его в щёку пальцами, просто чтобы задать направление повороту головы. И он послушно отходит на полшага, продолжая ощущать на своей скуле эфемерное прикосновение, будто она оставила на ней бархатистый отпечаток. – Ты что-то хотел от меня? – Мне ничего от тебя не нужно, принцесса. Просто вышел прогуляться, просто на тебя наткнулся. – И как тебе простая прогулка посреди ночи? – Я первый хотел задать этот вопрос. – Я не хотела задать, я спрашиваю: как тебе прогулка? – она на короткое мгновение поднимает глаза к звёздам, строит извиняющееся выражение лица и снова смотрит перед собой – на приземлённые постройки, на камень под ногами, на деревья с жёлтой листвой, укрытые ночной тьмой. – Спасибо, что интересуешься. Всё замечательно, а теперь у меня ещё и спутница появилась, – на слове «спутница» Люмин складывает ладони вместе и переплетает свои пальцы. – Сегодня я на редкость везуч. Она не отвечает слишком долго для Тартальи, ожидающего скорейшего скрытого оскорбления, он даже думает, что готов пойти на большее, чтобы заставить Люмин вскрикнуть от злости, подскочить, указать на него пальцем и прошипеть его прозвище в лицо. – Я не твоя спутница, Предвестник, – хмуро отвечает она, но совсем без угрозы. Это больше похоже на задумчивость о чем-то неприятном. Тарталье не противно от самого себя. Ему хочется надавить на это, хочется разворошить, хочется найти самое болючее место Люмин и сжать его, медленно пуская кровь, скребсти по краям, обдирать кожу, заставляя громко говорить, кричать и просить. Тарталья хочет увидеть, как она попросит его остановиться. – Так это всё меняет, девчуля! – он улыбается, кладя ладонь на её ничем не скрытое от прохладной ночи плечо. Под пальцами холодно. Он впервые так долго задерживает прикосновение на ней. – И кто тогда твой спутник? Чья ты? Кому принадлежишь? Чайльду мало того, что она дёргает плечом, мало того, что она не может вырваться, когда он сильно сжимает пальцы. И даже когда он уверен, что ей больно и что на её голом плече обязательно останется след от его руки, он продолжает сжимать. Ему придётся выжать из неё слова, которые так хочется услышать. – Если ты так и продолжишь молчать, я могу счесть это за согласие, – он тут же кладёт вторую руку на ее колено, прижимая за ногу к скамье и уже не позволяя подняться. – Твой милый спутник наверняка расстроится, когда увидит на тебе чужие отметины. Но всё идёт не по плану, как это обычно бывает с Путешественницей. Её рука оказывается сильнее, чем он предполагал. Её стихия оказывается не той, о какой он думал. Мягкий ветер, ползающий у ног, в мгновение превращается в острый холодный порыв, который буквально отрывает руки Тартальи от неё, и Предвестник замечает, как она жмурится от боли, отодвигаясь, а после и поднимаясь на ноги. И он совсем скоро чувствует будоражащую опасность, сконцентрированную на острие меча, который Люмин направила в сторону его горла. У ближайшей стены слышатся шаги – они оба знают, что Фатуи не позволят ей лишить Чайльда жизни. – Как думаешь, насколько это дурной знак? – она кивает на меч, и вокруг неё некрасиво воет ветер, противным звуком пробираясь к Чайльду в голову. – Для меня любая битва только в радость, – он улыбается, на его поясе сверкает глаз бога, и он готов прямо сейчас призвать клинки и вонзить их в её тело. – Знаешь... – она никогда не смотрела ему в глаза так долго, и Люмин становится просто не по себе. Было ли от него мерзко? Не более, чем обычно. Она видит, как он заставляет себя улыбаться сейчас, как и когда заставлял себя крепче сжимать на ней пальцы. Он выглядит лживо. Что, не смог придумать другого способа что-то из неё выжать? – Иногда бывает так, что правда оказывается не настолько важной, чтобы её нужно было ото всех прятать. Он коротко смеётся ради приличия, Люмин убирает меч, который через пару мгновений исчезает за ее спиной. Люмин не жалко его и тем более не жалко себя. Эта встреча неправдивая от начала и до конца, поэтому нет смысла её запоминать и нет смысла о ней думать потом. Но она думает, когда смотрит в зеркало на свои руки. Она спит, не переворачиваясь на правую сторону, незаметно для себя поводит плечом во время бесед с разными людьми, встречающимися в Ли Юэ. И зачем-то инстинктивно прикрывает ладонью синяк на плече, когда идёт по оживленной Гавани, когда видит в толпе рыжую макушку и когда гуляет по террасе с Нин Гуан, словно кто-то, кроме Люмин, Чайльда и какого-нибудь гнусного рядового Фатуи, знает о причине происхождения этого пятна. Словно она никогда раньше не возвращалась с ежедневных заданий с кучей ссадин, порезов и синяков. Она слишком много совершенно не нужного значения придаёт всему этому. Хуже только то, что Тарталья продолжает насмешливо на неё смотреть, даже когда синяк сходит, и всё, что от него остаётся – противные воспоминания. В принципе, Люмин не особо располагало иметь на себе напоминание о человеке, которому она не спешила доверять. Этот гнусный Предвестник зачем-то к ней липнет, зачем-то давит на нервы своим присутствием, а когда вынужден отлучаться – Люмин замечает за собой слежку. Злодей, который не собирается злодействовать, – мелькает в её памяти. В таком случае, она героиня, которая не собирается геройствовать. Один-один. Зато лжецы и хранители тайн из них из обоих получаются великолепные.

***

Она возвращается из похода на Драконий хребет. Стоило бы заночевать в Городе свободы – к вечеру она была на северо-западной стороне горы. Но что-то дёрнуло её быстрее вернуться в уже ставшие привычными каменные земли. И хотя бы до Ваншу она добирается не к утру, хотя ей даже капельку неловко посреди ночи просить комнату у полусонной хозяйки постоялого двора. Та уставшим голосом жалуется на Фатуи, которые стали постоянно шататься в окрестностях, на монстров, которые никуда не деваются, сколько бы их лагерей ни зачистили, Люмин обещает разобраться с ними утром, а Верр Голдет как будто забывает взять с неё деньги за комнату. Такая идиллия устраивает Люмин. Путешествия от региона к региону, просьбы обычных людей, выполнить которые ей по плечу, схватки с монстрами, уступающими ей многократно в силе и мастерстве, случайные ранения, не несущие угрозы для жизни, древние механизмы, заросшие мхом руины... И никаких мёртвых Богов, древних Церемоний, требующих строгого идеала, никаких Фатуи с противными Предвестниками, никаких проблем, за исключением того, что рядом не ощущается присутствие брата. И то, иногда ей легко проверить в то, что Итэр может объявиться в ту же секунду, сказать, что немного отстал, отвлекшись на завораживающие пейзажи нового мира, будто бы и не было всех этих лет порознь. А иногда во всё это лишь хотелось верить до ноющей под рёбрами боли, пока мир вокруг монотонно крошился. Паймон затихла и исчезла ещё перед подъёмом на Хребет, так что коротать путь до постоялого двора Люмин пришлось уходом в собственные мысли, что со временем вылилось в не замеченную стрелу, выпущенную хиличурлом с белой шерстью. Закончилась эта заминка быстро: одной неглубокой раной на плече и одним стёртым под чистую лагерем монстров. Она провела рукой по засохшим кровяным следам, и на неё мигом навалилась огромная усталость, не позволившая ступить дальше кровати ни на шаг. Она и так с раннего утра предыдущего дня была на ногах и в давящем на сердце одиночестве, когда Паймон с обидой взглянула на неё: Люмин ведь знает, что Паймон не любит Драконий Хребет! В памяти вдруг всплыли мысли о новых лагерях монстров недалеко от Ваншу, о рекрутах Фатуи, одни из которых просто вершили свои подлые злодеяния, а вторые следили за её перемещениями по приказу Тартальи. Нельзя было что ли окликнуть её? Предупредить? Тогда бы она не мучилась сейчас с плечом, на которое нельзя перевернуться во сне. Ещё одно доказательство того, что Фатуи холоднокровные, бессердечные злодеи. Казалось бы, они столько времени находятся рядом, считай, уже почти что коллеги: она не убивает их, они – её, и все они вместе держат Чайльда в курсе её дел. Но пусть всё это будет потом, завтра, когда она выспится и хорошо отдохнёт.